28. Инициация

      Огонь в камине уже не боролся с холодом, он победил его, выжил из углов, согнал с потолка, оставив только маленький карман тьмы у двери, где сквозняк еще шевелил пламя свечи на столе.       Астрид сидела прямо на полу, подтянув колени к груди, нос ее стертых ботинок почти касался огня. Щеки горели. Она давно уже сняла плащ и теперь грела руки, поворачивая их то ладонями, то тыльной стороной к огню, как часто делают дети, наигравшиеся в снегу с соседями.       Хижина была маленькой и не помнила уюта. Стены бревенчатые, потемневшие, со щелями, куда набился мох. Полка с кружками и лечебными склянками, стол, сундук с погнутой скобой. Все это принадлежало жнецам и, как и все их вещи, было временное, безличное, без единой черты, по которой можно было бы угадать человека. Только камин был настоящим: широкий, закопченный, явно видавший много зим.       Рейвенн сидел рядом, чуть поодаль, опершись спиной о стену, он вытянул ноги к огню. Маска лежала рядом на полу, он снял ее еще по дороге, и Астрид до сих пор иногда ловила себя на том, что смотрит на его лицо дольше, чем следует.       — …я думал, что если достаточно долго молчать, то боги рано или поздно тоже замолчат, — задумчиво говорил он, не глядя на девушку. — Но они не затихают. Они просто ждут, пока ты перестанешь слушать, и начинают говорить громче.       — И что они говорили тебе? — спросила Астрид.       — Разное. Сначала, что я иду не туда. Потом, что иду правильно. Потом я перестал разбирать, кто из них говорит. Порой мне казалось, что это вовсе не боги, а кто-то… кто-то внутри меня. Кто-то, кто лучше понимает как жить и что делать, но лишь дает редкие советы и презирает за ошибки.       Полено в камине треснуло, рассыпалось искрами. Астрид проследила, как они гаснут одна за другой, не долетев до пола.       — Ты когда-нибудь хотел уйти? — спросила она. — Просто уйти из всего этого. Не в лес, а дальше.       Он помолчал.       — С тех пор, как я пришел сюда, утекло много воды. Но, помню, в первые недели мне казалось, что выживать в лесу не так плохо, как…       — Как что?       — Как-то, что приходится делать жрецам. Обряды, сны, шепот, сомнения… Всего этого иногда становится слишком много, а мне бывало не с кем разделить это бремя. Не все жрецы видят столь же много, как мы с тобой. Быть может, они уже слишком стары и отслужили свое, пришло наше время страдать.       — И что удержало тебя? Почему ты не вернулся обратно в леса?       Рейвенн повернул голову и посмотрел на нее. В свете огня глаза его казались светлее обычного, и Астрид увидела тонкие золотистые всполохи у зрачка.       — Ты так и не научилась задавать правильные вопросы, Астрид. Не что. Кто, — сказал он, натянуто улыбаясь.       Астрид не спросила, о ком он говорил. Огонь трещал, за стенами хижины шумел лес, и она поняла, что некоторые ответы лучше оставлять там, где они живут, — между словами, в тепле, которое не нужно называть по имени, чтобы чувствовать.       Кровать в хижине была одна и та прохудившаяся. Узкая, с жестким тюфяком. Когда глаза у Астрид начали закрываться сами, Рейвенн встал, снял плащ и бросил его на пол у камина.       — Ложись, — он указал на кровать, а сам потянулся и принялся расшнуровывать ботинки.       — А ты? Это… Нечестно.       — Я сплю на полу дольше, чем ты на кроватях, — он уже опускался, устраивался на боку лицом к огню. — Не беспокойся.       Астрид смотрела на него секунду, а потом легла.       Тюфяк пах хвоей и чем-то древним, незнакомым. Огонь в камине стал тише, ровнее. Где-то в лесу протяжно и далеко завыл волк. Она лежала и слушала, как потрескивают угли, и думала, что давно уже не чувствовала себя в такой тишине в безопасности.       Однако это не продлилось долго.       Рейвенн лег на пол, совсем рядом. Астрид могла бы дотянуться до него рукой. Но сейчас, глядя на деревянные стены, она вспоминала ту ночь перед исчезновением Саны. Девушка перевернулась на бок и беспокойно вгляделась в лицо Рейвенна.       — Зачем мы тут?       Он медленно повернул голову.       — Ты должна стать настоящей жрицей прежде, чем мы закроем главы с предателями.       — Ты проведешь инициацию?       — Да, — огонь в камине бросил тень на его лицо, и оно на секунду показалось Астрид чужим.       — А почему не Отар? Разве не он верховный жрец и…       — Он болен, — отрезал Рейвенн, поджимая губы. — И, боюсь, свой век уже отжил. Он чувствует дыхание смерти.       — А что будет, когда он…       — Никто не знает, — медленно проговорил он. — Он должен передать свои знания следующему верховному жрецу, но время на исходе, а выбрать он все еще не в силах.       — Поэтому такая спешка? Он хочет покончить с заговорщиками до своей смерти?       — Если мы не успеем сделать это при Отаре, не сделаем никогда. Смерть верховного жреца станет ударом, и, боюсь, оскверненные этим воспользуются.       Никто из них не хотел нарушать воцарившееся молчание, поэтому Рейвенн закрыл глаза. Спустя несколько минут, наполненных одним только треском огня, Астрид начала медленно проваливаться в сон.       — Спи спокойно, — вдруг пробормотал Рейвенн. — Завтра нас ждет тяжелый день.

***

      Под подошвой ботинок ломались позвонки первых снежинок, опустившихся на землю в лесу. Небо казалось серым и низким, будто от усталости оно решило опереться о верхушки елей. Астрид стояла на опушке рядом с Рейвенном, он слегка гладил ее покрасневшие от холода пальцы и напряженно смотрел вдаль. Астрид не решалась спросить, чего он ждет, она ловила эти хрупкие секунды спокойствия, потому что знала, что совсем скоро что-то надломится. Она чувствовала надвигающуюся угрозу кожей, будто стояла на краю обрыва и видела на горизонте темную тучу, медленно ползущую в сторону берега и тянущую за собой воронки воды, вздымающиеся в облака.       Послышался короткий вскрик, будто маленькая девочка заплакала где-то в чаще леса. Астрид тревожно оглянулась, но лицо жреца оставалось непроницаемым. Спустя пару мгновений он достал из кармана деревянную маску и легким движением надел ее, а потом набросил капюшон. Астрид поступила также.       Похоже они ждали гостей.       И гости пришли. Жрец в меховой накидке, сливавшейся с темными стволами деревьев, тащил что-то из чащи, изредка оглядываясь назад.       — Стой здесь, — бросил Рейвенн и, не дожидаясь ответа, зашагал вперед.       Астрид взволнованно скрестила руки на груди. Она не любила неведение, не любила ожидание, не любила предвкушение, от которого кололо кончики пальцев и крутило живот.       Рейвенн общался о чем-то с жнецом, затем принял из его рук веревку и зашагал обратно. И лишь тогда Астрид заметила, что же тащил жрец.       Это был олененок. Запинаясь, он шагал на своих длинных тонких ножках.       — Боги… — выдохнула Астрид и бросилась вперед.       Рейвенн вытянул руку перед собой, останавливая ее.       — Что это? Зачем?..       — Это твое первое испытание, — произнес он, останавливаясь у кромки опушки. — Первое из трех.       — Я должна пройти три испытания, чтобы стать жрецом? Но ведь я уже пила отвар, я…       — Ты стала неофитом. Но не жрицей. У тебя все еще нет своей маски, своей связи с богами, ты не понимаешь всей ценности нашей веры так остро, как дóлжно. Ты все еще наивна, ты застряла посередине. Прошлая жизнь тянет тебя назад, а новая все еще слишком непонятна и чужда. Оттого тебе и тяжело.       — И что это за испытания? Что еще я должна сделать?       Рейвенн помолчал, он намотал на руку грубую веревку, олененок метнулся в сторону, будто надеялся вырваться. Но вместо этого петля лишь сильнее сжала его шею. Из глотки его вырвался еще один стон. Астрид сжалась, заставила себя стоять ровно.       — Твое первое испытание будет испытание верности и безропотности. Ты должна отнять жизнь ради богов. Жизнь невинного существа.       Астрид приоткрыла рот, медленно втягивая морозный воздух.       — Почему боги всегда требуют смерти и разрушений? — прошептала она.       Олененок повернул голову, посмотрел на нее своими огромными черными глазами, светившимися наивностью. Он поджал уши, словно услышал и понял, о чем идет речь.       — Смерть не должна пугать тебя, Астрид. Она естественна и закономерна. Мы не боги, поэтому однажды она случится и с нами.       — Они смеются над нами… Смеются, потому что мы смертны.       — Нет. Они завидуют нам, потому что когда-то мы станем свободны от того, бремени, что несем всю жизнь.       Астрид долго смотрела на олененка. Он переступал на месте, тянул шею в сторону, и веревка натягивалась, врезалась в мех. Она видела, как вздрагивает его бок с каждым вдохом, так часто и неровно.       — А если я не смогу? — тихо спросила она.       — Тогда ты останешься тем, кто ты есть, — Рейвенн не сказал это жестко, просто как догму, неоспоримую истину. — Человеком, застрявшим между двух берегов. Ни там, ни здесь.       Она знала это ощущение. Знала его уже так долго, что почти перестала замечать, как привыкают к хронической боли, которая никуда не уходит, просто становится фоном. Ни живая, ни мертвая. Ни дочь, ни жрица.       — Ты сказал, что они завидуют нам, — медленно произнесла Астрид. — Потому что мы станем свободны.       — Да.       — Значит, смерть — это не конец. Это выход, иной путь в другой мир.       — Для тех, кто прошел через нее правильно — да.       Она помолчала. Ветер качнул ветку над ними, осыпал их мелкой снежной пылью. Олененок фыркнул, мотнул головой, однако крохотные снежинки налипли на его ресницы, начали таять на влажном черном носике.       — Я всю жизнь боялась сделать что-то непоправимое, — сказала она наконец, и голос ее прозвучал тише, чем она хотела. — Когда я была совсем маленькая, я разбила лоб, а потом каждый вечер сдирала корку с раны, пока мама не начала меня бить по рукам… Она сказала, что если ворошить рану, она не затянется никогда. И я… Я стала поступать так со всем. Думала, что если не трогать — оно само рассосется. Сана пропала, а я все ждала. Думала, вернется. Потом ждала, что жрецы окажутся не теми, кем кажутся. Потом ждала, что Эллен расскажет мне правду. Я всегда ждала, что кто-то другой примет решение за меня.       Рейвенн не ответил. Он просто стоял и слушал, глядя на девушку сквозь прорези в маске.       — Но если рану не трогать, она может начать гнить, — сказала Астрид.       Она протянула руку. Он вложил в нее веревку, она была грубой, натертой, еще теплой от его ладони.       — Нож, — сказала она.       Рейвенн достал из-за пояса короткий клинок и протянул рукоятью вперед. Астрид взяла его, не глядя. Она смотрела на олененка. Тот поднял голову, и их взгляды встретились на секунду: его черный, влажный, без страха, просто живой. Просто настоящий. Она медленно наклонилась вперед и вытянула вперед дрожащую руку. Олененок сперва отшатнулся, а затем подошел ближе, обнюхивая пальцы. Теплый поток воздуха обдал кожу. Астрид медленно коснулась макушки зверя и почесала ее кончиками пальцев.       — Прости, — прошептала она, не зная, к кому обращается. К нему? К себе? К Сане, которую не смогла спасти? К той девочке, которой была, и которую сейчас собиралась похоронить вместе с этим утром?       Рука не дрожала.       Она сама удивилась этому, ожидала страха, ожидала, что тело взбунтуется, откажется. Но внутри было что-то новое, незнакомое. Не холод и не жестокость. Скорее тишина.       Снег под ногами скрипнул.       Она шагнула вперед.       Рейвенн был прав. Второй раз становится легче. Одно простое движение рукой, пара секунд, и олененок больше не смотрит на нее. Больше никуда не смотрит. Его тело лежит на земле, а снег под ним медленно окрашивается в бордовый цвет. Астрид не могла оторвать глаз. Она глядела, как лужа растет, глядела, как с ее собственных пальцев алые капли летят вниз.       Она думала, что заплачет. Она была уверена, что когда дойдет до дела, она заплачет, не сможет, остановится. Но слез не было. Было только это странное опустошение, как после долгой болезни, когда жар наконец спадает и лежишь, глядя в потолок, и не знаешь: хорошо это или плохо, что все кончилось       Тишину нарушали лишь шаги. Рейвенн зашел за ее спину, а Астрид окутало тепло. И запах меда с молоком. Его руки накрыли ее ладони, медленно, почти нежно, и он начал гладить потрескавшуюся от холода кожу. Такие тихие движения. Такие странные после всего, что она только что сделала.       В ушах звенело, Астрид закрыла глаза.       Она позволила себе просто стоять. Просто дышать. Снег падал на лицо и таял, и она чувствовала каждую снежинку отдельно: холодную точку, секунду, исчезновение. Она могла это чувствовать и внезапно почувствовала благодарность за каждую секунду, за каждый вдох.       Потом она почувствовала веревку. Ту же веревку, что совсем недавно была на шее олененка. Рейвенн обматывал ее запястья медленно, без рывков, как будто не хотел, чтобы она поняла раньше времени. Или как будто ему самому было тяжело.       Астрид не дернулась, даже ничего не спросила. Просто стояла и слушала, как веревка ложится виток за витком, и думала о том, что вот оно: то самое непоправимое, которого она боялась всю жизнь. Оно уже случилось. Несколько минут назад, когда рука не дрогнула. А то, что происходило потом — лишь круги на воде.       — Прости, — прошептал Рейвенн.       Голос его был тихим. В нем не было торжества, не было холода, только что-то, что она не умела назвать, что-то, похожее на вину. Или на боль. Или на то и другое сразу.       Все произошло слишком быстро, чтобы Астрид успела что-то осознать. В одну секунду она почувствовала его пальцы на пояснице, что-то пощекотало ребра, а потом пришел огонь. Боль разливалась по телу вверх и вниз: в живот, грудь, горло. Она коротко вскрикнула и инстинктивно коснулась бока, а на пальцах осталась вязкая кровь. Свежая. Она смешалась с кровью олененка, была такой же по цвету, также блестела в свете тусклого солнца.       Астрид пошатнулась, колени подкосились. В горле застрял всхлип, вырвавшийся рваным кашлем. Она отползла дальше, перевернулась на спину и взглянула вверх.       Фигура Рейвенна возвышалась над ней, раздваивалась и смазывалась.       — Что ты… — слова давались с трудом, застревали в горле.       Он медленно присел на корточки, взял немного снега и протер им нож.       — Второе испытание.       Голос Рейвенна казался бесконечно далеким, множащимся. Астрид зажмурилась, но быстро поняла, что это было плохое решение. Она осталась один на один с этой гложущей болью, разъедавшей тело. Слезы текли по щекам, объятым жаром, дышать становилось все труднее. Рейвенн подобрал со снега конец веревки коснулся щиколотки Астрид.       — Нет!       Она вскрикнула и попыталась отползти, но в глазах потемнело, а Рейвенн продолжил связывать ее ноги. Он говорил еще что-то, но звуки не складывались в слова, они витали вокруг, но не достигали мыслей Астрид.       Снег под щекой был холодным.       Она смотрела на него в упор, на отдельные снежинки, на маленькие кристаллы, каждый из которых был виден отдельно, отчетливо, почти смешно отчетливо. Мир сузился до этого, до снега перед глазами, до боли в боку, до звука собственного дыхания. Она больше не кричала. Крик требовал воздуха, а воздух давался с трудом. Только тихий, прерывистый звук вырывался с каждым выдохом, то был не стон и не плач, а нечто животное, дикое.       Рейвенн ушел.       Астрид не видела этого, но больше не чувствовала прикосновений его пальцев на своих лодыжках. И она была этому рада. И ненавидела себя за эту радость, потому что он ушел, и теперь она была одна, и лес вокруг был огромным, и боль в боку не затихала, а только пульсировала, мерно, как чужое сердце.       Боль от предательства была не такой яркой как от раны на боку. Но она была глубже. Она жила не в боку, а где-то под ребрами, там, куда не достать никаким клинком. Астрид всхлипнула и с трудом перевернулась на спину. Она смотрела на небо, оно было белым. Не серым, не синим, а просто белым, ровным, без единого изъяна, будто весь цвет вымыло. Снег все падал и падал, и она смотрела на него снизу вверх, как смотрят дети, запрокинув голову, только дети смеются, а она просто лежала и дышала. Вдох. Боль. Выдох. Чуть легче. Вдох снова.       Мысли замедлились, как и время.       Облака вытряхивали снежинки из своих карманов как ненужный мусор, а те летели к земле. Их жизнь была коротка и трагична: от лона неба до жаркой кожи девушки, умирающей на земле в лесу. Они отчаянно хотели жить, цеплялись за ресницы, волосы, плащ.       И Астрид очень хотела жить.       Она впервые осознала это столь отчетливо, когда все должно было вот-вот кончиться.       Она думала о Рейвенне. О том, как он гладил ее пальцы на опушке, о том как он говорил с ней ночи напролет и, казалось, слышал и понимал каждое слово. Она не знала, что хуже: то, что он сделал это против своей воли или то, что он мог знать, что этим все кончится. Что, если вся его нежность была притворством? Но и Астрид была не лучше: она гладила олененка перед тем, как перерезать ему горло.       Олененок…       Астрид медленно повернула голову, холодная слеза закатилась в ухо.       Олененок лежал совсем рядом, если бы руки не были связаны, она могла бы дотянуться до него. Глаза его все еще были открыты, но на зрачок падали снежинки, а он не моргал.       — Прости… — из последних сил прошептала она.       Боль накрыла с головой, стирая весь мир вокруг.

***

      Жирный ворон вцепился когтями в шерсть и щипал кожу живота. Тело еще недостаточно разложилось, чтобы он мог оторвать целый кусок мяса без особого труда. Недовольно каркнув, он перепрыгнул выше и клювом ударил остекленевший глаз. Тот лопнул, жидкость вытекла, размывая окровавленный снег.       Астрид с трудом разлепила веки. Она не могла пошевелиться. Не могла отогнать падальщика с тела олененка и знала, что наступит час, когда он придет и за ней.       — Кыш! — прохрипела она, но голос был так слаб.       И эту слабость почувствовал и ворон. Он медленно повернул голову, словно оценивая жертву. Астрид собрала все силы, чтобы сделать рывок.       Ворон улетел, но не слишком далеко. Он сидел на еловой ветке и ждал, когда его ужин будет наконец готов.       Астрид зажмурилась.

***

      Когда Астрид вновь открыла глаза, она уже не чувствовала ног и кончиков пальцев. Стемнело. Было холодно, ужасно холодно. Снег усилился, он лег тонкой пленкой на ноги, замел веревку. Он больше не таял на лице. Кровь будто не засыхала.       Где-то сверху, меж верхушек деревьев, раздался смех. Такой же, как Астрид слышала, когда была у утеса. Что-то изменилось в лесу. Она не могла объяснить как. Деревья стояли на тех же местах. Снег падал с той же скоростью. Но между стволами стало светлее, но не потому что вышло солнце. Небо оставалось темным, а свет шел откуда-то из чащи. Астрид смотрела на это и не могла отвести взгляд.       Быть может, она уже умерла? Быть может, так и выглядит переход в иной мир, где нет ни боли, ни тягот? Быть может, сейчас все закончится и станет действительно легче?       Потом она почувствовала тепло. Такое приятное и родное, что голова стала невыносимо легкой, а кожа покрылась мурашками. В последний раз она чувствовала себя так, когда заболела лихорадкой и тряслась от холода, а мама собрала по соседям одеяла и наконец накрыла ее.       — Вы опять смеетесь надо мной… — произнесла она.       Теперь слова давались на удивление легко.       — Вы никогда не завидовали нам. Вы отобрали у меня Сану, отобрали всю мою жизнь, а сейчас и я сама погибну… За что?       Смех раздался совсем рядом, он шел будто из-под земли, бил в самое ухо, а потом волнами проходился по костям.       Астрид вздрогнула и встала на ноги. И лишь потом осознала, что только что сделала. На ее руках не было ни веревки, ни следов от нее, а бок больше не изнывал от боли. Она могла стоять, могла ходить, могла убежать. Но она не хотела. Единственное, чего она желала — добиться ответов. Ответов на вопросы, с которых начался ее тернистый путь.       — Почему вы это делаете со мной? — голос сорвался, эхо разнесло вопрос по лесу. — Почему я?       Она думала о Сане, о том, как они были маленькими и бегали по летней опушке, и Сана всегда бежала быстрее и не оборачивалась, и Астрид кричала, просила подождать, потому что ноги не успевали. Она думала об отце за разделочным столом, о его руках в крови, о том, как он смотрел на нее с той усталой, теплой улыбкой, которая не требовала ничего взамен, ее не надо было заслуживать. Она думала о маме, которая собирала одеяла по соседям в ту ночь, когда у Астрид была лихорадка, собирала и несла, и укрывала, и это тепло под чужими одеялами было, наверное, самым настоящим теплом, которое она помнила. Вся ее прежняя жизнь вставала перед ней с такой отчетливостью, что было почти физически больно от того, насколько она не ценила ее тогда, как привычно и бездумно жила в ней, не зная, что однажды она закончится в одно утро, просто так, без предупреждения.       Жгучая обида нахлынула резко, слезы потекли по щекам. Астрид вспоминала свою жизнь до того, как все пошло под откос. Она вспоминала счастье, которого не замечала. Она понимала, как изменилась сейчас, как сломалась, как от прежней себя оставила лишь тень.       — Почему я?! — крикнула она, и эхо разнесло это по лесу, растворило в деревьях.       Стая ворон, недовольно закаркав, сорвалась с ели, снег посыпался на землю. Лес не ответил. Астрид стояла и ждала ответа, который не приходил, а ее голову заполоняли воспоминания. И она поняла, что каждый раз, когда была счастлива, она не знала об этом. Не знала, потому что счастье всегда выглядит как обычный день, пока не становится истлевшим воспоминанием.       Слезы текли по щекам и замерзали на подбородке.       Она поняла, в чем дело. Не в испытаниях, не в обрядах, не в ноже Рейвенна и не в мертвом олененке, лежащем в снегу. Дело в том, что она всю свою жизнь считала себя центром чего-то большего. Героиней собственной истории, вокруг которой все и происходит. Сана пропала, значит, это испытание для нее, для Астрид. Жрецы взяли ее к себе, значит, она особенная, избранная, значит, боги смотрят именно на нее. Рейвенн говорил с ней ночами, значит, он чувствует к ней нечто трепетное. Всю дорогу ее будто бы вела заботливая рука судьбы, выстраивая события и обстоятельства так, чтобы причинить побольше боли, надавить, сломать, но не дать погибнуть. Все случалось с ней и для нее, и даже боль ощущалась как нечто личное, нечто, что боги придумали и послали специально.       Но сейчас, стоя в этом лесу, она вдруг увидела себя со стороны: маленькую фигуру в темноте между огромными многовековыми елями, одну из бесчисленных, одну из тех, что приходят и уходят, пока лес стоит и снег идет и боги смеются над верхушками деревьев, и поняла, что ошибалась. Поняла, как горько ошибалась, однако вовсе не потому что она была недостаточно хороша или недостаточно избрана. А потому что вся эта система мерок, в которой она жила, достаточно или недостаточно, избрана или нет — была человеческой выдумкой, жалкой попыткой людей придать себе вес в мире, которому до них нет никакого дела.       Эти ели стояли здесь до того, как родилась ее мать, и до того, как родилась мать ее матери, и до того, как кто-то вообще начал считать рождения и смерти и придавать им значение. Они будут стоять здесь, когда деревня истлеет и уйдет в землю вместе со всеми своими жрецами, обрядами, масками и страхами. Снег, который сейчас ложился на ее лицо, падал на эту землю задолго до того, как у людей появились слова для обозначения снега, и будет падать после того, как эти слова забудутся навсегда. Ни одно из этих огромных равнодушных существований не знало ее имени. Ни одно не спрашивало.       Горькая правда заключалась в том, что жизнь не имела смысла. Жизнь была водоворотом случайностей, и эта истина была слишком болезненна для людей, поэтому они решили придумать себе место в мире: придумать правила, которые существуют лишь когда в них верит достаточное количество человек. Мораль, законы, обряды, молитвы — рукотворная клетка трусов, страшащихся взглянуть хаосу в глаза. Они строили капища и приносили жертвы не потому что боги требовали этого, а потому что тишина требовала заполнения, а пустота объяснения, и любой ответ, даже ложный, был лучше, чем никакого. Они придумали богов по своему образу, жестоких, требовательных, следящих за каждым шагом, потому что бог, которому есть до тебя дело, даже страшный, все равно лучше, чем равнодушная бесконечность, в которой ты не значишь ровным счетом ничего.       Но боги, которых она слышала сегодня, не были придуманными. И они не следили за ней. Они не наказывали и не миловали — они просто существовали, огромные и древние, так же как существуют горы и океан и холод межзвездного пространства, о котором никто в деревне не имел понятия, но которое тем не менее было там, за краем неба, и не знало ни деревни, ни Астрид, ни Саны, ни чьих-то молитв. Их смех не был направлен на нее, он просто был, как бывает ветер, как бывает темнота, как бывает то, что существовало прежде первого человека и переживет последнего.       Она была не избранной и не проклятой. Она была случайной.       И это было страшнее всего, что она могла себе представить, страшнее любого наказания, любой вины, любого греха. Потому что с наказанием можно торговаться, вину можно искупить, грех отмолить. Но со случайностью нельзя ничего. Случайность просто происходит, и ты либо принимаешь это, не сопротивляясь, либо всю жизнь придумываешь клетки, в которых можно прятаться, и называешь эти клетки смыслом.       Боги никогда не смеялись над ней. Боги не смеялись над кем-то конкретным. Они смеялись так, как смеется ветер над листьями, не потому что листья смешны, а просто потому что они такие маленькие и временные, и ветер был до них, и будет после, и это не трагедия и не жестокость, это просто устройство мира.       Она была листом. И Сана была листом. И отец, и мать, и Рейвенн, и Отар со своими больными руками и желтыми ногтями — все они были листьями, которые уносит ветер, и это было не оскорбление, не приговор, а просто правда, такая же простая и такая же огромная, как этот лес и это небо и этот снег, который падал и будет падать на всех без разбора.       Снегу все равно, летит он на крышу уютной избушки, на пальцы маленького ребенка или на глаза погибшего оленя.       Что-то сломалось в Астрид. Та часть, что обижалась на родителей, та часть, что требовала ответов у обрыва, та часть, что считала, что может изменить что-то. Обида ушла не потому что прошла, а потому что стала маленькой. Слишком маленькой для такого большого мира.       Смех над головой стих. Свет между стволами начал меркнуть и вместо него возвращалась боль       Астрид умерла. А у существа, занявшего ее тело, больше не было ни имени, ни прошлого, ни судьбы.