20. Гниль

      После всего произошедшего Астрид проспала целых четырнадцать часов, и могла бы еще больше, если бы ее не разбудил Отар. Увидев жреца в своей келье, она от испуга забилась в угол. Рядом с вялой подушкой лежали ножны с клинком, однако инстинктов пока не хватало, чтобы сразу броситься на незваного гостя, как это сделала бы Эллен.       — Тише, — проговорил Отар, отходя чуть назад.       Астрид замерла. Лицо Отара. Она никогда не видела лица верховного жреца, никто из жителей не видел. Болезнь изъела кожу темными пятнами, веки нависли на бледно-зеленые глаза, мутные, как стоячая вода. Он был стар. Не просто стар, он умирал. И впервые Астрид подумала: а что, если он правда боится за деревню? Что, если это не жажда власти, а отчаяние? Если он точно знает, что дни его сочтены, какой смысл во лжи?       — Поднимайся и выходи.       Он направился к выходу. Тело ломило, голова гудела. Астрид потерла глаза и на миг задумалась, не было ли это очередным кошмаром или странным видением. Увы, пелена сна отступала, и она все отчетливее понимала, что явь бывает страшнее самых безумных снов.

***

      Вереницей жрецы следовали по тропе, ведущей к вершине горы, где за ночь выпало немного снега. Долгий путь измождал стариков, поэтому они часто останавливались передохнуть и испить воды. Рейвенн не сказал ни слова, лишь коротко кивнул Астрид, когда поймал ее взгляд. Наверное, больше было и не надо.       Холодный кусачий ветер продувал до костей, разносил снег плотной поземкой по тропе. Деревня становилась все меньше и меньше, пока вовсе не исчезла из виду. Наконец, Отар, шедший во главе всей процессии, свернул к небольшому плато, где раньше уже разместили бревна. Ногой он очистил слой снега, под которым пряталось кострище, обложенное камнями.       На миг сердце Астрид упало. Что, если этот дым видел Рагнар на севере? Что, если это была не Сана?       Однако времени на тревогу не было: жнецы уже занимали места на бревнах вокруг кострища. Отар же выжигал искру из огнива. Рейвенн сидел поодаль от остальных, и девушка решила присоединиться к нему.       — Что будет? — шепотом спросила она, отряхивая снег.       Рейвенн шикнул и кивнул на Отара, который глядел на занимающийся огонь. Он вытащил из сумки несколько непонятных кусочков и посыпал ими пламя, а то взбрыкнулось и поднялось выше его роста. Жар дыхнул на лицо, онемевшее от холода.       — Мы собрались вновь, чтобы поглядеть в лицо богам, — громко произнес Отар тем голосом, что обычно вещал на ритуалах на капище. — И выполнить свое предназначение.       Он с трудом нагнулся и достал из сумки бурдюк. В животе у Астрид сразу похолодело. Она все еще слишком живо помнила то, что произошло с ней после прошлого отвара. Но пути назад не было ни тогда, ни, тем более, сейчас. Верховный жрец отдал бурдюк Туре. Тот быстро сделал глоток и передал бутыль дальше. Она шла по кругу, пока не добралась до Рейвенна. Он коротко улыбнулся, прикрыл глаза и сделал глоток.       И, наконец, отдал ее Астрид. Их пальцы соприкоснулись на краткий миг, даря ощущение тепла.       — Дыши, — беззвучно проговорил он губами.       Но было поздно: Астрид уже задыхалась, она смотрела на темное горлышко, в котором проглядывались слабые отблески жидкости. Девушка закрыла глаза и глотнула. Горечь обожгла язык, но затем тело наполнила небывалая легкость. Пальцы разжались и чуть не выронили бурдюк. Отар, возникший будто из воздуха, вовремя забрал бутыль.       — Боги приняли твою жертву, — сказал он. — Но твое испытание только началось…       Его голос множился, звуки накладывались друг на друга, а тело начало дрожать, словно было соткано из черного дыма. Астрид повалилась набок, но успела схватиться за дерево. Сердце билось все сильнее и сильнее, пока не взорвалось болью.       Мир перевернулся, земля стала небом, небо землей. Она проваливалась, пока не ударилась о что-то мягкое. Траву. Это была опушка.       Лес был тих. У цветов кипрея вилась белянка, птицы щебетали свои песни в ветвях ольхи. Позади Астрид был обрыв, уходивший так далеко вниз, что дна не разглядеть. Она оглянулась по сторонам и направилась вперед, где под ее ногами складывалась тропинка. В чаще звуков стало больше: стрекот, уханье, шепот… Все сплелось в единую какофонию, что лишь усиливалась с каждым шагом. Астрид вновь оглянулась назад, за ее спиной вновь разверзла свою пасть пропасть.       Дорога разрушалась под ней, отрезая пути отступления.       И затем все стихло. И мир вокруг замер. елка застыла в прыжке: лапы вытянуты, хвост распушен. Птица с жуком в клюве зависла в дюйме от земли. Жук уже не дергал лапками. И звука не было. Ни стрекота, ни шороха, ни дыхания. Только ее собственное сердце — глухое, тяжелое, как удары в барабан на Калиморне Так, должно быть, и выглядит конец мира. Он наступает в безмолвии.       Затем послышалось нечто. Сначала это был едва уловимый шепот, словно шуршание сухих листьев, но затем он усилился, становясь многоголосым, захватывающим. Шепот становился громче, превращаясь в гул, который заполнял все ее существо. Виски пронзила острая боль. Астрид закричала, но крик этот застрял в легких, не вырвался наружу. Она упала на колени и зажала уши руками.       Но шепот не шел из леса, он был заперт в ее собственной голове.       Это было невыносимо. Настолько невыносимо, что Астрид взглянула назад, в бездонную яму, что росла с каждым ее шагом. Она сама уничтожала прекрасный мир, в котором жила.       Взгляд вернулся к белке, потом к птице. Они ведь тоже исчезнут, если она продолжит идти. Пусть в этот раз ее руки и не будут в крови, но чужие жизни, отнятые ее решениями, все равно останутся тяжким грузом на плечах.       Шепот нарастал. Он не знал предела.       — Предательница…       Слово возникло из ниоткуда, оно начало повторяться, пока вновь не превратилось в невнятный гомон.       И Астрид побежала. За ее спиной пропадало все, падало в вечно голодную пропасть, а она рвалась вперед. Потом что позади ее не ждало ничего. Лес сгущался. Ветви нещадно хлестали по лицу, а корни цеплялись за щиколотки, утягивая назад, к бездне. Деревья не желали умирать, лес ожил в своем сопротивлении и желании помешать ей бежать вперед.       Волчица появилась неожиданно.       Она сбила Астрид с ног и они покатились в сторону одним кубарем. Девушка успела схватиться за ствол березы до того, как улетела в пропасть. Волчица придавила ее к земле всем весом и разинула пасть, чтобы перекусить горло. Но не успела.       В ее шею мягко вошел клинок. Рука Астрид сама нащупала что-то холодное у пояса. Клинок. Откуда он взялся, она не знала. Но пальцы сжали рукоять, и лезвие вошло в шею зверя мягко, будто резало не плоть, а воду. Волчица заскулила и пошатнулась. Но не упала. Из ее пасти текла вязкая струйка крови, и Астрид наконец посмотрела в ее глаза. Бледно-голубые, такие знакомые.       — Что ты наделала?       Родной голос раздался в голове, проник в самое сердце. Волчица рухнула, придавив девушку своим весом. Астрид ухватилась за ее шерсть, чтобы стянуть тушу с ног, однако шесть обратилась накидкой. А под ней были светлые волосы.       — Сана?       Голос сорвался, Астрид вскочила и с трудом перевернула тело, человеческое тело, на спину.       Сана лежала, раскинув руки, глаза ее устремились вверх, но жизни в них больше не было.       — Нет-нет-нет…       Она тряхнула сестру за плечи, но ее голова безвольно повисла вниз. Кожа была холодной. Астрид прижала руки к ране, но кровь просачивалась сквозь пальцы, заливала землю. Ее было так много, она не останавливалась. Слезы упали на лицо Саны, на ее посеревшую кожу. Астрид прикоснулась к ее щеке. Кожа поддалась под пальцами, слишком мягкая, будто внутри уже ничего не держало ее форму. Она отдернула руку. На пальцах остался тонкий лоскут кожи, липкий, как мокрая ткань, он отошел, обнажая гнилое мясо, в котором уже копошились личинки.       Астрид закричала, отползая назад, к самой пропасти. Сана медленно повернула голову и приоткрыла губы, с которых сорвался хрип. Жирная личинка выползла из раны на щеки и медленно заползла в рот.       — Пре… дательница… — прохрипела она.       Мир вокруг начал меняться, Астрид быстро ухватила сестру за руку, чтобы она не исчезла вместе со всем остальным, чтобы она осталась рядом хотя бы так. И она осталась.       Они очутились в деревне, на капище, дома обуяло голодное пламя, оно перекидывалось с крыши на крышу, пожирая все на своем пути. Крики рождались из черной пустоты, облачаясь в людей. На капище стояли длинные столбы, на концах которых виднелись связанные тела со вспоротыми животами. Так обычно потрошат дичь.       Астрид подняла голову и узнала одного из мертвецов. Его глаза, хоть и мертвые, глядели с осуждением. Рейвенн… К капищу стягивались люди в черных мантиях, они несли факела, они несли смерть в священное место. Один из них снял капюшон, обнажая лицо.       — Эллен? — всхлипнула девушка. — Ей надо помочь…       Эллен медленно подошла, воткнула факел в землю и склонилась к телу Саны. Ногтями она разорвала плоть и вгрызлась в гнилое мясо. Личинки падали на землю, лопались у нее на зубах. Остальные налетели на труп как падальщики, отрывая куски кожи, пальцы, волосы. Астрид закричала и попыталась оттащить одного из них, но руки ее прошли сквозь его тело. В неистовстве она подхватила факел и бросила его в толпу. Но они обратились стаей воронов и, насмешливо каркая, унеслись ввысь.       Сана осталась лежать на земле. Выпотрошенная, оскверненная, мертвая. Они не тронули лишь ее лицо.       — Боги… — прошептала Астрид, падая на колени.       Она проводила рукой по остаткам волос, гладила холодные щеки, но Сана больше не двигалась. Вороны пикировали вниз, стараясь отхватить еще немного плоти, а девушка махала руками, пытаясь отогнать их.       Пламя из брошенного факела добралось до столбов. Рейвенн медленно повернул голову.       — Предательница… — прошептал он.       Но голос его тонул в треске огня.

***

      Отар облил лицо Астрид холодной водой, она вынырнула из кошмара, хватая ртом воздух, будто только что провела часы под водой. Руки тряслись, а мир никак не хотел вставать на место, то и дело кружась, раздваиваясь. Жрецы стояли в стороне. Рейвенн, увидев, что девушка очнулась, хотел подойти ближе, но Отар резко поднял руку, приказывая остановиться.       — Живая, — прошептал он. — Ты видела что-то?       — Деревня горела… — задыхаясь, проговорила Астрид. — Сана… Сана… — слезы стекали в уши.       Жрецы зароптали, перешептываясь.       — Тихо! — гаркнул Отар.       Астрид всхлипнула и закрыла глаза, пытаясь убедить ее, что это было не правдой. Она не убивала Сану. Деревня не горела. Это был лишь морок.       — Уходите, — скомандовал верховный жрец, обернувшись к остальным.       Девушка не видела, повиновались ли они. Она пыталась выкинуть из головы ужасающие картины. Голова раскалывались, и, казалось, чужой шепот все еще доносился до ушей. Редкие снежинки таяли на щеках, налипали на мокрые ресницы.       — Поэтому лучше умереть, чем быть жрецом, — тихо проговорил он. — Служение — это бремя, которое не все могут вынести.       — Я видела… Видела…       — Боги редко говорят. Еще реже они говорят прямо.       Только сейчас Астрид осознала, что ее голова лежит на его коленях. Она попыталась подняться, но Отар остановил ее, придавив к земле.       — Слушай меня, Астрид из Таубе, — его голос смягчился. — Тебе страшно, больно, но видение — лишь один из исходов, самый ужасный из них. Если они показали его тебе, ты можешь это предвосхитить…       Он закашлялся, его тело затряслось от приступа, Астрид чувствовала это. Жрец поднес к губам льняную тряпку и утер кровь. Он глубоко вздохнул, и хрипение наполнило его гортань.       — Я хочу быть честен, но… Я знаю, что честность без доли доброты — это жесткость. А доброта без честности — обман. Сейчас разрушится все, что ты знаешь, но иногда нужно ломать себя до тех пор, пока ты не переродишься в нечто новое, нечто, чем тебе уготовано было стать. Чем дольше ты будешь с этим бороться, тем больнее будет…       Он вновь закашлял и отвернулся, глядя на снег, заметающий деревья.       — Боги никогда не были милостивы к нам. Они всегда проверяли нас, жаждали узнать, достойны ли мы топтать их землю. Они дают нам испытания, сложнейшие испытания воли и силы… И когда-то наши предки основали культ ради спасения. Мы стали стеной между мирными людьми и самыми кровожадными созданиями на нашей земле. А стену всегда пытаются сломить. Иногда извне, иногда изнутри… Люди ненавидят стены, пока не осознают, что на них зиждется крыша над их головой. И тебя будут ненавидеть. Все, без исключения. Ты должна принять это.       — Сана… — прошептала Астрид, глядя на безучастное серое небо.       — Твоя сестра… Мы поговори с тобой о ней. Но не сегодня. Сегодня тебе нужно понять, готова ли ты служить. Готова ли ты переживать такое постоянно. Если да, мы примем тебя также, как приняли тебя твои родители. Если нет, тебе лучше умереть. Потому что смерть — не всегда конец. Иногда это избавление.       — Я не смогу…       — Вернуться? Нет. Если бы мы могли вернуться, жрецов бы не осталось. Но боги больше не оставят тебя. учуяв слабость, они сведут тебя с ума. А это хуже смерти.       Отар осторожно приподнял голову Астрид и поднялся. Метель усилилась, размывая его силуэт. Он протянул костлявую руку, покрытую темными пятнами. Ногти на ней пожелтели и отросли. Астрид на секунду замялась, но схватилась за нее и поднялась на ноги.       — Спасибо, — проговорила она.       — За что? — поинтересовался жрец, направляясь к тропе вниз.       — За доброту.       — О, Астрид. Я давно забыл о доброте. По мне лучше быть грубецом, чем лжецом.       Его фигура растворялась в снежной буре.