22. Яблоко

      Астрид проснулась с привкусом гнили во рту. Опять.       Каждый раз, когда веки смыкались, возвращалось видение. Сана с выпотрошенным животом. Рейвенн на столбе. Эллен, пожирающая тухлое мясо с роящимися личинками.       Раз за разом Астрид выныривала в реальность, нащупывая под подушкой холодный клинок, и, встречая темноту кельи, обратно погружалась в пучины ужаса, что рисовал ее собственный разум. Ей так и не удалось выспаться, поэтому к полудню она уже стояла в тоннеле, не решаясь подойти к Отару. Накануне днем он обещал поговорить о Сане. Астрид понимала, что он едва ли может сказать что-то новое, однако в груди разгорелась надежда. Она знала, что судьба вела ее по тернистому пути, однако у этой дороги точно был конец и направление, а этого уже было достаточно, чтобы просыпаться в новый день.       Астрид дошла до заворота и подняла с земли небольшой камень и робко постучала им по стене. Звук эхом разнесся по петляющим коридорам.       — Кто это? — хрипло спросил жрец, прочищая горло.       — Это я, Астрид… из Таубе, — зачем-то добавила она.       Послышался сдавленный кашель, звон, а затем шаги. Около минуты Астрид топталась у входа, пока к ней не вышел Отар. Он был облачен в повседневную мантию, на лице его была деревянная маска.       — Мы…       — Поговорим не в келье. Я собирался в стойла, проведать…       — Лискара, — произнесла Астрид.       Отар взглянул на нее. Теперь он вовсе не казался страшным жрецом, Астрид помнила его лицо, изъеденное болезнью, но странно человечное. Под маской он был просто стариком. Умирающим стариком, цепляющимся за последние остатки власти.       — Лискара… — медленно повторил он. — Видимо, ты уже успела познакомиться с ним. Возьми маску и прогуляемся. Негоже говорить о таких серьезных вещах… здесь.

***

      На улице было свежо, но, кажется, теплее, чем в пещерах. Астрид глубоко вдохнула свежий воздух и подставила лицо робкому солнцу, выглянувшему из-за толстобрюхих туч. Отар медленно шел по тропе, обходя лапы терновника и шиповника. Девушка медленно следовала за ним, прокручивая, как стоит начать разговор. Для нее это был шанс не только узнать о Сане, но и задать вопросы, которые мучили Эллен. Ответы на два из них она уже донесла, но это было гораздо проще.       Отар остановился у обрыва, глядя на нескончаемый лес, уходящий далеко за линию горизонта. С высоты деревья казались совсем крохотными, они сливались в единую мутно-зеленую массу.       — Что ты видишь тут? — тихо спросил он, не отводя глаз.       — Лес, — коротко произнесла она и нахмурилась.       — Ты можешь разглядеть каждое дерево по отдельности? Понять, какое из них загнивает, какое разрастается больше должного? Можешь увидеть, где поселился дрозд, под чьими корнями ночует лисица?       — Нет…       — Нет, — шепотом повторил он и направился дальше по тропе.       Астрид секунду вглядывалась в поредевшие кроны деревьев, а затем поспешила вниз за жрецом.       — Почему такой вопрос?       Отар продолжил идти молча, пока они не спустились к самой кромке леса.       — Лес — это мы. Мы деревья, — произнес Отар, не оборачиваясь. — Корни наши уходят в одну землю, пьют из одного источника. Мы тянемся к одному солнцу. Но каждое дерево — это еще и отдельная жизнь. У каждого свой срок, свои болезни, своя судьба.       Он остановился у поваленного ствола, покрытого мхом и грибами-трутовиками.       — Видишь? Когда-то это дерево было самым высоким во всей чаще. Оно первым встречало рассвет, первым касалось туч. Но гниль пришла изнутри медленно и незаметно. Сердцевина истлела раньше, чем кора успела почернеть. Снаружи дерево казалось могучим, живым, а внутри уже была пустота.       Отар провел рукой по трухлявой коре, и та осыпалась пылью.       — Лес не заметил. Деревья рядом продолжали расти, птицы вили гнезда в его ветвях, но когда пришла буря, оно рухнуло. И упав, придавило молодые деревья вокруг. Те, что могли бы пережить бурю, погибли под его весом.       Он поднял взгляд на Астрид. Она молчала, не зная, что ответить. Говорил ли он о себе или мягко показывал свою осведомленность о ее делах с Эллен. На миг стало сложно дышать.       — Деревня — это лес, — продолжил Отар, зашагав дальше. — А каждый житель — дерево. Кто-то могучий дуб, кто-то тонкая береза. Кто-то цветет, кто-то уже засох, но держится из последних сил. И все они вместе — единое целое. Но если посмотреть с высоты, ты не увидишь отдельных судеб. Ты увидишь только лес.       Он помолчал, прислушиваясь к ветру.       — Жрецы должны видеть иначе. Мы стоим на этом обрыве не для того, чтобы любоваться. Мы здесь, чтобы замечать то, что скрыто от других. Мы должны видеть, где гниль разъедает корни, где молодое дерево задыхается под тенью старого, где ветви сплелись так тесно, что душат друг друга.       Он остановился и повернулся к ней.       — И мы должны делать выбор. Срубить больное дерево, чтобы зараза не распространилась. Проредить чащу, чтобы молодые деревца получили свет. Иногда даже поджечь участок леса, чтобы из пепла родилась новая жизнь.       — Калиморн, — выдохнула Астрид.       — Калиморн, — кивнул он. — Жертва всегда пылала огнем. Мы сжигаем листья, чтобы спасти корни. Мы отрезаем ветви, чтобы ствол не рухнул. Это жестоко, но это единственное, что держит лес живым.       Он приподнял маску и закашлялся, прижав к губам тряпку. Когда убрал ее, ткань была покрыта темными пятнами.       — Но я слишком долго стоял на этом обрыве. Слишком долго смотрел сверху. И забыл, что деревья живые. Что у каждого есть душа, боль, надежда. Я начал видеть только лес. Только целое. И перестал различать отдельные жизни.       Голос его стал тише, почти шепотом.       — Твоя сестра была деревом, которое росло не в ту сторону. Она тянулась не к солнцу, а к пропасти. Я видел это. И я должен был срубить ее, пока она не утянула за собой других. Но я не сделал этого. Быть может я уже был слишком стар, слишком болен. Я думал, что лес сам справится. Что она упадет, и никто не пострадает. Я знал, что это случится рано или поздно. Как уже случалось с другими.       Он посмотрел на Астрид долгим, тяжелым взглядом.       — Но деревья никогда не падают в одиночку. Они всегда тянут за собой других. Ветви цепляются за ветви. Корни сплетаются с корнями. И когда одно дерево рухнет, оно оставляет дыру в лесу. Дыру, через которую врывается буря.       Астрид стояла, глядя на него, чувствуя, как холод пробирается под кожу. Отар уже развернулся и зашагал вниз по тропе.       — Лес — это мы, — повторил он, не оборачиваясь. — Но мы не боги. Мы не решаем, кому жить, а кому умирать. Мы только следим за тем, чтобы лес не сгорел дотла. Чтобы корни не сгнили. Чтобы буря не вырвала все, что жило и росло.       Его голос растворился в шуме ветра, но последние слова Астрид услышала четко.       — И если для этого придется пожертвовать одним деревом, мы это сделаем. Потому что лес важнее. Всегда был важнее.       — Ты знал, что она уйдет! — голос Астрид дрожал. — Откуда?       — Я вижу скверну очень хорошо.       Отар развернулся, глядя девушке прямо в лицо.       — Гниль у людей отражается на лице, сквозит в их словах, даже когда они сами того не ведают. Но я верю, что ее можно подавить, если вовремя отрубить то, что истлело.

***

      До стойла они следовали в полном молчании, Астрид глядела в спину жреца и пыталась успокоить дрожащие руки. Впервые за всю жизнь зубы у нее начали стучать не от холода. Ей казалось, что она идет на смертную казнь. На свою собственную казнь. Будто из-за кустов могут вдруг появиться жнецы с клинками, связать ей руки и подвесить на том самом гнилом дереве, о котором говорил Отар.       И тогда о ее смерти никто не узнает. Потому что для всех она уже мертва.       Почти для всех.       Астрид на миг замерла, прикрыла глаза и расправила плечи. Клинок приятно грел бедро и вселял хоть толику уверенности.       Отар же тем временем распахнул деревянные ворота и зашел в стойло. Астрид молча последовала за ним.       Лискар, завидев низковатую фигуру, радостно взбрыкнулся и помчался к своему хозяину. Тот пошатнулся от напора жеребца и потрепал его по голове.       — Принеси яблок. Выбери лучше из корзины, — скомандовал он.       Астрид встрепенулась. Вся эта картина никак не вязалась с тем тягучим ужасом, что разлился в ее венах.       Она подошла к корзине, стоявшей у стены стойла, яблоки лежали небрежной горкой: мелкие, кривые, квелые, с темными пятнами гнили на боках. Она выбрала самое крупное, вытерла о подол мантии и протянула Отару.       Тот даже не взглянул. Рука его гладила Лискара по шее длинными, медленными движениями от гривы до холки, от холки до лопаток. Белоснежный конь стоял неподвижно, прикрыв глаза, будто впервые за долгое время позволил себе расслабиться. Сейчас Астрид казалось, что он был даже белее чистого лесного снега. Его шерсть казалась ослепительно яркой, как блики солнца.       — Положи на ладонь, — тихо сказал Отар, не оборачиваясь. — Пальцы вместе. Ладонь ровно.       Астрид застыла с яблоком. Это было указание ей.       Она медленно подошла ближе. Лискар открыл один глаз, бледный, почти белый, как туман над озером. Смотрел долго, изучающе. Астрид протянула дрожащую руку, держа яблоко на раскрытой ладони. Пальцы тряслись слишком сильно и еле держали.       — Не бойся, — произнес Отар. — Они всегда чувствуют страх.       Лискар наклонил голову. Теплое дыхание обожгло кожу, мягкие губы коснулись ладони и аккуратно подцепили яблоко. Хруст. Сок брызнул на пальцы Астрид, такой липкий и сладкий.       Отар продолжал гладить коня. Движения его были такими нежными, что Астрид не сразу поверила, что это та же рука, что бросила факел на ивовый трон Лив. Та же рука, что потрошила оленя на жертвоприношениях.       — Лискар появился у меня с десяток лет назад, когда я еще держался в седле, — вдруг произнес Отар. — С нашей последней прогулки прошло уже почти четыре года. Какое-то время я приходил к нему, кормил, но мне было так… стыдно перед ним, что я перестал навещать его. Мне сказали, что он отказывался есть, не подпускал никого к себе. Стоял у забора, смотрел в одну точку.       Лискар дожевал, фыркнул, потянулся к ладони Астрид снова, словно искал еще лакомств. Она замерла, не зная, что делать.       — Дай второе, — кивнул Отар.       Астрид вернулась к корзине, выбрала еще одно хорошее спелое яблоко. На этот раз руки дрожали меньше. Лискар выхватил его нетерпеливо, ошметок упал на промерзшую землю.       — Ему потребовалось три месяца, — продолжил Отар. — Три месяца Туре приходил сюда, клал яблоко у его ног и уходил. И однажды он съел. На следующий день взял из его рук.       Он замолчал. Рука его остановилась на холке коня.       — Деревья умирают, когда их срубают. Но корни остаются в земле. И иногда из этих корней вырастает что-то новое. Не то же самое, но живое.       Астрид смотрела на Отара, на его ссутулившуюся спину, на руку, все еще лежащую на шее Лискара. Впервые она увидела его не жрецом, не стариком, цепляющимся за власть. На самом деле он был простым человеком, таким же как дряхлый кузнец или чистильщик выгребных ям. Он был просто стариком, который однажды умрет.       — Я не срубил твою сестру, — тихо сказал Отар, не поворачиваясь. — Потому что надеялся, что однажды она возьмет яблоко. Но она не взяла.       Он наконец обернулся. Под маской не было видно лица, но голос звучал устало. Не угрожающе. Просто устало.       — Не повторяй ее ошибку, Астрид из Таубе. Бери яблоки, когда тебе их предлагают. Даже если не доверяешь руке, что их протягивает.       Лискар фыркнул, потерся мордой о плечо Отара. Старик почесал его за ухом, и конь благодарно закрыл глаза.       — А если яблоко гнилое?       Отар не ответил сразу. Потом послышался тихий смешок, сухой, как шелест осенней листвы.       — Тогда ты хотя бы узнаешь, каково оно на вкус. И в следующий раз сможешь отличить гниль от мякоти.       — А если это будет последнее, что я попробую в жизни? Что, если Сана брала яблоки, но каждое из них было гнилым, отравляло ее? Незаметно отравляло…       Отар медленно обернулся и даже сквозь маску можно было почувствовать на коже его колкий взгляд.       — Ты что-то хочешь мне рассказать?       Кровь отлила от лица.       — Нет, я… Я знаю, что так случилось не только с… Саной. Разве это не странно, что многие так пропадают? Почему так происходит?       — Многие? — задумчиво переспросил Отар. — За всю мою жизнь помню пятерых, кого забрал туман.       — Туман?       — Туман зовет их. И они идут на зов слепо, как ягнята на забой. Морок живет в лесу и постепенно проникает в нашу деревню, ты знаешь это точно также, как и я, Астрид из Таубе. Но, быть может, пропал кто-то еще, о ком могли не знать мы?       Лискар, недовольный и обделенный внимание, боднул Отара в плечо, подставляя морду. Он фыркал и бил копытом о землю, переминаясь с ноги на ногу. Жрец задумчиво положил руку на его гриву, проводя узловатыми пальцами по волосам.       — Не знаю, — покачала головой Астрид, смотря себе под ноги. — В деревне говорили об этом…       — О ком?       — О Сане, о… о Фригге…       — Фригг… — медленно повторил Отар. — Давно это было, еще до твоего рождения. Совсем юный мальчишка был.       — Юный?       — Многим младше твоей сестры. Его задрали волки в лесу. Жнецы нашли тело, но приняли решение не доносит об этом его родителям. Они были убиты горем, известие о смерти сына… Добило бы их.       — Разве ты не говорил, что лучше быть жестоким, чем лгать?       — Мы не лгали, — протянул он. — Это был выбор жнецов. Для них порядок важнее правды. Если бы его мать подошла ко мне после ритуала и спросила прямо, я бы не смог скрывать. Но она не подошла. Некоторым людям приятнее пребывать в неге надежды, чем принять жестокую реальность… — он помолчал, глядя на Лискара. — Но у нас такого права нет.       Отар повернулся к Астрид, еле сдерживавшей слезы. Она не понимала. Не понимала, могло ли это быть ошибкой, совпадением?       Не понимала, можно ли ему верить, можно ли допустить мысль, что и Эллен, и Рагнар воспользовались ей. Но ради чего? Девушка отвернулась и прикрыла глаза, рука сама нашла рукоять клинка. Он дарил спокойствие, останавливал слезы и убаюкивал тревожные мысли. Она обязательно разберется с этим, но не сейчас, не под цепким взглядом жреца.       — Лискар скучает по прогулкам… Сходи за седлом, — скомандовал Отар, отходя от Лискара к небольшому деревянному бревну.       Астрид кивнула и вышла из стойла, втянула в себя морозный горный воздух и прикрыла глаза. Отойдя чуть подальше, она сняла маску и потерла лицо руками, размазывая тонкие дорожки соленых слез по щекам.       Руки все еще пахли яблочным соком.       И кровью волчицы, которую она так и не смыла до конца.