11. Калиморн

      Барабаны.       Они били с самого рассвета: глухо, мерно, как сердцебиение самой земли. Звук прокатывался по деревне волнами, просачивался сквозь стены пещеры, вибрировал в костях.       Жители в ярких расшитых рубахах и венках стекались к поляне. Она пылала факелами и жаровнями, будто пытаясь отогнать ночь, что еще не успела отступить. Над кострами плясали тени, длинные и текучие, сплетались с дымом в причудливые узоры. Стряпухи разливали густую похлебку, от которой шел пар столбом, Эйрик орудовал ножом у коптильни, а жрецы заняли торжественное место на помосте. В воздухе витал запах жареного мяса, пряных трав и сладкого меда. Смех, стук кружек, свист. Кто-то уже затянул песню — веселую, с прихлопыванием ладонями по бедрам. Девушки с венками из клевера кружились, подхватывая друг друга за руки, их юбки взмывали вверх, открывая босые ноги.       Радость была густой, почти осязаемой. Она наполняла каждый уголок поляны, вливалась в легкие с каждым вдохом. Калиморн — это праздник урожая, праздник жизни, что продолжается наперекор холоду и тьме. Это день, когда боги смотрят на людей не с гневом, а с благосклонностью. Это день, когда даже самые суровые лица смягчаются улыбкой.       Но Астрид стояла у края толпы, держа в руках деревянную тарелку. Радость вокруг казалась слишком громкой, почти неестественной — будто жители пытались перекричать собственный страх, заглушить его барабанами и смехом. Долговязый паренек — тот самый, что коптил мясо всю ночь, с красными от дыма глазами и сажей на щеках — сунул ей особенно большой кусок вырезки и кружку медовухи. Он улыбался широко, по-мальчишески, и на миг Астрид почти поверила, что сегодня — просто праздник. Она поблагодарила, подняла кружку к губам.       Запах дыма и терпкого меда ударил в нос. Когда-то этот запах означал праздник. Беззаботность. Сану, смеющуюся у костра, с венком из васильков на голове. Сана пела громче всех, подбрасывала зерно в воздух и ловила его ртом, смеялась так заливисто, что у Астрид начинал болеть живот от совместного хохота.       Теперь он означал только одно: это может быть последний день, когда она топчет эту землю. Астрид сделала глоток. Медовуха обожгла горло, но ни капли не согрела. Вокруг все плясали, пели, обнимались — праздновали. А она стояла, будто за невидимой стеной, и смотрела на это веселье со стороны.       Она огляделась. Где-то в этой толпе бродила Эллен. Где-то были те, кто собирался ночью у ее дома. А где-то притаился Отар, ждущий момента, чтобы…       Нет.       Она зажмурилась, заставляя себя не думать. Хотя бы сейчас. Хотя бы час. Но мысли цеплялись, как корни деревьев за ноги в лесу.       Барабаны били громче.       — Тихо поле дышит пеплом, сухо стонет старый лен, — послышался сильный женский голос в самой гуще людей.       Веселая суета оборвалась. Смех затих. Даже дети перестали бегать между взрослыми. Все замерли, словно по команде.       — Солнце катится под землю — значит, круг наш завершен, — ей ответил унисон голосов.       Люди начали медленно подниматься с мест, отставляя чашки и тарелки, подхватывая своих родных за руки. Движения стали плавными, почти ритуальными. Веселье не исчезло, оно просто сменило форму, стало торжественным, глубоким. Нельзя было оставаться в стороне. Астрид на миг подняла голову. Сквозь пляшущие языки пламени, сквозь дым и толпу она мгновенно нашла нового жреца. Он стоял на помосте, неподвижный, как изваяние. Маска-олень смотрела прямо на нее.       И в этот миг…       Тишина.       Не постепенное затихание, а резкий обрыв звука, будто кто-то накрыл мир тяжелым одеялом. Больше не было барабанов, шумной хмельной толпы, оглушительных песен и ярких языков пламени. Даже треск костров смолк. Осталось только биение ее собственного сердца. Громкое, влажное, стучащее где-то в горле. Мир сжался до одной точки: взгляд жреца, пустой и всевидящий одновременно. Жрец медленно кивнул.       И звуки вернулись лавиной.       Крики, топот, песня.       Кто-то схватил ее за запястье и потащил к растущему хороводу. Толпа подхватила, закружила. Астрид едва успела закинуть руки на плечи соседок и впервые взглянула в лицо той, кто так смело втянул ее в самую гущу. Это была Эллен. Она улыбалась, однако глаза ее оставались серьезными и сосредоточенными. В волосах у нее запутались сосновые иглы, на щеке красовалась полоска сажи. Она выглядела как все остальные — как обычная жительница, празднующая Калиморн.       — Мы не просим, мы не плачем, мы приносим как должны, — подхватили жители песню.       Хоровод закружился быстрее. Ноги сами пошли в такт, тела качались в унисон. Эллен наклонилась чуть ближе, ее дыхание коснулось уха Астрид.       — Рада, что ты еще жива, — произнесла она.       Эта фраза казалась совсем безобидной, будто бы не было нужды прикрывать ее чужим хором. Девушка нахмурилась и подошла чуть ближе к соседке. Один из сухоцветов на ее венке больно кольнул щеку.       — Пусть возьмут, что им положено, чтоб не сгнить нам до весны!       Эллен крепче сжала руку, и весь хоровод ринулся к центру. Девушки визжали, смеялись — звуки сливались в единый гул, давили на барабанные перепонки. Астрид вдохнула, и в нос ударила смесь: терпкий мед, горький пепел, кислый пот чужих тел.       Толпа напирала со всех сторон. Чье-то плечо впилось в ребра. Чьи-то пальцы сжали запястье так, что кожа онемела. Лица мелькали перед глазами: красные от жара костров, блестящие от пота, искаженные смехом или пением.       Грудь сдавило. Воздуха не хватало.       Надо было только пережить припев.       — Гори, гори — не нам светить, гори, гори — нам дальше жить!       Эллен почти прижалась к уху Астрид, ее губы едва касались кожи.       — Узнала что-то?       Астрид чуть повернулась и еле заметно покачала головой. Хоровод не останавливался, ноги двигались сами, руки держали соседок.       — Сегодня вечером, — бросила она.       — Что взяли — не вернуть, что дали — примут пусть!       — Тогда завтра вечером на том месте, — прошептала Эллен.       Астрид кивнула. Люди начали стремительно отходить назад, разрывая круг, заново выстраивая хоровод. Ноги путались. Голова кружилась.       — Не гляди в лицо огню, не зови по имени… Калиморн идет к концу, а, значит, мы выжили!       — Эллен… — шепотом начала Астрид, но, повернувшись, обнаружила, что рядом с ней пляшет дочка пахаря. Светлые косы, веснушки, широкая улыбка. Девочка пела громко, радостно, подпрыгивая в такт.       Не Эллен.       Астрид обернулась через плечо. Там оказалась старуха с провалившимся ртом, что пела, качаясь из стороны в сторону. Темная шаль сползла с головы, обнажая седые редкие волосы.       Не Эллен.       Хоровод кружился, лица мелькали: незнакомые, знакомые, размытые. Эллен исчезла. Будто ее и не было. Будто Астрид придумала весь разговор, будто это был морок, насланный дымом костров и медовухой. Астрид сжала кулаки, вдавливая ногти в ладони. Боль. Острая, настоящая. Значит, она не спит. Значит, это не сон. Тогда что?       — Гори, гори и не кричи! Огонь ведь знает, кто молчит…       Девочка, та самая светловолосая дочь пахаря, чуть дернула ее за руку, призывая допеть. Астрид моргнула, прогоняя наваждение.       — Гори, гори — чтоб был рассвет, чтоб завтра жил наш свет, — полушепотом произнесла Астрид, вторя всем.       Барабаны забили с новой силой: громче, быстрее, почти неистово. Послышались крики, возгласы, и толпа разверзлась, будто невидимые руки раздвинули людей в стороны.       В самом центре шла девочка.       Маленькая, хрупкая, в белоснежном платье с длинным шлейфом, что волочился по грязной земле, собирая пыль и сосновые иглы. На голове у нее был венок из белых люпинов. Люди швыряли в нее зерно, оно сыпалось на плечи, запутывалось в темных волосах, отскакивало от бледных щек. Девочка шла медленно, словно во сне.       Она не моргала. Шла прямо, глядя перед собой пустым, стеклянным взглядом. Губы ее были приоткрыты, но не издавали ни звука. Босые ноги оставляли следы на земле. Такие маленькие и детские следы.       Астрид встала на носки, всматриваясь в лицо девочки сквозь дым и мелькающие тени.       И похолодела.       Избранной была Лив. Девочка без языка.

***

      За длинными деревянными столами, украшенными мхом и свечами, разместились все жители деревни. Астрид устроилась на самом краю стола рядом с родителями. Мама выглядела удивительно счастливой. Такого блаженства на ее лице не было не недели, а месяцы. Она сортировала еду на тарелке, отодвигая жирные куски мяса в правый край, репу в левый, остатки медовых лепешек в нижний. Астрид наблюдала за этим странным действом, силясь вспомнить, ела ли когда-то мама нормально, как все. Она метала еду по тарелке, а потом ела пару кусочков, оставляя остатки дочерям или мужу. Отец же пил очередную кружку медовухи, хотя богами клялся, что это только вторая. Не спрашивая он таскал с тарелки любимой самые сочные куски мяса. Один из них упал прямо на стол, но Эйрик, не смутившись, дотянул его до своей тарелки.       Никому не было дела ни до притворства, ни до вранья.       Астрид осмотрела соседей по столу. Напротив нее с хлюпаньем допивал похлебку старый мужчина. Кажется, он занимался очисткой выгребных ям. Невольно девушка поморщилась и отвернулась.       Несколько детей сбились в стайку и кружили вокруг столов, иногда задевая стоявшую на краю посуду. Они играли в салки и звонко смеялись, еще не зная ничего про осуждение и косые взгляды. Когда трапеза клонилась к концу, они совсем запыхались и остановились у стола, присматривая, что можно утащить.       — Когда я вырасту, обязательно буду сидеть, где она! — заявила маленькая девочка с большими зелеными глазами. Она ела запеченное яблоко, не отрывая взгляда от Лив.       Астрид тоже взглянула в ее сторону. Лив сидела на ивовом троне в кругу жрецов. Корзины с дарами лежали у ее ног: яблоки, редька, банки с медом и вареньем. Жители несли их весь вечер, кланяясь перед троном. Девочка сидела очень прямо, руки сжаты в кулачки на коленях. Иногда она опускала взгляд на свои босые ноги, потом снова поднимала голову, будто заставляя себя смотреть вперед. Она выглядела… маленькой. Такой маленькой на этом большом троне, в окружении высоких молчаливых жрецов.       — Чтобы там быть, нужно себя очень хорошо вести, а не носиться как угорелая! — проворчал старик, сидевший напротив.       Он протянул руку, чтобы ущипнуть девочку за бок, но она увернулась.       — А ты сидел там?       — Нет.       — Значит ты плохо себя вел?       Тон ее был весьма наглым, но в сочетании с невинной ангельской внешностью казался до ужаса смешным. Видимо также решила и мама. Она засмеялась. Звук вырвался из нее, будто что-то внутри сломалось… Пальцы ее дрожали над куском репы.       Астрид вздрогнула. Когда мама в последний раз смеялась? До исчезновения Саны? Или еще раньше? Смех оборвался так же внезапно, как начался. Мама снова уставилась в тарелку, перекладывая еду. Отец продолжал жевать, не обращая внимания. Старик допил похлебку. Дети побежали дальше. Никто не заметил странности. Астрид опустила взгляд на свои руки.       Они лежали на коленях, сжатые в кулаки. Точно так же, как у Лив.       Разговоры стали затихать, все реже слышался стук кружек. Люди наелись и были готовы к завершению. Жар от факелов почти растаял, а ночной холод постепенно пробирался к разгоряченным после плясок жителям. Видимо идеальный момент почувствовал и Отар. Он поднялся со своего места, резким движением откинул мантию назад и величественно зашагал по помосту.       Все затихли.       Вязкую тишину нарушал лишь стрекот пламени, да уханье филина в лесу.       — Совсем скоро время перенесет нас из прошлого в будущее, в новый цикл. Да, так происходит каждый день, каждую ночь и утро. Но этот непрерывный ход времени мы отчетливо слышим, когда встречаем Калиморн, ждем его как важный рубеж жизни. Всех нас объединяют сейчас надежды на предстоящие перемены. Но мы понимаем, что их невозможно оторвать, отделить от испытаний уходящего цикла.       Жители переглядывались. Так и начиналась почти каждая речь главного жреца из цикла в цикл.       — Мы столкнулись с колоссальными вызовами, но научились жить в таких жестких условиях, решать сложные задачи — и смогли это сделать благодаря нашей общности. Вместе продолжали бороться с голодом, с холодом, с болезнями, которые охватывали наши дома и пока не отступают. Скверна унесла жизни наших братьев и сестер. Хочу выразить слова искренней скорби всем, кто потерял родных, близких людей.       Пустые глазницы волчьего черепа очень быстро нашли семью Таубе. Астрид замерла, чувствуя, как ее прошибает холодный пот.       — Конечно, нерешенных проблем еще очень много. Но этот цикл мы прошли достойно. Главная заслуга здесь принадлежит именно вам, жителям деревни. Это результат вашего, дорогие собратья, напряженного труда. Каждый на своем месте стремился исполнить свой долг перед богами, сделать не только то, что в его силах, но и много больше, помочь тем, кому особенно трудно. В такое непростое время, как сейчас, очень важен настрой на созидание, стремление обязательно реализовать волю богов и принести пользу общине и родной земле…       Послышалась пара одобрительных возгласов, но жрец поднял руку, призывая к тишине. Он несколько секунд молчал, будто прислушиваясь к звукам леса. Отар медленно зашагал по краю помоста к стойке с факелами, взял один из них в руку и поднял. Оранжевые блики отразились на костяной маске.       — Мы не можем просить у богов милости… Но должны избежать их гнева.       — На все воля богов, — глухо проговорили в унисон жрецы, поднявшиеся с мест.       Отар поднял факел, а затем поднес его к ивовому трону.       И вспыхнуло пламя.       Крик. Он разнесся по поляне, захлебнулся, утонул в треске горящей ивы. Лив, привязанная к трону, извивалась, когда языки пламени лизали ее кожу, перекинулись на волосы. Трон был сплетен из свежих ветвей, ива еще держала в себе сок, и потому горела не сразу, а с мучительной, влажной яростью. Дым поднимался тяжелый, сладковатый.       На миг Астрид зажмурилась и отвернулась, не в силах смотреть на это мучение, однако истошный вопль нельзя было заглушить. Она смотрела на людей, на своих соседей, что завороженно наблюдали за окончанием ритуала. В их глазах отражался хищный огонь.       Мама дернула Астрид за рукав, заставляя повернуться и смотреть. И Астрид смотрела. Глаза жгло от дыма и от слез. В воздухе запахло мясом. Также пахло от куска говядины после копчения.       Лив пыталась вырваться, но ее руки и ноги крепко держали цепи, заботливо обвившие запястья и лодыжки.       Дары у подножия трона задымились: мед закипел, яблоки почернели, жир с мяса капал в тлеющие угли, вспыхивая короткими всплесками света. Пахло сладким, паленым, живым.       Лив перестала кричать.