27. Лес

      Эйрик стоял на крыльце, вглядываясь в фигуру в темном плаще.             Он не подозревал, что глядит на дочь, которую супруга оплакивала уже несколько недель. Тизо делала это за двоих, потому что сам Эйрик запретил себе чувствовать, а с этим отлично помогали настойки. Ему казалось, что так правильно, что нельзя погрузиться в ту же пучину отчаяния и бросить все дела, чтобы сидеть у порога, пересыпать черную четверговую соль из чаши в чашу и молиться о том, что никогда не произойдет. Он должен был взять на себя какую-то ответственность, а эта роль не предполагала скорби. Он больше не мог находиться в доме. Не мог ходить мимо двери в спальню дочерей — той, что больше никогда не откроется. Поэтому он пил брусничную настойку на крыльце, пока пальцы не онемеют от мороза и не перестанут напоминать ему о том, чего он больше не мог коснуться.       Ночь была такой, какими бывают ночи в конце осени: густой, пахнущей мерзлой землей и хвоей, без единой звезды, тучи лежали низко, почти касаясь верхушек елей. Где-то в лесу протяжно ухнул филин. Деревня спала. Окна в соседних домах давно потухли, и только тусклый огонь факела у капища дрожал вдали, маяком на краю непроглядной тьмы. В такие ночи казалось, что деревня сжимается, втягивается в себя, и человеку на крыльце остается лишь слушать, как ветер шарит по крышам.       Эйрик увидел фигуру не сразу: сначала услышал шаги по мерзлой земле. Осторожные. Слишком осторожные для честного человека. Он прищурился, и тогда из темноты проступила деревянная маска и черная накидка — такая же, как у жрецов, только без рун, без знаков. Живот у него сжался.       — Эй! — вскрикнул он, спешно спускаясь по крыльцу.       Нога подвела на последней ступени, он едва не упал, схватился за столб. Брусничная настойка сделала свое дело: ноги не слушались, а мир слегка покачивался, как палуба в шторм. Но он шел. Эйрик Таубе умел ходить пьяным по этому двору, знал каждый камень под ногами.       Фигура замерла.       Потом медленно обернулась.       Сквозь узкие прорези деревянной маски на него смотрели глаза. Эйрик не мог их разглядеть в темноте, только чувствовал взгляд, тяжелый и неподвижный. Что-то в этом молчании было неправильным. Жрецы так не стояли. Жрецы не замирали вот так, будто земля уходила у них из-под ног, будто их поймали на чем-то постыдном.       Он оглянулся через плечо: улица была пуста, только поземка гнала сухие листья вдоль плетеного забора.       — Ты ведь не жрец, да? — тихо спросил Эйрик, украдкой оглянувшись по сторонам.       Молчание. Только ветер свистел.       — Мы уже встречались…       Астрид попятилась.       Сердце колотилось в ребра так, что больно было дышать. Она смотрела на отца сквозь узкие прорези в маске, глядела на его опухшее лицо, на нос, красный от мороза и настоек, на плечи, которые ссутулились так, словно кто-то навалил на них что-то тяжелое и не снимал уже давно. На Калиморне он казался ниже, чем прежде. Теперь она понимала почему.       Горе тоже имеет вес.       Отец попал под чары Эллен — эта мысль прилетела холодной иглой и застряла где-то под ключицей. А значит, ей предстояло предать и его. Или, быть может, вымолить спасение. Найти способ исправить все. Но как? Как, если она не могла спасти даже себя? Она не могла придумать сейчас.       Сначала нужно было уйти. Быстро, пока он не учуял ее запах, пока тусклый свет из щелей ставней не упал на ее глаза, пока что-то в ее силуэте не сломало ему то хрупкое равновесие, в котором он держался.       Она побежала.       Мерзлая земля гремела под ногами. Астрид не оглядывалась, только слышала за спиной, как скрипнула ступенька и отец что-то крикнул ей вслед, но слова растворились в ветре, и деревня быстро осталась позади. Между домами мелькали редкие огни. Она неслась мимо них, прижимая к груди накидку, пока дыхание не начало жечь горло.

***

      Рейвенн ждал у крутой горки, что вела на тропу к кельям.       Астрид увидела его издалека, высокую неподвижную фигуру на фоне темных елей, и почувствовала, как ноги сами ускоряются. Она не успела ни подумать, ни остановить себя: просто влетела в него и уткнулась в грудь, и он принял это молча, без удивления, будто знал, что так будет. Его руки обхватили ее, крепко и без лишних слов. Ладонь легла на затылок. Он пах дымом и холодным воздухом и чем-то едва уловимым — опять медом, что ли, — и Астрид закрыла глаза, слушая, как бьется его сердце. Ровно. Спокойно. Совсем не так, как ее собственное.       Где-то в лесу снова ухнул филин. Ветер шевелил верхушки деревьев, они скрипели негромко, сонно.       — Через два дня, — прошептала Астрид, чуть отстраняясь.       Рейвенн еле заметно кивнул и осторожно разжал объятия.       — Ты делаешь верное дело, — тихо произнес он. — Хоть сейчас это и не ощущается таковым. Правильные решения не даются легко.       — Что будет с ними? — сразу спросила девушка, приподнимая маску. — С неверными.       Ответа не было сразу, сердце сжалось.       — Мы оставим их на волю богов. Нам придется вызнать истинные мотивы предателей, а позже Отар проведет вече. Жители деревни узнают правду и мы решим судьбу. И свою, и их.       — Их повесят, — выдохнула Астрид, потирая лицо.       — Возможно. Тебя беспокоит их судьба?       — Да, — честно ответила она. — Я не хочу их смерти.       Рейвенн смотрел на нее. В темноте его глаза казались почти черными.       — Я знаю, — произнес он наконец. — Поэтому мне больно от того, как они использовали тебя. Взяли твою привязанность, твой страх за сестру и превратили это в оружие против наших устоев.       Спорить с этим было нельзя. Прошло достаточно времени, а вестей от Эллен не было. Астрид больше не верила ей, но и слова жрецов оседали в горле горечью, которую она не умела назвать.       — А что будет со мной?       — Я… Просил Отара о милости к тебе. Я уверен, он прислушается к моей просьбе.       — Но почему? Почему ты простил мне предательство? Почему…       — Ты никогда не предавала меня, Астрид. Ты была честна со мной, даже если сама думала иначе, — он замолчал ненадолго, и она видела, как он ищет слова, но не те, что красиво прозвучат, а те, что будут правдой. — До твоего появления я не испытывал… такого единения. Не знаю, как это называть иначе.       — Я скрывала от тебя, ото всех…       — Мы все скрываем что-то. Отар знал о тебе с самого начала.       — Что? — опешила Астрид, отходя на шаг.       Ей казалось, что она навлекла на себя подозрения лишь своими ночными побегами или видениями.       — Но зачем он принял меня? Почему не избавился, почему не отправил в Падальник?       — Мы не боги. Мы ошибаемся. Это наша природа. Если бы мы карали всех, кто оступился единожды, деревни бы не осталось. К тому же… По какой-то причине боги выбрали тебя. Они толкают тебя на опасную тропу, испытывают душу… Отар не глуп и не слеп, хоть и стар. Он видит в тебе то, что ты сама пока не в силах разглядеть. Но у нас нет времени на… это.       — И что он во мне видит? Мои сны?       — Это не просто сны. У нас есть всего два дня, чтобы подготовиться. И мы не будем терять ни минуты.

***

      Отар только открыл глаза, когда Рейвенн проскользнул в его келью. Первые несколько секунд он выглядел потерянным, словно забыл, где находится. Движения его рук были рваными, неровными, пальцы не слушались. Астрид осталась ждать у входа, однако слышала отголоски фраз, эхом разносимые по длинным коридорам келий.       — … нельзя, чтобы юношеские чувства мешали…       — … она сможет… надо попробовать…       Раздался сухой хриплый кашель.       — … не вынесет… тяжело…       Слова тонули в отголосках. Астрид навострила уши, но так и не смогла разобрать, что было дальше. Спустя несколько минут Рейвенн вышел, держа в руках холщовую сумку.       — Идем, — произнес он.       — Куда? Разве не лучше выспаться?..       — Мы не вернемся в кельи до вече. Отар хочет, чтобы ты прошла последний обряд.

***

      Эйры не было в стойле. Астрид беспокойно искала ее глазами, но наткнулась лишь на Лискара, самодовольно махавшего хвостом. Он будто помнил о своем превосходстве, помнил о неудачи неопытной наездницы. Пока Рейвенн седлал коня, она приоткрыла ящик с яблоками и выбрала одно, чуть подгнившее с бока, сморщенное, с коричневым пятном у хвостика. Оно пахло поздней осенью, сладко и тоскливо. Несмотря на это, оно казалось самым лучшим из всех. Астрид протянула яблоко Лискару, но тот лишь недовольно фыркнул, отвернув голову.       — Поешь, — попросила она, поднося плод ближе.       Конь отошел на несколько шагов и мотнул головой. Астрид обошла его и встала прямо перед мордой.       — Держи, — тверже произнесла она, вспомнив наставления Рагнара.       Лискар на секунду замер, однако к яблоку не притронулся.       — Ешь! — громче произнесла она, выставляя руку.       Конь повел ухом, а затем наклонил голову и подцепил фрукт. Липкий сок полился на ладонь, воздух наполнился кисловатым запахом.       — Приручаешь его?       Астрид вздрогнула, не заметив, как Рейвенн подкрался со спины.       — Кормлю, — уклончиво ответила она, аккуратно потрепав Лискара по шее.       Однако такую вольность он уже позволить не мог, поэтому, не увидев больше угощений, отошел подальше.       — Он не пытался тебя убить, что уже неплохо, — пробормотал Рейвенн. — Если когда-нибудь оседлаешь его, станешь верховной жрицей.       — Напомни мне не пытаться, хорошо?       Он тихо рассмеялся. Астрид не обернулась, но почувствовала, как что-то в груди чуть разжалось. Совсем немного. Ровно настолько, чтобы можно было дышать.

***

      Лес встретил их тишиной.       Не той привычной тишиной, в которой живет деревня по ночам — со скрипом ставней, далеким лаем собаки, голосом ветра в соломенных крышах. Здесь тишина была другой. Плотной, будто набитой чем-то изнутри. Деревья стояли вплотную, голые ветки переплетались над головой, как пальцы сцепленных рук, и между ними почти не оставалось неба, только серая рваная полоса, через которую не проходил свет. Копыта лошади ступали по мерзлой земле мягко, приглушенно, и этот звук тонул в темноте так быстро, будто лес заглатывал его.       Астрид сидела позади Рейвенна и старалась держать спину прямо, чтобы ненароком не уткнуться в него.       Это давалось с трудом. Конь шел неровно: то забирал в сторону, обходя выпирающие из земли корни, то слегка спотыкался на подмерзших кочках, и тогда она непроизвольно подавалась вперед, почти касаясь его спины. Она держала руки на луке седла, сжимая кожу крепче, чем требовалось.       — Не хватайся так, — тихо сказал Рейвенн. — Он чувствует.       — Кто, конь?       — Да… И мне не очень удобно. Если боишься упасть, держись за меня, так спокойнее будет.       Она разжала пальцы, но вперед прильнуть не решилась. Чуть выдохнула. Конь под ними пошел ровнее.       Где-то в глубине чащи хрустнула ветка. Астрид вздрогнула, вцепилась обратно.       — Лось, — не оборачиваясь, произнес Рейвенн. — Они уходят на север перед снегом.       Астрид медленно выдохнула.       — Откуда ты знаешь?       — Шаг тяжелый. Не крадется, — он помолчал. — Хищники всегда ведут себя тише.       Она посмотрела в темноту между стволами. Там было непроглядно: ни силуэтов, ни движения, лишь чернота. Лося она так и не увидела, но постепенно отпустила луку. Руки легли на бедра, и на мгновение она почувствовала, как качание конского шага передается через все тело, медленное и почти убаюкивающее.       Тропа нырнула вниз, в низину. Здесь между корнями лежал туман, такой низкий, молочно-белый, почти неподвижный. Конь вошел в него по щиколотку, белая взвесь потянулась следом, расступаясь и смыкаясь снова. Под копытами лежал ковер из прелых листьев и хвои, и когда ветер поднимал их, в воздухе разлетался запах сырой земли и чего-то острого, смоляного. Где-то рядом журчала вода. То был ручей, невидимый в темноте, угадывался он только по звуку.       — Ты боишься темноты? — вдруг спросил Рейвенн.       — Нет, — ответила Астрид. И подумала. — Я боюсь того, что в ней живет.       — Разницы нет.       — Есть. Темноту можно прогнать факелом или даже свечой. А то, что прячется в ней…       Она не договорила. Рейвенн обернулся, и в глазах его мелькнуло нечто пытливое.       — Живет в ней или прячется?       Астрид нахмурилась.       — Что?       — Ты сказала: то, что прячется. Но большинство ночных тварей не прячутся. Они просто живут там, где темно. Это их дом. Ты пришла сюда ты, не они.       — Это не делает их менее страшными.       — Нет, — согласился он. — Но делает тебя гостьей, а не жертвой. Это более… привилегированное положение.       — Ты знаешь этот лес? — вдруг спросила Астрид.       — Достаточно.       — Откуда?       Рейвенн помолчал. Конь переступил через что-то невидимое, и она снова качнулась вперед, едва не коснувшись его плеча.       — Я жил здесь, если ты помнишь, — сказал он наконец. — Достаточно долго, чтобы смело говорить, что порой в лесу спокойнее, чем среди людей.       Астрид не нашлась, что ответить. Смотрела, как туман стелется под копытами, как деревья по сторонам превращаются в темные размытые столбы. Высокие ели нависали над тропой, их лапы опускались почти до земли, с них что-то капало медленно и редко. Капли оседали на капюшоне, на плечах.       — И тебе совсем не страшно было?       — Сначала страшно, конечно… — он чуть помолчал. — Потом привыкаешь к его голосу. Лес говорит многое, если уметь слышать.       — И чем же он говорит?       — Всем, — Рейвенн натянул поводья, конь обошел упавший ствол, перешагнул яму. — Тем, как птицы замолкают, как ветер меняет направление, как зверье прячется по норам.       Астрид прислушалась. Где-то далеко, очень далеко, низко завыл волк. Потом наступила тишина, которую вскоре разорвал еще один вой, а за ним еще один. Они накладывались друг на друга, переплетались в причудливую мелодию.       — И лес говорит тебе что-нибудь сейчас?       — Что мы не одни.       — Это плохо?       — Нет. Мы никогда не бываем одни в лесу. Глупо думать, что вокруг никого нет.       Низина осталась позади. Тропа пошла вверх через ельник, такой густой, что ветки хлестали по плечам, цеплялись за рукава. Хвоя осыпалась холодными каплями. Пахло смолой, резко, почти сладко. Астрид пригнулась, уклоняясь от очередной ветки, и в этом движении ее плечо прижалось к его спине. Она выпрямилась. Но не сразу.       Конь замедлился на крутом подъеме, засопел. Рейвенн слегка отпустил повод, дал ему выбрать шаг самому.       — Рейвенн?       — Да.       — Ты боишься чего-нибудь?       Он не ответил сразу. Конь карабкался вверх, копыта глухо стучали по мерзлой земле. Ветер поднялся чуть сильнее, пробежал по верхушкам деревьев, и они закачались, заскрипели, и в этом скрипе было что-то живое, почти разговорное.       — Боюсь, — сказал он наконец.       — Чего?       — Не успеть, — пауза была такая долгая, что она решила, что он больше ничего не скажет. — Не успеть сделать то, что должно.       Астрид смотрела на его плечи. На темный плащ, на то, как ровно и спокойно он сидит в седле. Рейвенн всегда казался ей таким неподвижным, таким отстраненным от всего, что происходило вокруг. Как будто он стоит чуть в стороне от мира и смотрит на него издалека. А теперь оказывается, что он тоже боится.       Почему-то от этого стало немного легче.       — Что должно? — тихо спросила она.       Он не ответил. Но Астрид могла поклясться, что уловила секундное напряжение.       Подъем закончился. Тропа выровнялась, и лес вокруг чуть разредился, стволы расступились, между ними стало больше воздуха. Небо здесь угадывалось лучше: темно-синее, почти черное, но в одном месте, у самого горизонта, там, куда вела тропа, оно было чуть светлее. Едва заметно.       — Когда я увидел тебя в лесу… Я понял, что ты слышала то же, что и я. Шепот.       — Я не знаю, что слышала тогда. Это мог быть морок, а может быть, я просто начала сходить с ума от горя. Всякое бывает.       — Нет. Ты не сошла с ума, — он натянул поводья и развернулся, глядя прямо в глаза. — Я тоже слышал шепот. Он вывел меня к деревне. Я верю, что боги привели меня сюда с какой-то целью. И если у них есть план, ты тоже его часть.       — Хотела бы я знать, что уготовили мне боги.       — А я нет. Едва ли они желают нам счастья, правда?       Астрид снова прислушалась к лесу. Волки смолкли. Ветер стих. Конь шел ровно, размеренно, его дыхание поднималось паром в холодном воздухе. Где-то совсем далеко, едва слышно, подала голос птица, но не ночная, другая. Одна нота, тихая и неуверенная, будто она проверяла голос после долгого сна на морозе.       Рассвет еще не наступил, но та птица уже знала, что он будет. Она пробуждалась с уверенностью, что наступит новый день, что она будет охотиться на червей и жучков, вить гнездо и кормить птенцов. Она не задумывалась ни о богах, ни о заговорщиках. Ее жизнь была столь проста и безмятежна, что Астрид позавидовала.       Быть может, она сама усложняла себе жизнь? Быть может, стоило доверить природе и обрести спокойствие?       Она убрала руки с луки седла. Просто положила ладони на колени, и покачивалась в такт шагу коня, и лес шел мимо, темный и живой, и ей больше не хотелось смотреть в темноту между деревьями, выискивая то, чего она боялась.       Она смотрела вперед.       Туда, где светлело.