12. Бабочки

      В дыму и суматохе Астрид следовала за жрецами, что спешили покинуть место праздника. Запах горелого мяса въелся в одежду, в волосы, в саму кожу: сладковатый, тошнотворный, он оседал на языке, заставляя сглатывать снова и снова. Но слюны не было. Жители деревни украдкой забирали еду со столов и постепенно возвращались в свои дома. Девушка коснулась плеча, туда уткнулась мама, когда прощалась с ней. Быть может, она думала, что прощается с ней навсегда.       Быть может, была права.       В ночной тьме лес преобразился. Мощные еловые лапы походили на руки великанов, тянувшихся к незваным гостям с самого неба, а за стволами постоянно мелькали тени. Астрид оглядывалась, чувствуя на себе хищный взгляд. Рядом с ней шагали не только священнослужители, но и пара обычных жителей: мужчина лет тридцати и женщина, еще совсем молодая. Они держались за руки так крепко, что костяшки пальцев побелели. Они стремились присоединиться к культу, отдать свою жизнь служению, но до этого нужно было пройти инициацию. Инициацию, которую на памяти всех жителей, никому пока не удалось пережить.       — Лес чувствует твой страх.       Астрид обернулась на голос и правда почувствовала это. Лес смотрел. Тени между стволами стали плотнее, будто сгущались в нечто живое. Ветви не шелестели — они замерли, прислушиваясь. Новый жрец шел рядом, но даже его присутствие не могло заглушить это ощущение: она была добычей.       Хотелось сбежать. Несколько секунд Астрид боролась с идеей сорваться с места и умчаться в чащобу, искать Сану самой, соорудить себе убежище и питаться дикими ягодами. Однако это были несбыточные мечты, потому что скоро наступит зима, и все живое замрет в надежде на то, что когда-то солнце снова прольет тепло на земли, забытые богами.       Но она не могла. Не только потому, что обещала Эллен или чувствовала себя должной перед новым жрецом. Нет. Она не могла сопротивляться этому смертельному маршу. Ноги сами вели ее вслед за Отаром, даже если разум кричал о том, что нужно сбежать. Но Астрид слишком часто убегала. Убегала от себя, от боли, от правды.       Быть может, настала пора остановиться и встретиться лицом к лицу с тем, что так гналось за ней?

***

      Отар остановился к большого раскидистого дуба. Его ветви были обнажены, листва ворохом осыпалась к крючковатым корням и начала гнить, наполняя воздух сладковатым запахом, так похожим на запах горящего человеческого мяса. Астрид сумела сдержать приступ тошноты, но руки затряслись. Один из жрецов, старик Туре, достал бурдюк из мешковины. Мужчина с женщиной разместились в корнях дуба, так и не расцепив свои руки.       — На все будет воля богов, — прошептал он, прикрывая глаза.             Воля богов. Астрид хотелось засмеяться. Какая воля? Они молчат. Всегда молчали. А жрецы говорят за них, прикрываясь масками, чтобы никто не увидел, как они сами не верят в то, что произносят.       Женщина выглядела испуганной, она жалась к мужчине. Новый жрец жестом попросил Астрид сесть, и она повиновалась, опускаясь в гнилые листья. Они были влажными, холодными, прилипали к ладоням, пачкали подол платья. Земля уже забирала ее. По кусочку. Сначала ноги в листьях. Потом руки. Потом все.       Туре протянул бурдюк мужчине, тот принял его и несколько секунд просто смотрел на горлышко. Затем, выдохнув, сделал глоток и быстро передал сосуд женщине. Она аккуратно понюхала отвар, нахмурилась и осторожно припала губами. Она закашлялась, сильнее сжала меху и зажмурилась.       И передала бурдюк Астрид.       Руки дрожали. Кожа на мехе была теплой от чужих ладоней — странное, почти интимное ощущение. Астрид подумала, что может быть это последнее, что она почувствует. Тепло чужих рук на коже мертвого зверя.       Она, последовав примеру женщины, тоже понюхала содержимое, но никакого запах не было. Ничего. Она попыталась сделать глоток, но на язык попало лишь несколько капель. Вкуса не было.       Новый жрец подошел поближе, без лишних слов забрал сосуд.       — Не хватило, — произнес он.       И вытащил из полы мантий небольшой флакон с прозрачной жидкостью.       — Пей, — произнес он.       Женщина встревоженно посмотрела на Астрид. Мужчина закашлялся и согнулся пополам, хватаясь за горло. Уже начинается. Астрид смотрела, как его тело выворачивает, как он пытается удержать что-то внутри, но не может.       — Пей, — требовательно повторил Отар, подходя ближе. — На все воля богов.       Астрид закрыла глаза и залпом осушила флакон.       Несколько секунд не происходило ничего. Мир оставался молчаливым, равнодушным. Астрид ждала. Считала удары сердца.       Раз. Два. Три.       Однако спустя несколько мгновений тело начало подводить: руки затряслись, горло сжалось, а воздух обжигал легкие. Астрид уронила пустой флакон на землю, поросшую мхом, и хрипло вдохнула. Жар разлился по коже. Он полз от живота к груди, к горлу, к голове, будто кто-то поджигал ее изнутри, медленно и мучительно. Руки сами потянулись ко рту, чтобы вызвать рвоту, но новый жрец перехватил ее запястья. Астрид затряслась, попыталась вырваться, но тело перестало слушаться. Оно больше не было ее. Оно стало чужим. Предателем.       Она моргала, но темнота налипала на глаза, расплываясь фиолетово-синими пятнами, пока не заволокла все.

***

      Первый отблеск света родился далеко. Искра дрожала, рвано перемещаясь то вправо, то влево, будто сомневалась, имеет ли право быть увиденной. Астрид еле поднялась на ноги и поняла, что вокруг нее больше не было ни пары жителей, ни жрецов, ни леса. Она оказалась в абсолютной пустоте, где не существовало ни верха, ни низа.       Астрид попыталась позвать, но голоса не было. Попыталась вдохнуть — воздуха не было. Она существовала, но не чувствовала себя живой. Это было похоже на сон. Или на смерть. Или на что-то между.       Но стоило ей сделать шаг, как несколько светящихся нитей отскочили от ее ног и устремились к той искре, маячившей на горизонте. Они вели ее куда-то. И Астрид не нашла в себе силы противиться этому зову.       Она пошла.       С каждым шагом нитей становилось больше, они вспыхивали, переплетались, рвались и возникали вновь. Пустота начала искриться, словно треснувшее зеркало, но в отражениях по‑прежнему не было ничего. Она перешла на бег. Не чувствовала усталости, не ощущала дыхания — тело будто стало идеей тела, воспоминанием о движении. Искра на горизонте росла, дрожала, пока наконец не перестала быть абстракцией.       Это была бабочка.       Ее крылья светились так, как светятся тела светлячков на гнилых землях. Она порхала, будто ожидая чего-то. Астрид замерла. Такая хрупкая. Такая невесомая. Сана любила бабочек. Говорила, что они похожи на души, которые не могут найти дорогу домой.       Астрид подняла палец и коснулась ее невесомых крыльев. Бабочка рассыпалась столпом ослепительных искр. И все вокруг начало меняться. Из самой тьмы выросли мощные стволы деревьев, устремившихся вверх, в черноту. Под ногами выстроилась тропинка.       Мир рождался из её прикосновения. Или умирал? Астрид не могла понять.       Помедлив секунду, она пошла туда, куда вела ее судьба. Деревья шелестели, расступаясь перед ней, мир рождался прямо на ее глазах из пустоты. Меж стволов закружился рой бабочек — десятки, сотни. Они летели рядом, впереди, оглядывались.       Астрид смотрела на них. А они смотрели на нее. Их крылья мерцали, как глаза.       Бабочки устремились вправо, звали за собой.       И Астрид доверилась им. Лес начал меняться. Стволы вытягивались, сглаживались, ветви становились длинными и гибкими, будто руки. Они скользили по воздуху, касались ее кожи и исчезали. Пространство растворилось, и бабочки рассыпались серебристой стайкой рыб. Те выпустили крупные пузыри, которые медленно потянулись вверх.       Астрид прыгнула за ними. Ее тело было невесомым, почти неосязаемым. Она поднялась в воздух, продолжая грести руками, будто была в воде. Наверху проступили смутные очертания силуэта. И мир изменился вновь.       Раздались приглушенные звуки, чей-то искаженный смех, по поверхности воды пошла рябь. Кто-то опустил пальцы в озеро и дотронулся до пузырьков. Они рассыпались столпом искр, а затем угасли, лишая пространство всякого света, кроме того, что исходил сверху. Астрид отчаянно загребла быстрее, чтобы выплыть на поверхность, но все ее усилия оказались тщетными, она оставалась на месте.       Она не чувствовала ни холода, ни давления. Он больше не могла пошевелиться, но не потому, что была скована, а потому что у нее больше не было тела. Она стала взглядом. Сознанием. Безвольным наблюдателем.       И смотрела она на саму себя.       И на Сану.       Две фигуры из плоти и крови в мире абсолютной пустоты, кажется, не замечали, что что-то не так с этим миром. Они смеялись, плескались водой и показывали друг другу склизкие комки водорослей, которые должны были принести матери на похлебку.       Сана села на свой любимый камень и свесила ноги вниз, чтобы ступни касались мягкой воды. От ее касания несколько беспокойных искр разлетелись в стороны. Сестра говорила о чем-то: ее рот открывался, она улыбалась и была… собой. Да, улыбка Саны никогда не оставалась без ответа, одним своим присутствием она делала день ярче и приятнее. Рядом с ней казалось, что все невзгоды по плечу, что мир простой и понятный, открытый.       Астрид изо всех сил старалась вслушаться в слова, уловить каждое из них. Сана наклонилась, касаясь водорослей, колыхавшихся на поверхности озера. Она оказалась совсем близко, и теперь ее слова будто стали отчетливее.       — В лесу бывает так холодно…       Темнота хлынула в воду, как кровь из раны, растекаясь черными облаками. Тьма — такая вязкая и игривая — клубами спускалась ко дну, затягивая вид на Сану. Астрид не могла ничего поделать: она была до удушения беспомощна.       Когда тьма рассеялась, мир уже изменился. Сана стояла на камне. Ее босые ноги были в крови и грязи, волосы спутаны, а на длинной развевающейся юбке виднелись прорехи и темные пятна. Она смотрела прямо в водную гладь, словно знала, что Астрид там. Совершенно беззащитная. Обездвиженная.       За ее спиной возник темный силуэт. Он загородил небо и отбросил тень. Его фигура была такой массивной, что казалось, что кончики ветвистых рогов царапают небосвод. Огромное существо на четырех лапах отдаленно напоминало оленя, однако присмотревшись ближе, Астрид различила сотни рук, вылезавших из того, что анатомически должно быть туловищем. Разные конечности: с копытами, перепонками, пальцами и когтями шевелились, хватая воздух. На спине рос целый лес: деревья, вырастали из серых ребер, позвоночник напоминал горные хребты. Голова существа одновременно была и оленьей, и человеческой, и ни той, ни другой. Астрид пыталась сфокусировать взгляд, но форма ускользала, менялась, отказывалась быть понятой. Вместо морды было нечто, напоминавшее сплетение человеческих останков. Узкие челюсти, усыпанные огромными зубами приоткрылись.       Оглушительный рев наполнил все пространство. Он давил на виски, заставляя заходиться от невыносимой непрекращающейся боли. Астрид хотела закричать. Хотела выпустить наружу ту агонию, что разрывала ее изнутри, но она не могла. Боль наполнил каждую клеточку ее тела — если у нее вообще было тело в этом странном мире. И от этого нельзя было скрыться.       Рев не утихал. Кажется, прошли не минуты, и даже не часы и не дни. Кажется, что это страдание длилось месяцами, годами, тысячелетиями, каждый раз выходя на новый виток боли. Астрид молилась, заставляла свои мысли ворочаться и складываться в просьбы к богам. Но они не слышали ее. Агония не утихала.       И в один момент все оборвалось.       Астрид полетела вниз, Сана и существо за ее спиной отдалялись стремительно, пока не исчезли вовсе. Она тянулась к ним, пыталась удержать, но незримые руки проходили сквозь воздух. Сана исчезала. Снова. И снова Астрид ничего не могла сделать.       И она продолжила падение в кромешной тьме, не зная, достигнет ли когда-то дна.