25. Предательство

      Конечно это был Рейвенн.       Кто еще мог отправиться на поиски внезапно «потерявшейся» жрицы? В этом Астрид не сомневалась ни секунды, однако не могла сдержать вздох облегчения, когда увидела его высокую фигуру у приземистой хижины. Она хотела сорваться с места, спрыгнуть с Грима прямо на ходу, но должна была оставаться в седле, сверля взглядом олений череп. А он смотрел на нее.       Щеки намокли. Слезы бежали сами, а Астрид ни за что бы не смогла назвать их причину.       — Никто не будет уважать слабость, — тихо произнес Рагнар, соскакивая с лошади. — Ни кони, ни люди.       Астрид оперлась о ствол дерева и соскользнула вниз, стараясь не замечать боли, что наполняла ее тело. Она разваливалась на куски, ее жизнь рушилась, а в душе поднималась неистовая буря, питаемая отчаянием. Она все еще хотела сбежать, а может и сброситься со скалы, полететь прямо в соленые объятия океана и надеяться найти в них утешения, потому что жизнь была невыносимо горька, и с каждым днем за этой горечью все больше раскрывался вкус яда.       Все опоры уничтожены, Астрид осталась на пепелище, не зная, куда идти, что откапывать под слоем сажи.       Она видела слабый свет надежды. Рейвенн. Даже если то был обман, она неслась к нему изо всех сил, пока не ударилась маской в грудь. Он слабо обнял ее и легонько похлопал по спине, оглядываясь вокруг.       — Отар рвет и мечет, — прошептал он. — Он решил, что ты надумала сбежать подобно своей сестре. Мне удалось убедить его не принимать скоропостижных решений, но… Но тебе необходимо объясниться. Перед всеми.       Возвращение в реальность оказалось неприятным. Весьма. Она чувствовала, что силы на исходе, что тайны рвутся наружу, а она не в силах сдержать их.       Похоже это был конец. Конец ее старого мира.

***

      На опушке было удивительно ясно.       Солнце стояло низко, цеплялось за верхушки елей, но не грело, лишь слепило, заливало все вокруг белесым холодным светом. Голые ветви деревьев застыли в безветрии, только редкие птички перепрыгивали с ветки на ветку, роняя сухие иглы вниз. Хрустальное озеро лежало неподвижно, берег облизывали такие маленькие волны, что их почти не было слышно. Это место всегда сочилось спокойствием, таким особенным, осенним, каким бывает только тогда, когда природа уже приготовилась к долгому сну. Но сейчас эта тишь пугала. Напоминала затишье перед страшной бурей, когда даже птицы знают, что надо умолкнуть.       — Отара беспокоят многие вещи, его одолевают сомнения… И я бы соврал, если бы сказал, что на то нет причин, — медленно произнес Рейвенн, снимая маску.       Его лицо казалось незнакомым на этом свету. Челюсти сжаты, брови сдвинуты, в уголках глаз залегла усталость.       — А какие причины?       — Мне казалось, он уже рассказал тебе многое… Достаточно, чтобы понять, в каком шатком положении мы находимся. А ты не ответила ему той же откровенностью. Он счел это за оскорбление.       Он знал. Он точно знал. Это чувство предрешенности, как в детстве, когда мама грозным голосом спрашивала, кто разбил глиняный горшок или своровал айву у соседей. Это шанс признаться, сохранить толику достоинства и выказать искупление и покорность своей судьбе. А судьба бьет нещадно.       — Ты так и не поделилась своим видением полностью. Боги решили говорить с тобой, а ты утаиваешь их слова от нас. Я верю, что на то есть причина, но вижу, что ты склонна к сомнениям и нерешительности. Что-то подпитывает твой страх. Я хочу помочь тебе преодолеть это, но не могу, пока ты сама не протянешь мне руку.       — Я знаю… — хрипло проговорила она. — Но все стало слишком сложно.       — В наших жизнях нет ничего сложного. Мы живем как велят боги. Они начертили нам путь, иногда он лежит через тернии, но ведет к одному концу. Все становится легче, когда ты видишь его. Поэтому мы совершаем жертвоприношения. Чтобы каждый житель деревни видел, что смерть — это не страшно. Это покой, который был до нашего рождения, будет и после нашего ухода. Это конец страданий и мучений.       — Дело не в том, что я боюсь смерти…       Астрид не знала свой страх в лицо. Она просто чувствовала его, но не могла определить, от чего он исходит: от собственной лжи, от боязни унижения, от провала или от чего-то иного, спрятанного так глубоко, что она и сама не решалась туда смотреть.       — Расскажи мне про видение.       Рейвенн смотрел прямо в ее глаза, и в этот момент весь остальной мир будто стерся. Сердце забилось чаще, а дыхание споткнулось. Астрид поспешила отвернуться, взглянуть на воду, сверкающую в лучах солнца, катящегося за верхушки могучих елей. Это все было до ее рождения, это все переживет и ее смерть. В чем-то Рейвенн был прав. Быть может, все проблемы слишком уж раздуты. Быть может, человек забивает ими свое сознание, чтобы зацепиться за момент жизни, такой недолгой и тщетной жизни.       — Я… Сначала я видела лес. Он замер, будто время застыло… Я шла по дороге, но она рушилась с каждым моим шагом, а с ней в бездну падало… все. На меня напала волчица… Как тогда, как в жизни. И мне пришлось убить ее. Снова. Только то была не волчица, а… — она замерла на миг. — А Сана.       Рейвенн задумчиво склонил голову набок и медленно сел в траву рядом с Астрид — не напротив, а именно рядом, плечом к плечу с пространством между ними.       — Боги показали тебе разрушительность выбора. И невозможность вернуться назад. А Сана… Ты ошибочно приняла нечто за угрозу и погубила то, что тебе было дорого. Тот, кого ты считала врагом, был твоим другом. Это все?       — Нет, — покачала головой она. — Я оказалась в деревне. И деревня пылала. Ее пожирал огонь… Но я видела это однажды… Еще до того, как стала жрицей. Мне приснился сон, где деревню обуяло пламя.       — Пламя сомнений, раздор… Ты видела что-то еще?       — Да. Ты был мертв… И все жрецы были мертвы. Вы висели на столбах, связанные… И… — Астрид прикрыла глаза, мысленно возвращаясь к картинам, отпечатавшимся в памяти. — И Сана лежала на земле, но ее тело выглядело так, будто… Будто она погибла уже очень давно.       Она почувствовала, как Рейвенн чуть напрягся. Не вздрогнул, этого он бы себе не позволил. Просто что-то изменилось в том, как он держал спину и глядел вперед.       — Сана в твоем видении не олицетворяет твою сестру, — медленно произнес Рейвенн, аккуратно взяв Астрид за руку. — Это нечто иное, но что именно… Понять можешь только ты. Это все?       — Нет, — с трудом проговорила она, зажмурившись.       Это была точка невозврата, шаг в бездну. Слова казались такими вязкими, она застревали в горле, налипали на язык и цеплялись за зубы, будто не хотели быть озвученными вслух. Но это было необратимо.       — Была еще одна женщина.       — Какая?       — Она несла факел и… Она… Ела тело Саны… Ела ее мясо, разрывала плоть голыми руками…       — Астрид…       Рейвенн требовательно обхватил пальцами ее подбородок и поднял лицо на себя, заставляя взглянуть прямо в глаза.       — Я…       Рядом с озером в ветвях рябины сидела маленькая птица и молчала, словно прислушиваясь к тому откровению, что уже рвалось наружу.       — Ты знаешь эту женщину?       В голове раздавались удары ритуального барабана, такие же, как на Калиморне. Предвестники смерти. Но чьей? Астрид узнает это совсем скоро.       — Да. Она обещала мне помочь в поисках Саны взамен на… помощь ей.       Рейвенн понял все без уточнений, он спешно поднялся на ноги и подошел к коню, мирно щипавшему засыхающий куст ежевики. Он положил руку на морду, стоял спиной к ней. Солнце ушло за ели. Озеро потемнело разом, потеряло золото, стало серым и тяжелым.       — Меня повесят? — тихо спросила Астрид, глядя на свои бледные пальцы.       Он не ответил.       Птица в рябине наконец улетела.

***

      Астрид слышала лишь гулкие отголоски чьих-то ожесточенных споров. Она была свободна, на ее руках не было цепей, однако она чувствовала себя пленницей, загнанным оленем, приготовленным к ритуалу. Сейчас в глубине пещерных келий решалась ее судьба. А она не могла сделать ничего, в ее силах было лишь ждать, прислонившись щекой к влажной стене.       Так прошли часы, пока жрецы не начали покидать келью Отара. Они не оборачивались, не разговаривали, будто не замечали девушку, сидевшую прямо под их ногами.       — Иди сюда, дитя, — раздался голос Отара.       Астрид не сразу поняла, что он обращается к ней. Быть может, она ждала гнева в его тоне или жестокости, однако вместо этого обнаружила лишь усталость и… облегчение. Она поднялась на ноги и, держась за неровную стенку, побрела к комнате верховного жреца. Внутри горела свеча, дым от нее собрался под самым потолком.       — Присядь, — произнес он, указывая на грубый деревянный стул.       Рейвенн, расположившийся на тахте, слабо кивнул, будто хотел оказать поддержку.       — Настало время для истины, Астрид из Таубе. Я рад, что ты начала делиться всем сама, потому что это говорит лишь о том, что боги наставляют тебя на истинный путь, который порой может быть витиеват и сложен, — Отар сцепил ладони и взглянул на тонкую полосу огня и воск, медленно ползущий по столу. — Тебе предстоит ответить на много вопросов, прежде чем мы поймем, можем ли простить такое… предательство.       Предательство… Слово эхом разнеслось в голове. Любое решение вело к этому исходу, любой выбор приводил Астрид к моменту, когда она должна была обмануть чье-то доверие.       — Хорошо…       В горле стояли слезы, воздуха не хватало. Отар медленно достал из-под стола бутылку с янтарным отваром и налил его в чашу. Протянул ее девушке.       — Тебе не стоит беспокоиться покуда ты говоришь правду. Мы никогда не отличались чрезмерной жестокостью. Выпей отвар.       Острый резкий запах ударил в нос. Астрид скривилась и зажмурилась. У нее не было иного пути. Что она могла? Бросить чашу в Отара, сбежать к конюшне, оседлать лошадь и вновь умчаться в леса? Могла ли она молить Рагнара о помощи в побеге? Что бы она встретила за границей, очерченной красной нитью и рунами? Это узнать было не суждено, потому что Астрид сделала глоток. Жидкость обожгла горло, захотелось стошнить. Чаша чуть не выпала из пальцев, сведенных судорогой.       Рейвенн подорвался с места, но под пристальным взглядом верховного жреца замер на месте. В его глазах плескалось беспокойство и сожаление.       — Сомневалась ли ты в богах, когда пропала твоя сестра? — равнодушно спросил Отар.       — Я… Да. Я считала, что наши боги жестоки, что в них нет никакой милости. Они никогда не воздают по заслугам, лишь насылают кару за неповиновение. Я думала, что им есть до нас дело лишь когда есть шанс разбить чью-то душу и искупать ее осколки в крови Я не желала молиться и преклонять колени перед тем, кто глух.       — Считаешь ли ты иначе сейчас?       Сознание затуманивалось, все сложнее становилось контролировать поток мыслей, они просто перетекали на язык и вываливались наружу.       — Мои сомнения были болью. Я верила, но мне было печально из-за того, что боги отняли у меня Сану.       — Почему?       — Что? Я не понимаю…       — Почему тебе было печально из-за сестры?       — Потому что я… люблю ее.       — Любить кого-то — большая из горестей, потому что это — отложенная боль. Открыв свое сердце, ты вкладываешь нож в чужие руки и направляешь к своей груди, готовая в любую секунду получить смертельный удар, зная что рано или поздно он будет нанесен. Жрецам не дозволено любить. Любовь сводит с ума, — он искоса взглянул на Рейвенна.       — Я не могу не любить ее…       — Тогда ты получишь наказание. Но то не мое дело, а решение богов. Кто та женщина, что была в твоем видении?       — Это Эллен… Моя соседка.       — И что же она хотела от тебя?       — Она хотела, чтобы я узнала о мире, об устройстве культа, о доносчиках… О богах… Она желала узнать об артефактах, о том, что за границей… О том, что будет, когда ты умрешь.       — Были ли в ее речах сомнения? Не в нас, а в богах?       — Наверное… Я не знаю.       Говорить становилось все труднее.       — Ты знал, — с трудом произнесла Астрид. — Ты уже знал, что я говорила с ней.       — Знал, — коротко ответил Отар. — Я дал тебе шанс на искупление, но ты не воспользовалась им вовремя. Вместо этого решила сбежать, скрыться от нас. Но сейчас я задаю вопросы, свои придержи до лучших времен. Знаешь ли ты друзей Эллен?       Рагнар. Его имя вспыхнуло в голове, а затем пришел образ. Его суровое лицо, рубленная речь и странная доброта к природе и животным.       — Я знаю, что у них есть приветствие… Секретное приветствие… Надо говорить «мы уже встречались» и отвечать… Боги… «Не помню, лица путаются», вроде… А еще она обещала пригласить меня на сбор… Обещала…       Отар задумчиво погасил свечу двумя пальцами, келья погрузилась во мрак, пока он вновь не достал огниво и не зажег новый светильник.       — Говорила ли тебе Эллен, что она стала виною тому, что Сана пропала? — спросил жрец.       — Что?..       — Рассказала ли она тебе о том, что толкала друзей своих на безумства, дабы потешить себя и демонов, овладевших ее разумом?       — Нет…       — Она отравляет деревню, совсем близок наш конец, если мы не остановим это. Нам нужно иссушить источник яда. Если ты расскажешь мне, кто вхож в ее дом, я позволю тебе остаться жить среди нас. Ты искупишь свою вину и получишь воздаяние за страдания, что выпали на твою долю.       — Какую награду?.. — голос был совсем слабым.       — Ты сама вызнаешь у Эллен, что она сотворила с твоей сестрой.

***

      Собираться к Эллен теперь было странно. Отар смотрел, как Астрид закутывалась в мантию, надвигала капюшон пониже и проверяла клинок на бедре. Жрецы вывернули все ее тайны одним днем, а она все никак не могла поверить в это. Она не чувствовала ожидаемого облегчения от избавления от бремени секретов, нет. Ей стало лишь противнее от себя самой.       Отар наконец покинул келью, а Рейвенн осторожно подошел ближе, мягко поправляя одеяние. В его глазах была печаль, бесконечная и вязкая тоска.       — Все будет хорошо, — прошептал он.       — Не будет, — покачала головой Астрид.       Рейвенн молча обхватил ее лицо теплыми руками, аромат меда и молока обволакивал нежнее любых объятий. Не произнеся ни слова, он медленно приблизился и коснулся губами лба Астрид.       Она прикрыла глаза и поймала его руку, все еще лежавшую на ее щеке. Жар волной прокатился по телу, кончики пальцев закололо.       — Удачи, — прошептал Рейвенн, отстраняясь.       Астрид знала, что она понадобится.