30. Пепел

      — А если я не смогу?       Рейвенн замер, держа в руках накидку. Он коротко оглянулся на Отара, опиравшегося на трость обеими руками. Его узловатые пальцы побледнели и дрожали, но на лице не читалось и толики той боли, что он, должно быть, испытывал.       — Ты сможешь, — уверенно произнес он, накидывая плащ на плечи Эйндис. — Тебе всего лишь нужно зайти туда, посмотреть им в глаза.       — Но я знаю, что будет потом… — прошептала Эйндис, нервно глядя на верховного жреца, заходящегося от кашля. — Это все равно, что смотреть в глаза овцы, которую отправляешь на убой.       — Но они не овцы. Они не невинны.       — И все равно их кровь будет на моих руках.       — Ты думаешь, Эллен не убила бы тебя, когда ты донесла бы ей все, что она так хотела узнать? Ты думаешь, она приложила хоть каплю усилий, чтобы выполнить данное слово? Нет, Эйндис.       Это имя звучало так незнакомо, что она не сразу поняла, с кем говорит Рейвенн. После возвращения в кельи уверенность, наполнившая тело в лесу, испарилась. Она провела рукой по маске с жесткими вороными крыльями и прикрыла глаза. Она знала, что он был прав.       — Но ведь и вы бы меня повесили?       — Что? — нахмурился Рейвенн.       Его рука замерла на тонкой петличке накидки.       — Если бы я не созналась сама, вы бы меня повесили, как и Эллен и… остальных, — она зажмурилась, выгоняя из мыслей настойчивые образы.       — Ты права, Эйндис, — хрипло произнес Отар, вытирая тонкую струйку крови, сочащуюся из уголка рта. — Но мы бы поступили так лишь для поддержания наших устоев. Мы не желали использовать тебя, не желали тебе вреда. Я знал о твоих… тайных встречах, однако беседовал с тобой и ждал, когда осознание само посетит твои мысли. Я не принуждал и не ставил условий несмотря на то, что ты пришла в нашу обитель и собиралась похоронить наш строй. Я всегда был крайне снисходителен к тебе. Но времени у нас мало.       А у Отара еще меньше. Это поняли все, но никто так и не решился произнести вслух.       — Да… — пробормотала Эйндис, втягивая воздух носом. — Ты прав. И я знаю это, как и знаю то, что я должна это сделать.       Отар медленно подошел ближе, в нос ударил затхлый запах старости и гнили. Вблизи он выглядел совсем дурно: кожа побледнела и покрылась темными пятнами, глаза стали серыми, почти безжизненными. Казалось, что на ногах его держит единственная обязанность вверить культ в надежные руки, иначе Эйндис не могла объяснить, как столь больной человек способен ходить, здраво мыслить и управлять целой деревней.       — Верные решения не даются легко, — произнес Рейвенн, украдкой погладив девушку по щеке. — Но сейчас ты на правильном пути. Теперь нужно лишь дойти до конца.       В голове вспыхнуло видение, пришедшее на вершине скалы. И Эйндис уже знала, что ждет ее в конце. Растерзанное тело сестры и разруха.       Однако она медленно выдохнула и несколько раз кивнула, крепче сжимая рукоять клинка.       — Я готова, — произнесла она.

***

      Дверь в дом Эллен оказалась приоткрыта, приглушенный свет сочился наружу и выливался рваным желтоватым квадратом на землю с пожухлой травой. Эйндис постучала, а затем спрятала руки за спиной, боясь выдать дрожь. Послышались торопливые шаги, а затем в проеме показалась Эллен. Она окинула ее взглядом с ног до головы, потом оглянулась на улицу, убедилась, что никого нет, и только тогда открыла дверь шире.       — Наконец-то, — недовольно пробормотала она, нервно постукивая пальцами по двери. — Шевелись.       Она отошла на шаг назад и убрала нож за пояс. Женщина недовольно оглядела ее с ног до головы, а затем приблизилась к новой маске. Эйндис задержала дыхание, надеясь, что Эллен не сумеет унюхать ужас, сочившийся из каждой клеточки ее тела.       — Маску не снимай, поняла?       — Да, я…       — И не разговаривай. Молчи, ясно? — она заперла дверь на щеколду.       — А где все?       Эйндис с сомнением оглядела пустой и тихий дом. Никаких признаков чьего-либо присутствия. В гнетущей тишине она слышала даже биение собственного сердца.       — Тш-ш! — Эллен резко приложила палец к губам, а затем махнула рукой, призывая следовать за ней.       И Эйндис повиновалась. Она аккуратно ступала вглубь дома, зашла в спальню, однако по-прежнему не видела никого. На миг ей показалось, что сейчас настанет ее конец. Она не погибла в лесу на снегу, зато умрет сейчас, в старом доме, рядом с незаправленной постелью. Эллен со вздохом наклонилась и рывком потянула на себя ковер, скрывавший… Люк в полу. Ловким движением она приподняла половицу и подцепила дверцу, откидывая ее назад.       Эйндис с сомнением поглядела вниз, на шаткую лестницу, ведущую в комнату, где брезжил свет, но царила тишина. Она медленно перевела взгляд на Эллен.       — Полезай скорее, чего стоишь, — торопливо произнесла она.       Эйндис медленно начала опускаться вниз по лестнице, а затем спрыгнула на пыльную землю и поправила накидку, задравшуюся до колена. Девушка оглянулась вокруг и поняла, что находится в огромном промозглом погребе. Прямо рядом с лестницей были навалены тухнущие шкуры овец, а дальше стояли деревянные столы, за которыми сидели… Люди. Их было много, гораздо больше, чем ожидала Эйндис. Свет давали несколько сальных свечей, расставленных прямо на столах, и в этом неровном мерцании лица казались темнее, глубже.       Однако все это было не так важно.       В толпе она быстро различила лицо отца. Он сидел в самом углу, попивая нечто темное из кружки. Он едва удостоил свою дочь взглядом, был слишком занят выпивкой. Как всегда.       С десяток пар глаз мигом устремились на нее, на ее маску. Эйндис неловко поправила ее и обрадовалась, что Эллен настояла на том, чтобы та оставалась инкогнито.       — Это она?       Крупный мужчина с мозолистыми руками и суровым взглядом поднялся с лавки. Тон его сложно было назвать довольным. Он вертел в руках небольшой клинок.       — Она, — подтвердила Эллен, спрыгнувшая рядом.       — И что, она наконец раскошелилась на какие-то сведения, а? Принесла что-то дельное.       — Слова — это просто звуки, Йохан. Она и так сделала достаточно, чтобы быть здесь, — процедила Эллен, приподнимая бровь.       — То есть она все еще бесполезная?       — Угомонись, Йо, — произнесла рыжеволосая девушка.       Эйндис узнала ее. Она жила на другом конце деревни и помогала матери делать масло и заготовки на зиму. На ритуалах она всегда казалась крайне… богопослушной. Низко опускала голову, молилась и беспрекословно испивала отвары из чаши.       Йохан раздраженно воткнул нож в стол и с грохотом увалился обратно на лавку.       — Если Эллен ей доверяет, она может быть тут, — она улыбнулась, подходя ближе. — Лисбет. А ты?..       — А она сегодня не разговаривает, — ответила за нее Эллен. — Ходят слухи, что в наших рядах завелись крысы… — она обвела взглядом присутствующих. — Надеюсь, я не ошиблась, и это не кто-то из вас.       — А зачем она тут вообще, если даже болтать не будет? Я думал, мы за этим сюда и ходим… — протянул молодой парнишка, закинувший ноги на стол.       Сын кузнеца. Марко. Его Эйндис помнила отлично, потому то пару лет назад мама отчаянно пыталась сосватать за него Сану. Что же, едва ли бы сейчас она обрадовалась тому, что у них было что-то общее.       — Она пришла за поддержкой. Как каждый из вас когда-то. Ей нужно подкрепить уверенность и ощутить плечо соратника рядом. Понять, ради чего она каждый день рискует жизнью.       — А ты видела Отара без маски? — юная девочка, лет семи, осторожно выглянула из-за плеча Йохана, но тот быстро усадил ее обратно, грубо шикнув.       — Она расскажет позже, Инги, — улыбнулась Лисбет.       — То есть, ты послала молодую девку на корм жрецам, ничего не объяснив?       Эйндис вздрогнула. Она узнала бы голос отца из тысячи.       — Ей жрецы мозги могли промыть уже тысячу раз.       — Ой, Эйрик, ты ж недавно помирать собирался, за жопу свою испугался? — хмыкнул Марко, покачав головой.       Ему мигом прилетел подзатыльник от Йохана. Марко сморщился и потер голову.       — Что?       — Рот свой закрой, вот что, — беззлобно бросил мужчина.       — Папа… — жалобно произнесла девочка.       — Все хорошо, милая. Это воспитательный подзатыльник, — он успокаивающе погладил дочь по голове и прижал к себе. — Для тех, кто плохо себя ведет.       — Я? — возмутился Марко, резко убрав ноги со стола. — Я веду себя превосходно! Пре-вос-ход-но! — он проговорил по слогам и широко улыбнулся, демонстрирую тонкую щель меж передними зубами. — Если бы не я, все бы уже потонули в бесконечной тоске и кровожадной нудятине Эллен про восстания…       Он получил второй подзатыльник, но уже от Лисбет.       — Ты как петух, Марко. Орешь громко, да еще и невпопад. Смотри, чтобы тебя на суп не пустили.       Послышался громкий смех.       Эйндис вдруг почувствовала, как что-то теплое пробивается сквозь гнетущую тяжесть, которую она носила внутри. Это было странное ощущение, почти забытое, как дальний звук, который напоминает о чем-то, что давно ускользнуло.       Когда в последний раз она чувствовала себя так?       Она вспомнила те дни, когда ее жизнь была проще. Когда дни проходили за заботой о доме, прогулками с Саной у озера, разговорами с матерью. В те времена, когда весь ее мир был ограничен стенами дома и полями за деревней. В те времена, когда ее сердце не было обременено грузом вопросов, на которые, казалось, не существовало ответов.       Эллен осторожно положила руку на ее плечо и чуть сжала пальцы, а затем прошла вперед.       — Раз уж Марко язык за зубами держать не имеет, мне стоит рассказать тебе то, зачем мы все собираемся, — она взглянула на Эйндис. — Мы хотим свободы. Хотим вольной жизни, где не будет жертвоприношений, жрецов и… Прочего дерьма собачьего, — послышались тихие смешки. — Мы хотим жить спокойно. Только и всего.       — Плохо, что за спокойствие нужно кровью платить, — протянул Марко. — Хорошо, что не нашей.       — Проходи, присядь, — шепотом произнесла Эллен рядом с ухом Эйндис.       Она легко подтолкнула ее к столу, а та на негнущихся ногах зашагала к краю лавки. Все происходило будто в дурном сне, будто она должна была вот-вот очнуться от видения. Эйндис медленно села, стараясь держаться как можно дальше от остальных бунтовщиков. Она была рада, что не могла говорить, потому что иначе она бы непременно сорвалась. Отчаяние уже плескалось где-то в горле и было готово вылиться наружу. Лишь память о произошедшем в лесу заставила Эйндис держаться. Она знала, что делает все ради благой цели, знала, что порой жертвы необходимы.       Она разглядывала лица бунтовщиков, но не видела в них зла или скверны. Они улыбались, шутили, ели хлеб с семенами и пили дурно пахнущий отвар. Вели себя как обычно. Эйндис пыталась вспомнить имена остальных, однако смогла узнать лишь Уле — пахаря, что когда-то давно дружил с отцом. До того, как отец подружился с бортником и настойками. Уле сидел в самом углу, не пил и не ел, лишь наблюдал за остальными.       — … и ты опять облажался! — захохотала Лисбет.       Марко отковырял зернышко от корки хлеба и бросил его в девушку, но та уклонилась, задев плечом Эйндис. Накидка съехала чуть вниз, обнажая прядь светлых волос. Она торопливо поправила все, однако воцарившаяся тишина убила надежду на то, что этого никто не заметил.       — Сана? — прошептал Эйрик, поднимаясь из-за стола.       Уле тут же положил свою большую руку на его плечо и попытался усадить обратно, но попытка эта была тщетной.       — Сана!       И вновь он видел не ту. Что-то горькое разлилось в горле Эйндис, а мир перед ней поплыл, будто покрылся мутной пеленой.       — Это не она, — проговорил Йохан, поглядывая на Эйрика. — Ты знаешь, что твоя дочь не здесь.       — Нет, пусти! — он скинул руку Уле и направился прямо к Эйндис, вжавшейся в угол.       — Эйрик! — грубо вклинилась Эллен. — Опять налакался? Я тебе что говорила, а? Еще хоть слово, и я позову Тизо, понял меня?       Мама.       Эйрик не сводил глаз с дочери. Он стоял посреди погреба, и все вокруг притихли, даже Марко убрал локти со стола. Свечи мигнули от сквозняка, тени качнулись по стенам.       — Эйрик, — тихо произнес Уле, поднимаясь с лавки.       — Это она, — голос у Эйрика был странный, тихий, совсем не похожий на тот, которым он только что кричал. — Я вижу. Я же вижу. Ты думаешь, я не узнаю собственную дочь?!       — Ты видишь то, чего хочешь, — так же тихо ответил Уле.       — Сана пропала, — вмешалась Эллен, не повышая голоса. — Ты это знаешь.       — Замолчи, — он зло посмотрел на нее и порывисто утер рот грязным рукавом. — Замолчи, я тебе говорю.       Эйндис не двигалась. Она сидела, вжавшись в угол лавки, и смотрела на отца, на его руки, которые она помнила другими, на сутулые плечи, на то, как он смотрел на нее так, будто если смотреть достаточно долго, она наконец станет той, кем он хочет ее видеть.       Он сделал шаг вперед. Уле оказался рядом раньше, чем Эйрик успел сделать второй.       — Пойдем, — он взял его за плечо — не грубо, но так, что Эйрик остановился. — Пойдем наверх, воздуха хлебнешь.       — Пусти.       — Хлебнешь воздуха и вернешься.       — Я сказал, пусти!       Он дернулся, кружка полетела на пол и раскололась. Темная жидкость расплылась по земле. Инги испуганно вскочила, Йохан поймал ее за плечо, не давая подойти ближе. Эйрик несколько мгновений смотрел на осколки, потом его плечи медленно опустились, и он сел прямо там, где стоял, на краешек чужой лавки, и закрыл лицо руками.       Было слышно, как он тяжело дышит. Уле сел рядом. Он слабо похлопал старого друга по спине и мельком взглянул на Эйндис, будто тоже на миг поверил, что жрица — вернувшаяся блудная дочь.       — Я каждый день, — произнес Эйрик наконец, не убирая рук от лица. — Каждый день думаю, что вот сейчас она зайдет. Просто зайдет, как ни в чем не бывало. Скажет что-нибудь дурацкое и засмеется.       Никто не ответил.       — А она не заходит.       Уле положил руку ему на спину, и Эйрик наконец убрал ладони от лица. Глаза у него были сухие. Это было почти хуже, чем если бы он плакал. Он посмотрел на Эйнди в упор, и она не смогла отвести взгляд. Просто не могла заставить себя отвернуться, хоть и знала, что надо.       — Сана, милая моя, если это ты… Если это ты, скажи! Я прошу тебя… Я не протяну так долго без… — он шмыгнул носом и покачал головой. — Я скучаю по тебе. И мама скучает. И Астрид… она тоже очень скучала по тебе. Я умоляю тебя…       Эйндис молчала. Маска скрывала лицо, но скрыть руки, сжатые в кулаки под столом, она не могла, только надеялась, что никто не смотрит. Однако все взгляды были устремлены на нее, ловили каждое движение, словно на миг поверили Эйрику и тоже ждали ответа.       — Ну, — негромко произнес Уле, поднимаясь и беря Эйрика под локоть. — Пойдем.       Шаткой походкой отец направился к лестнице. Уле помог друг подняться, подсадив его на плечах, а затем сам одним прыжком забрался наверх. Эйндис, несколько секунд сидевшая в ступоре, вдруг вскочила на ноги.       — Нет! — крикнула она, бросившись к люку.       Однако было уже поздно, потому что в воздухе витал запах костра.

***

      Языки пламени жадно облизывали прохудившиеся доски, а дым медленно наполнял спальню Эллен. Едкий запах гари колол нос и горло. Эйндис закашлялась, хватаясь за лестницу.       — Какого хрена происходит?       Крик Эллен потонул в общем хаосе: все бунтовщики ломились наверх, откуда доносился стрекот огня. Эйндис еле взобралась вверх по ступеням и упала на пол, жадно хватая отравленный воздух. Она не думала, что это произойдет так быстро. Не думала, что опоздает. Дом горел изнутри, пламя пожирало балко жадно, без остановки, с особым треском, будто дикий зверь, дорвавшийся до изнеможденной жертвы. Эйндис поднялась с пола и сразу же согнулась от кашля: дым шел густой, почти осязаемый, он лип к горлу и глазам, и она едва различала силуэты людей, метавшихся по спальне в поисках выхода.       Окно. Кто-то уже высадил его плечом, и в проем хлынул холодный воздух, который на секунду разогнал дым, но тут же принес с собой рев огня снаружи, дом горел и там тоже, охватывал стены снизу вверх.       Марко первым полез в окно, он остановился снаружи и упер руку в осколки стекла, чтобы помочь Лисбет. Потолочная балка треснула с таким звуком, будто сломали хребет огромному животному, и часть кровли обрушилась в угол комнаты, подняв столб искр и пепла. Инги закричала где-то вниз, в погребе. На секунду Эйндис замешкала, глядя в сторону люка, но потом решительно развернулась и почти столкнулась с Эллен.       Женщина смотрела на нее сквозь дым с таким выражением, которое не требовало объяснений: она все поняла, поняла раньше, чем увидела пламя, может быть, поняла еще в погребе, когда смотрела на Эйндис чуть дольше, чем следовало. Она ударила первой, резко, без замаха, двумя руками в грудь, и Эйндис отлетела спиной к стене, ударилась лопатками о бревно, и на секунду из легких вышел весь воздух разом. Она захрипела, хватаясь за крошащееся бревно. Бок заныл, кровь пропитала повязку. Девушка с трудом поднялась на ноги, но чуть не рухнула обратно, прямо в огонь, подступавший со всех сторон.       Она не стала отвечать. Она сама не могла объяснить себе, почему. Может, она хотела ответов, может, у нее не было сил. Это было неважно, потому что в следующее мгновение послышался жалобный треск, и с потолка упала балка.       Она свалилась не прямо, а наискось, срываясь с прогоревшего крепления, и Эйндис заметила это раньше, чем Эллен успела оглянуться. Она бросилась вперед и толкнула женщину в сторону изо всей силы, но балка была длинной и тяжелой, и конец ее все равно настиг Эллен, ударил по плечу и прижал ее к полу с такой тяжестью, что та не смогла сдвинуться с места.       Она не кричала. Только дышала сквозь зубы, и каждый ее выдох был коротким и рваным.       Эйндис опустилась на колени рядом, не думая ни о чем, кроме того, что балка горела с одного конца и огонь двигался медленно, но неотвратимо прямо в их сторону. Она вцепилась в дерево обеими руками, оно было горячим, почти нестерпимо, и ладони сразу почувствовали жар, но она тянула, тянула, пока балка не сдвинулась на несколько вершков в сторону, и этого оказалось достаточно, чтобы Эллен смогла вытащить плечо и перевернуться.       Она лежала на полу и смотрела в потолок, где уже не было потолка, а было только небо в клочьях дыма и летящих искрах, которые гасли прямо в воздухе, не долетая до земли, как будто даже огонь уже устал от хаоса.        Эйндис схватила ее за руку и потянула, и Эллен не сопротивлялась, она поднялась тяжело, всем телом наваливаясь на девушку, и ни разу не посмотрела на нее, пока они шли к окну сквозь дым и стоны рушащегося дерева.

***

      Снаружи было обжигающе холодно.       Жнецы стояли плотным кольцом вокруг горящего дома, и их факелы казались бледными и ненужными рядом с тем, что они сотворили. У ног одного из них лежал отец, и рядом Уле, лицом вниз, рука вытянута вперед. Сложно было понять, живы они или нет.       Эйндис остановилась.       — Папа… — сорвалось с губ.       Она смотрела на отца и не могла сдвинуться с места, и огонь гудел у нее за спиной, и чужие руки двигались вокруг, и где-то кричали, но все это было как сквозь толщу воды, потому что она смотрела только на его вытянутую руку и на то, как неподвижно лежат его покрасневшие от жара пальцы.       Она хотела подойти к нему, хотела броситься вперед, однако ноги больше не слушались.       — Эйндис!       Рейвенн бежал к ней от дуба, сорвавшись с места раньше, чем она успела его заметить, но он опоздал, потому что жнец уже держал Эллен за плечо и заносил клинок, лезвие поймало отблеск огня и на секунду стало почти красивым.       — Нет.       Голос Отара был негромким, почти обычным, но он лег поверх огня и криков так ровно и тяжело, что его невозможно было проигнорировать. Эйндис услышала его. Жнец — нет. Рука его уже шла вниз, и Эйндис дернула Эллен на себя, и лезвие прошло в паре волосков от горла женщины и вспороло только воздух.       Жнец развернулся к ней, глаза его сверкали яростью.       — Ты что творишь?       Эйндис подняла взгляд.       Рагнар стоял в двух шагах, но лицо его исказило нечто первобытное, устрашающее. Это был оскал дикого зверя, загнанного в ловушку. Эйндис поняла, что он походил на волчицу, но не до смертельного удара, а мгновением позже.       Рейвенн упал на колени совсем рядом, он оттолкнул обессилевшее тело Эллен и прижал к себе девушку. Он гладил ее по волосам, сжимал плечи и шептал что-то.       — Ты в порядке? Не ранена? Ты…       Она не слышала ничего, едкая тошнота подкатывала к горлу. Эйндис собрала все оставшиеся силы, чтобы поднять руку и указать на Рагнара. И сознание покинуло ее.       Последним, что она увидела прежде, чем наступила тьма, была Инги, сидящая у огня и тянущая руки к небольшому окошку, откуда на нее из пламени глядел Йохан.