13. Ворон

      Жирный ворон вцепился когтями в руку и щипал кожу живота. Тело еще недостаточно разложилось, чтобы он мог оторвать целый кусок мяса без особого труда. Недовольно каркнув, он перепрыгнул на соседнее тело и клювом ударил остекленевший глаз.       Сладкая плоть.       От ее запаха нельзя отмыться никогда. Его невозможно смыть ни водой, ни дымом, ни временем. Чужая смерть обнажает хрупкость собственного тела — плохо сшитого, непрочного, не предназначенного для выживания.       Астрид с трудом открыла глаза. Щека прилипла к земле, во рту был привкус крови и грязи. Перед ней была лишь земля, усеянная пятнами засохшей крови. Рядом лежали два тела. Мужчина и женщина. Их пальцы больше не соприкасались.       Была ли она сама мертва? Какая разница. Но сердце ее перестало биться очень давно, если когда-то начинало. Все прожитые годы казались водянистой кашей, размазанной по тарелке времени.       Своя жизнь раскрывает глаза на никчемность существования — не способного ни к созиданию, ни к продолжению, ни даже к осмысленному концу.       Ворону не удалось вкусить плоти Астрид, потому что внутреннее разложение еще не достигло кожи. Это лишь вопрос времени. Но почему-то людей тревожит только его количество: сколько осталось, а не что именно истлевает первым.       С трудом Астрид перевернулась на спину. Над ней было небо, которое вороны резали своими длинными крыльями. Они были голодны. Можно ли было их винить за это?       Можно ли винить волка за то, что он задрал овцу, чтобы не сдохнуть от истощения холодной зимой? Можно ли винить человека, пожертвовавшего другим, чтобы выторговать себе еще несколько месяцев, еще один цикл дыхания, еще иллюзию смысла?       И если нет, то где проходит граница между необходимостью и жестокостью?       И существует ли она вообще, или ее придумали те, кто пока еще не лежит на земле, ожидая своего ворона?       — Она жива…       Чей-то голос, такой далекий голос, который, должно быть, доносится из другого мира. Мира, где все проще и понятнее, где в голове у каждого есть лишь вопрос о пропитании, теплом ночлеге и следующем дне, наполненным все той же сутолокой.       Астрид не хотела возвращаться в него. Она больше не могла бы вынести и секунды в той деревне, где провела всю свою жизнь. Она увидела нечто большее. Нечто, поменявшее ход игры, правила которой ей никто никогда не объяснял.       Но она больше не хотела играть.       Тело ныло. Значит, она жива. Завтра ворон вернется.       У трупа мужчины был серо-зеленый цвет. На его раздувшихся губах засохла пена. Кто-то потянул его за ноги, его голова безвольно ударилась о камень. А затем последовал влажный хруст.       Астрид узнала его. С таким же звуком падало тело овцы.       Она очнулась в Падальнике.

***

      К закату прибыли жрецы.       Астрид сидела у очага в разваливающейся хижине падальщика, кутаясь в вонючую овчину. Огонь потрескивал, но тепло не доходило до костей. Внутри все оставалось холодным. Руки тряслись. Голова раскалывалась. Во рту все еще был привкус земли и чего-то горького — остатки отвара.       Видение открыло в ее сознании дверь, о существовании которой она даже не подозревала, и теперь приходилось задавать себе вопросы, которые копились всю жизнь.       Падальщик суетился у печи, гремел посудой, бормотал себе под нос, поглядывал на Астрид с опаской. Он явно не знал, как вести себя с ожившей мертвечиной. Чтобы занять себя чем-то, он отварил сосновые иглы с шишками и налил отвар в подтекающую деревянную чашку. Старик грохнул ее на стол прямо перед Астрид и пошел к выходу, прислушиваясь к звукам. Когда наконец послышались звуки шагов за дверью, он подскочил и поспешил за порог, словно его наконец спасли. На улице он неловко поклонился и указал на дверь, пропуская целую делегацию внутрь.       — Нет, ну вы представляете эка чудо! — вещал падальщик, стараясь поспевать за жрецами. — Я, значит, уже готовлюсь отправить ее со скалы, а она глаза открыла и повернулась! Клянусь богами, я сам чуть не упал туда и того… этого…       Старик остановился перед входом в тесную гостиную и снял с макушки шапку. Астрид медленно повернулась к жрецам. Отар прибыл в сопровождении своих ближайших подчиненных, нового жреца не было. И отчего-то от этого стало невыносимо грустно.       Астрид решила не заговаривать первой. Ей просто не хотелось. Она ждала, скажет ли главный жрец что-то ей. Но и он начинать разговор не спешил. Обойдя девушку по кругу, он чуть склонил голову набок, всматриваясь внимательнее, будто Астрид могла притворяться живой.       — Она это… Холодная уже была… Клянусь, холодная была… Я даже родителям ееным передал, что она померла… — бормотал мужчина, вжимаясь в стенку.       Молча Астрид обхватила ладонями чашку и прикрыла глаза. Меньше, чем за минуту падальщик успел вызвать у нее мигрень. Его скрипучий голос был слишком высок для мужчины и ужасно раздражал уши.       — Уйди, — скомандовал Отар, повернувшись к падальщику.       Похоже ему тоже не особо нравились лишние уши в комнате.       — Да, конечно…       Он неловко поклонился и задом попятился назад, попутно закрывая за собой дверь в гостиную. Астрид шумно выдохнула и сделала глоток отвара. Как она и ожидала, вкус был тошнотворным.       — Не ожидал, что ты выживешь, Астрид из Таубе, — произнес он.       В его голосе промелькнула досада, которую сложно было не заметить. Девушка еле заметно усмехнулась и наконец подняла голову, глядя прямо в глазницы волчьего черепа. Глубоко в темноте сверкнули темные глаза.       — Это я поняла. Поэтому и отправили поскорее в Падальник? — спросила она.       — Ты была без сознания два дня, — Отар сделал пару шагов, подходя почти вплотную. — Боги забрали тебя. И решили вернуть обратно. Почему?       — Не знаю, — прошептала Астрид, пораженно хмурясь.       Два дня? Она провела целую вечность в том странном мире, она прожила сотни жизней, закольцованных в тягучий болезненный цикл, что не кончался.       — Они очистили тебя от скверны и вернули к нам.       Жрец поправил мантию и сел на скрипящий деревянный стул.       — Ты пережила боль, ты заплатила за ту чернь, что носила в себе годами. Мне нечего требовать с тебя, когда есть решение богов. Они возвратили тебя, чтобы ты предстала перед культом почти как равная.       — Почти?       — Ты не жрица. Но способна ею стать.       — И вы… Просто примите меня?       — Ничего никогда не бывает просто. «Просто» — слово, пропитанное скверной. В наших жизнях одно событие наслаивается на другое, малейшие изменение закроет одни двери, но откроет другие. Какие-то шаги крохотное, почти незаметные в общей канве наших историй, но другие… Другие огромные. И ты готова сделать этот огромный шаг, Астрид из Таубе.       — Какой шаг?       — Жрецы носят маски не просто так. Мы не можем быть связаны с обычными людьми, обычным миром… Мы посвящаем себя служению и обрываем все, что тяготит нас к земле.       — Мои родители… — сдавленно проговорила она.       — Они считают тебя мертвой. Они видели твое тело, — продолжил жрец. — Они попрощались с тобой. Ты можешь прийти и утешить их или продолжить этот тернистый путь, уготованный тебе жрецами. Это сложное решение, к которому нельзя прийти сразу. И обратного пути не будет никогда.       — Если я передумаю… Если решу вернуться к земной жизни и к своей семье…       — Нет, — оборвал ее Отар. — Жрецы не возвращаются. Никогда.       Астрид смолкла, смотря на тлеющие угли в очаге. По мере разговора осознание произошедшего медленно оседало в мыслях. Они переваривала слова Отара, вспоминала своих родителей и… Эллен. Эллен, которая думает, что Астрид теперь мертва. Она зажмурилась и покачала головой. Ей нужно было обдумать все, выстроить какой-то план, взвесить варианты… Но в голове было пусто. Ничего, кроме пульсирующей тревоги.       — У меня же есть время, чтобы…       — Нет. Времени было достаточно, — перебил Отар.       Два сопровождающих жреца стояли неподвижно, казалось, что на время разговора они обратились в статуи. Кожа их рук была стара, под ней вились взбухшие синеватые червяки-вены. Жрецы стареют. Неумолимо их время подходит к концу, они тоже понимают это. Невольно Астрид вспомнила надрывный кашель Отара в пещере и слова нового жреца. Быть может, она может убить двух зайцев одной стрелой?       — Я не могу противиться воле богов, — произнесла Астрид, поднимая взгляд на Отара. — А они очень ясно указали мне путь.       Ложь легла на язык удивительно просто. Быть может, потому что всю жизнь она окружала ее в словах жрецов, родителей, жителей. Быть может, она просто научилась говорить на их языке.

***

      Хребты располагались не так далеко от Падальника. Впервые Астрид заметила секретную тропу, прятавшуюся за валунами и колючими кустами шиповника. Она следовала за жрецами и невольно загляделась на яму, источавшую тот самый сладковатый запах. Был он настоящим или так сильно въелся в ноздри, что теперь не покинет никогда? Она не знала.       Старик-падальщик тянул тело мужчины к обрыву. Ему было указано молчать обо всем, что произошло, но он украдкой поглядывал на фигуры в темных мантиях, шествующие по склону. Старик замер с трупом у самого обрыва, ветер трепал его поношенный плащ. На миг сердце Астрид наполнилось жалостью к нему: такому одинокому и неловкому. Он привык быть в окружении молчаливых мертвецов, а когда пришло время говорить, с ним никто считаться на стал. Быть может за сегодняшний день он сказал слов больше, чем за весь предыдущий год, кто знает.       Тем временем вороны умостились на теле женщины и, ругаясь друг с другом, выклевывали ей язык. Они опускали головы с цепкими клювами прямо в рот и вытаскивали оттуда красные куски плоти. Астрид замерла. Жрецы, заметив это, тоже остановились, лениво оборачиваясь через плечо.       — На все воля богов, — размеренно произнес Отар.       Теперь Астрид знала, что их воля заключается в страдании. Они желают лишь смерти и разрушения, а жители рады служить им, утоляя жажду крови каждый цикл. Деревня сама уничтожала себя, как обезумевшая змея, кусавшая собственный хвост. Но даже если отрубить ей голову, она не разожмет зубы.

***

      В прежней келье ничего не поменялось. Простенькая подстилка еще хранила запах волос Астрид, а немногочисленные вещи оставались разбросанными по полу. Где-то в углу пещеры лежали маленькие ивовые веточки, что зацепились за подол платья, когда все готовились к Калиморну. Невольно она присела рядом и взяла прутик в руку.       Он был такой тоненький, такой гибкий. Астрид помнила, как трещала ива в огне, наполненном истошными криками умирающей девочки. Ива всегда оплакивала тех, кто погибал вместе с ней.       Раздался стук камешка. Астрид выронила прутик и быстро поднялась, будто ее застали за чем-то постыдным.       — Да?       В келью вошел новый жрец. Он замер на пороге, глядя прямо на девушку. Астрид не могла видеть его лица, однако знала, что он должен быть поражен не меньше старика-падальщика, на глазах которого она «ожила».       Впервые с Калиморна у Астрид слезы подступили к глазам. Она не знала почему, но с появлением нового жреца она больше не могла сдерживать в себе комок эмоций, что копился в ней весь этот бесконечно длинный день. Она не могла получить утешение в неловких материнских объятиях, не могла излить душу Сане, не могла даже свободно пойти к озеру и смотреть на свое отражение до тех пор, пока не перестанет себя узнавать. В один миг она будто лишилась всего, что любила, всего, что могло принести облегчение хотя бы на пару секунд.       Еле сдерживая всхлип, Астрид опустилась на холодную подстилку и подтянула колени к груди. Жрец украдкой оглянулся через плечо и завернул в келью.       — Я думала… Я думала, что умерла, — произнесла она, глотая слезы.       — Это испугало тебя? — удивительно спокойно спросил жрец. — Смерть испугала тебя?       На миг Астрид задумалась. Смерть не пугала ее. Она была небытием, лишенным любых эмоций. Она была забвением или очень длинным сном. А засыпать ведь совсем не страшно.       Смерть пугает лишь тех, кто остается жить.       — Нет… — прошептала она.       — Что ты видела?       Жрец осторожно опустился рядом с ней, но выдержал приличное расстояние, чтобы не давить своим присутствием. Астрид всхлипнула и вытерла нос рукой.       — Пустоту. Потом Сану… Потом было нечто… Нечто невообразимое.       — Боги?       — Не знаю. Не знаю, я… — она втянула в себя воздух. — Я чувствую, что даже если то был бог… Я не хочу молиться такому богу. Я не хочу убивать ради него, не хочу отдавать ему ничего… Я хочу сбежать от него.       — Мы все знаем, что боги не похожи на нас. Они не добры, не милостивы, они жаждут крови. От них не скрыться нигде. Нам остается лишь жить и надеяться, что мы не узрим их ярость на себе. Поэтому мы приносим жертвы. Поэтому мы молимся.       — Я знаю, — резко оборвала его Астрид.       Она не хотела нравоучений, не хотела слышать ничего о вере.       — Я обещал тебе ответ на вопрос, — произнес жрец. — Ты придумала его?       Астрид удивленно подняла голову. Она не думала об этом, не могла. Это казалось такой мелочью. Думать про вопросы жрецу было равносильно размышлению об ужине на похоронах любимого человека.       — Помнишь, я говорил, что шепот богов может свести тебя с ума? — тихо спросил он. — Как думаешь, выживешь ли ты, если не выбросишь из головы их лики? Ты пережила слишком много за последние дни. Порой от боли нужно убегать до тех пор, пока она не станет незначительной и далекой. Так сделай это. Убеги.       — Я убегала много раз, — проговорила она. — И обещала себе перестать.       — Ты боишься быть трусихой.       — Нет, я…       — Но иногда смелость заключается в том, чтобы повернуться спиной к опасности и идти к убежищу.       — Я поним…       — Знаешь, как ведут себя олени, когда видят яркий свет? Они замирают на месте. Они глядят на этот яркий свет до тех пор, пока он не убивает их. Мотыльки летят на пламя, которое сжигает их крылья. А рыба идет на блесну, принимая кусок металла за солнце.       Астрид стихла, глядя на свои дрожащие пальцы.       — Так какой вопрос ты хотела бы задать мне?       Их было слишком много. Астрид помнила о своей миссии, помнила об Эллен, но не могла задать эти вопросы напрямую. Она должна была стать полезной, чтобы у Саны появился шанс. Если она больше не может жить ради себя, если ее жизнь в деревне оборвалась так резко и стремительно, она должна дать шанс своей сестре.       — Откуда ты пришел? — выпалила Астрид, боясь передумать.       Жрец усмехнулся. Этот странный звук никак не вязался с величественным образом. Да и в целом этот жрец не внушал страха, как бы странно это не было.       — Я пришел из ужасного мира, — произнес он, отворачиваясь. — За пределами деревни, если тебя интересует это, нет ничего. Я блуждал во тьме долгие годы, питался мусором… И когда болезни и раны почти одолели меня, я начал молиться. Я молил о смерти. Но мне не дали умереть. Вместо этого меня направили на свет. Когда мои силы иссякли и я лежал на земле с надеждой на то, что волки загрызут меня быстрее падальщиков, меня нашли жнецы. Они привели меня к жрецам, я учился служению здесь, в кельях… Пока однажды не стал достоин занять их ряды.       — А твои родители? — спросила Астрид, хмурясь.       — Я не знал их. Никогда и никого… — он задумчиво опустил голову. — Всю свою жизнь у меня был только я. Наверное, они подарили мне жизнь и оставили меня… На память о моем детстве у меня осталось только это…       Он медленно поднял руки к маске, коснулся деревянной пластины и потянул ее вверх. Астрид испуганно вскрикнула и зажмурилась.       — Ты можешь посмотреть, — спокойно произнес он.       — Нет, я…       — Ты теперь одна из нас. Ты станешь жрицей. У меня нет тайн от тех, с кем я делю кров.       Астрид осторожно открыла глаза. Перед ней был обычный парень. Бледный, худой. Темные волосы, слегка растрепанные, как будто он только что вышел из ветреного леса, обрамляли его резкие черты. Высокие скулы придавали ему утонченный, почти скульптурный, точеный вид, но было кое-что более притягательное. Его глаза. Глубокие, голубые, похожие на сверкающие пещерные озера, которые никогда не видели солнечный света. Они словно смотрели сквозь нее, видя не ее саму, а что-то внутри, скрытое даже от нее.       Каждая черта его лица была одновременно пугающей и притягательной. Острые линии подбородка, тонкие губы, изгиб бровей — все это казалось неправдоподобным, как будто он был кем-то, кто не принадлежал этому миру. Он походил на диковинного зверя, хищника с пугающей грацией беркута и хитростью песца.       Он поднял руку и коснулся шрама, тонкой белой линии, тянувшейся от виска к подбородку. Невольно Астрид подняла руку. Она хотела коснуться, потрогать рубец, но вовремя одернула себя. Увидев это, жрец печально улыбнулся, мягко подхватил ее за запястье и поднес палец к шраму.       Наощупь он был грубый, грубее кожи лица. Астрид завороженно провела пальцем вдоль тонкой линии, пока не дошла до подбородка.       — Я не хотела…       — Эти раны заживают гораздо быстрее тех, что внутри, — он отвел взгляд и отстранился. — Мы сильнее, чем можем себе представить. Иногда хочется сдаться, опустить руки и позволить судьбе решать все за нас. Но судьба никогда не бывает милостива. Мы должны сами выбирать свой путь, не взирая на страхи, трудности и сомнения.       Астрид прижала руку к груди.       — Только ты знаешь, что будет лучше для тебя. И нет ничего постыдного в том, чтобы слушать зов своего сердца, потому что оно тебе никогда не соврет.       Он поднялся, подхватил маску с подстилки и ловким движением скрыл свое лицо.       — Доброй ночи, Астрид из Таубе, — произнес он, идя к двери.       — Постой!       Астрид поднялась, будто собиралась кинуться за жрецом. Однако он действительно остановился и развернулся.       — Я видела твое лицо, — тихо произнесла она. — Но так и не узнала твоего имени.       — Меня зовут Рейвенн.