Глава 2

Тёмная ночь, вокруг — ни души. Бойко припарковал свою E39 прямо у ворот родного автосервиса на окраине города. Место крайне сомнительное: в таких конторах можно купить всё, что угодно — по договорной цене. Продать машину целиком или на запчасти. А главное, что происхождением товара никто не заинтересуется. Урбанистический пейзаж дополняют длинные ряды металлических гаражей, бетон и лужи с бензиновыми разводами. Окна боксов — чёрные и пустые, двигатели не гудят, пацаны не куролесят. Обычно жизнь здесь кипит: кассетные магнитолы Sony, музло 2000-х на полную, разобранные моторы, старые кнопочные мобильники в карманах ребят, ржавые Волги и «Девятки» с отбитыми крыльями. А сейчас пусто, лишь тишина — глухая и чужая. Свет фар скользит по знакомым кирпичным стенам — и у Даши перехватывает дыхание. Она чувствует, как всё сжимается внутри. Девушка моментально возвращается в тот самый день. День их первой встречи. Её накрывают воспоминания. Губы дрожат, пальцы вцепляются в ремень безопасности. Флэшбэки не длинные — только вспышки: крики, удар, земля под спиной; глаза Антона; звуки выстрелов, стоны и капли крови на бетонном полу, вперемешку с разбросанными купюрами. А ещё — как Петя тогда впервые повернулся к ней: злой, дикий, чужой. Парень замечает её реакцию. Между ними повисает немая тишина, в воздухе витает напряжение. Он вынимает ключ из замка зажигания и фары медленно гаснут, оставляя пространство в полной темноте. Петя поворачивается к Даше, говорит низко и осторожно, не так, как обычно: — Эй, ты чего? — Ничего. Просто… Это место. — Если не хочешь заходить — скажи. Я ж тебя не тяну, малая, — добавляет он тихим, вкрадчивым голосом. Бойко напряжён — сам понимает, куда привёз её. Даша делает вид, что всё нормально и отстёгивает ремень. Петя смотрит на неё — долго, без улыбки. Потом просто кивает: — Тогда идём. Он выходит первым, обходит машину — будто хочет помочь ей выбраться… но знает: Даша не из тех. Она сама справится, сама выйдет в ночь. Он лишь слегка придерживает дверцу автомобиля, когда девушка ступает на асфальт. Дверь хлопает слишком громко — эхо разлетается по пустым гаражным коридорам, будто смеётся над её нервами. Холод пробирает до дрожи. И дело не в погоде. Они идут ко входу. Даша чувствует запах масла, слышит гул старых ламп. Но рядом с ней Петя — и это почему-то даёт опору. Её шаги становятся тише, а сердце стучит всё громче. Петя это замечает. Останавливается, смотрит через плечо: — Шагаешь медленно, а? Чё, боишься? В тоне даже не издёвка, а почти… внимательность. Даша сжимает зубы: — Не тебя. Он чуть усмехается, дерзко, с привычным грубым шармом: — Ну и правильно, Дашка. Затем добавляет: — Ладно. Но если захочешь сбежать — скажи сразу. Я не стану держать. И улыбается, но без того хулиганского самодовольства. Что-то мягче. Петя отпирает тяжелую железную дверь своим ключом, снимает замок. Движения уверенные, привычные, почти домашние. И от этого здесь становится… не так страшно. — Тут никого. Только я. Голос у него спокойнее обычного. Старается держать дистанцию, чтобы не спугнуть. — Только обещай ко мне не приставать, — вдруг выпаливает Даша. Ей, всё-таки, страшновато одной заходить с ним в этот гараж. Это его территория, и там он может сделать с ней всё, что захочет… Но что-то даёт девушке понять, что Петя её не обидит. Парень понимающе кивает, глядя на неё пристально: — Не приставать. «Какая она сейчас… — мелькает у него. — Испуганная, но дерзкая. Губы чуть посинели от холода, глаза блестят, на щеках — лёгкий румянец… красивая, чёрт бы её…» Петя только сильнее сжимает руку в кармане. Но обещание своё держит: — Никаких приставаний, Дашка. Щёлк. Дверь поддаётся. Изнутри пахнет металлом, резиной, смесью бензина с автомобильной смазкой и ещё — тем самым воспоминанием, от которого по спине бегут мурашки. Девушка стоит на пороге, не решаясь сделать шаг. Глаза расширяются — будто она снова попала в тот вечер. — Эй, расслабься… — тихо произносит он. Даша поднимает взгляд. Петя протягивает ей руку — не хватает, просто предлагает. Никаких слов, только жест. Это неожиданно мягко. Почти машинально она кладёт пальцы в его ладонь. Они переступают порог. Бойко включает свет и закрывает дверь. Автосервис Пети — не просто место для машин. Здесь всё по-своему: под потолком висят ключи всех размеров, на верстаке лежит разобранный карбюратор, рядом прислонён бампер от чьей-то «Восьмёрки», а чуть дальше дремлет полураспоротый мотор — будто ждёт, когда его снова оживят. Один автомобиль стоит явно «по-тихому»: побитая иномарка без номеров, стекло затянуто плёнкой, словно ей тоже есть что скрывать. Такие машины сюда приезжают только ночью, без свидетелей. Детали разложены по кучкам, провода переплелись, будто живут своей жизнью. Здесь каждый инструмент помнит руки хозяина: в металле, в запахе железа, в порядке среди хаоса есть что-то от его характера — собранность, упрямость, суровая нежность к тому, что можно починить, если знать, куда нажать. Повсюду масляные пятна на асфальте, но стружка аккуратно выметена щёткой. По углам — башни из шин, неровные, как судьбы людей, что сюда заходят. У стены стоит старый диван с вытертым велюром, рядом термос и две кружки. На доске — стандартный календарь с полуголыми девочками, но рядом с ним приколото то, что по-настоящему важно Пете. Пожелтевшая фотка его первой тачки — «Шахи»: ржавой, собранной по деталям, как конструктор. Рядом — снимок с корешами у сервиса: кто-то курит, кто-то ржёт, кто-то показывает на камеру средний палец. Чуть выше — заброшенный завод, где он мелким гонял между бетонных плит. И ещё одно фото: двор, пацаны играют в карты на капоте, а юный Бойко — всё с тем же фирменным прищуром, словно уже тогда знал, что жизнь будет спорной, но он всё равно выжмет из неё своё. И хотя на этих фото нет ни семьи, ни настоящей личной боли — Даша чувствует: это стена, на которой он оставил только то, чем можно похвастаться. Всё честное, всё хрупкое — точно не здесь. Тут красуется Петя Бойко, которого знает весь район. А настоящий Петя — тот, что стоит сейчас рядом с ней. Парень проходит вперёд, включает торшер с лампочкой на 60 ватт. Тусклый свет окутывает пространство. — Вот оно… моё убежище, — говорит он. — Сегодня это место без пацанов. Без разборок. Без правил. Даша смотрит в угол — туда, где всё произошло. Её дыхание сбивается. Петя это замечает. — Слушай… Если б я мог отмотать время назад — и пальцем бы тебя не тронул. И разнёс бы к херам всех, кто хоть слово про тебя дурное сказал. Он говорит это не ради эффекта. Он говорит это тихо, как признание. И Даша впервые понимает: ему самому тяжело быть здесь рядом с ней. Петя вдруг останавливается у верстака с инструментами, поворачивается к ней — не спеша, будто чувствует каждый её шаг. — Знаешь, почему я сказал «нет» Антону?  Затем добавляет тише: — Потому что он хотел тебя... как трофей. А ты — не вещь.  *Пауза.* — И я… тоже не хочу тебя взять. Хочу — чтобы ты осталась. Сама. По своей воле. Даша молчит секунд пять и потом отвечает: — Когда я первый раз пришла сюда с моими ребятами — было очень страшно… Атмосфера гнетущая и агрессивная. Но сейчас… мне здесь спокойно. С тобой. Петя не сводит с неё глаз, слушает, склонив голову чуть набок. Он услышал каждое слово — и его взгляд теплеет, впервые как они переступили порог. Улыбается шире: — Правда? А я помню, как ты тогда ввалилась со своими дебилами… —усмехается он, чуть по-гопнически. — Но ты была такая… бойкая и смелая. И немного… испуганная. — Эй! Вообще-то они мои друзья! — возражает Даша. Какими бы недотёпами не были её кореша, она не позволяла никому другому так отзываться о них. — И ты Птаху чуть до смерти не забил! — Да-да, козлиной был, не отрицаю, — соглашается Петя. — Но больше так не сделаю. Обещаю. Его голос звучит искренне и даже как-то немного… виновато. И вдруг Даша спрашивает то, что волновало её с самого начала: — Почему ты тогда пришёл ко мне? — она говорит сбивчиво, но твёрдо. — Мог ведь просто забить. Сказать, что я сама виновата. Но ты — извинился. Почему? Петя тяжело вздыхает. Он не любит говорить о чувствах. Сначала отводит взгляд, потом возвращает. Ни грубости, ни злости — только напряжение. — Потому что ты тогда так смотрела… как будто… — он обрывает себя. — Короче. Я бы не хотел, чтобы так с моей… с кем-то так было. Он почти проглотил слова. Чуть не сказал «с моей девчонкой». Сдержался. Даша отвечает резко: — Я тебе не девчонка. Петя ухмыляется: — Я это и не говорил. *Пауза.* — Но ты сюда пришла. Снова. Со мной. Даша молчит. Она не знает, что ответить. У самой в голове не укладывается, почему она здесь. Петя смотрит на неё внимательно — не давит. — Даш… — он говорит её имя так, как не говорил раньше. Спокойно. Почти ласково. Она делает глубокий вдох: — Я просто… не думала, что вернусь сюда так скоро. Он кивает. Не спорит. Не говорит, что она должна собраться. Просто стоит рядом. После чего парень подходит ближе — но не касается: — Если тебе хреново — скажи. Не надо держать в себе. Она удивляется. Это не похоже на того Петю, что она видела раньше. Даша произносит тихо: — А тебе не всё равно? Он прищуривается. Чуть вздыхает: — Было бы — я бы тебя щас дома высадил. И всё. *Пауза.* — Но ты со мной здесь. Ему самому непривычно это произносить. Даша проходит чуть дальше, рассматривает пространство — и впервые не чувствует паники. Только медленное, странное принятие. Этот страх — был частью её прошлого. А Петя рядом — частью чего-то другого. Проходя мимо, она еле слышно произносит: — Спасибо, что тогда… остановился. — Да понял я, — бурчит он. Но уголок его губ всё же дрогнул. Будто это для него важнее, чем он хочет показать. Их взгляды встречаются. В воздухе — неловкое тепло. Электричество. Начало чего-то, что пока никто из них не может назвать. Петя с лёгким вздохом отходит к стеллажу с посудой, словно пытаясь спрятать улыбку: — Ладно, малая… хорош держать серьёзный вид, будто мы протокол пишем, — причитает он, почти усмехаясь. — Ща кофе сделаю. А потом уже разберём, чё это у нас за ночка такая вышла. Бойко достаёт с полки старую турку и сыплет молотый кофе — настоящий, не из этих растворимых пакетов. Газовая горелка шипит, лёгкий дымок поднимается к потолку. — А пока… — Петя хватает с полки кассетную магнитолу Sony, вставляет кассету с попсой нулевых и нажимает «play». Звуки знакомых мелодий, слегка хриплых, заполняют гараж, врезаясь в кирпичные стены и металлические двери. — Ну-ка, — прищуривается он и смотрит на девушку, — садись, Дашка. На диван, не стой как солдат. Я уже налил. Он ставит две чашки рядом на столик и жестом приглашает её рукой. — Горячо, но терпимо. Настоящий кофе, а не эта говнобюджетная бодяга из ларька. Даша, всё ещё с лёгким холодком после улицы и прошлых воспоминаний, осторожно подходит, садится на диван. Чувствует тепло чашки, кофейный запах и слабый аромат его куртки. Петя присаживается рядом, не слишком близко, но и не далеко. И с той же весёлой ухмылкой добавляет: — Ну чё, коза-дереза, теперь уже можно немного расслабиться. Петя наблюдает, как Даша осторожно пробует кофе, и чуть прищуривает глаза. — Ну как? Не взорвало тебе мозг ещё? — бурчит он, словно шутка, но с лёгкой дерзкой ноткой, которая всё же вызывает улыбку. Он облокачивается на спинку дивана, руки разведены в стороны, занимая пространство по-своему, уверенно и немного нагло. — Слушай, Дашка… — делает паузу, — я не собираюсь пугать тебя снова. Тут только я, кофе и старая музыка. Ну… и немного моего плохого влияния, если тебе это интересно. Даша слегка улыбается, но глаза всё ещё чуть насторожены. Петя замечает это и смягчает взгляд, но дерзость остаётся. — Знаешь, — продолжает он тихо, чуть наклоняясь к ней, — раньше я думал, что это место — только гаражи, металл и разруха… Но теперь оно как-то… уютнее. С тобой. Он кладёт руку на колено рядом — просто жест уверенности, без давления. — Давай не будем думать о том, что было. Просто… ты, я и эта ночь. И никто нас не тронет. Тишина растягивается, наполненная запахом кофе и чуть сладковатым ароматом бензина. Даша чувствует, как напряжение медленно спадает, а рядом с ним появляется странное чувство безопасности, даже в этом кирпичном убежище. — И знаешь, — Петя наклоняется чуть ближе, тихо, почти шёпотом, — я ценю то, что ты пришла. Не просто так. Потому что, ну… я хочу, чтобы ты была здесь. Сама. По своей воле. Даша делает глубокий вдох, сердце бьётся чаще, и она почти машинально улыбается. Его голос тихий, но в нём есть сила и правда. И вдруг этот дерзкий гопник кажется не просто опасным, а настоящим — настоящим для неё. Девушка застенчиво уводит взгляд в сторону. Пытается прятать лёгкий румянец на щеках — но Петя и так прекрасно всё видит. Он знает, что с ней происходит. В силу возраста и опыта ориентируется чуть лучше, чем остальные пацаны — но не хочет давить на неё. Он понимает — она сама должна решить, хочет ли этого. И всё же он решает положить свою левую руку чуть ближе, как бы со спинки дивана приобнимая её за плечо. Даша чутка напрягается, инстинктивно следя за тем, что будет дальше. Петя замечает это, но молчит — лишь смотрит на неё внимательно, чуть склонив голову.  — Боишься, что если подойду слишком близко, то не смогу остановиться?.. — хмыкает он. Даша резко поворачивается к нему: — Нет! Я просто...  Она запинается, пытаясь найти нужные слова.  Ей хочется показаться сильной и независимой, но внутри всё дрожит. — Просто мне не привыкать быть рядом с теми, кто может причинить боль… Я знаю, как это бывает... Когда начинают брать, а не спрашивать. *Пауза.* — Но ты… пока что — нет. И я… — она опускает голос почти до шёпота. — Мне здесь… хорошо. Петя смотрит на неё долго — без улыбки, без насмешки. В глазах — не гопник из 2004 года, а кто-то другой. Тот, кто знает цену боли. Его голос из задорного вновь становится серьёзным: — Я тоже... знаю, как это бывает. Он кладёт ладонь на диван между ними — не касаясь её: — Не все пацаны с района умеют просто сидеть рядом. Многие думают: раз ты главный — можешь всё.  *Пауза.* — А я понял одно: если ты сама ко мне не придёшь, то всё будет просто по-пидарски. Смотрит в пол: — Мне всегда было плевать на манеры… Но мне важно, чтобы ты чувствовала себя... в безопасности. А не просто тенью среди этого дерьма. Тихо: — Так что… если захочешь придвинуться — я ничего не скажу. А если нет… тоже нормально. Просто будь здесь. Поражённая такой неожиданной тактичности, Даша вдруг садится к парню ближе и кладёт свою голову ему на плечо. Петя замирает, но не отстраняется. Невысказанное тепло пронизывает их обоих. Он медленно обнимает её, притягивая чуть ближе. Так они и сидят рядом, уткнувшись друг в друга — уютно, тихо. Словно всё на свете не так жёстко, как кажется. Словно только здесь всё по-настоящему. Тишина. И только их медленное дыхание. Даша не двигается, просто замирает, прикрыв глаза. От Бойко пахнет сигаретным дымом, но этот привкус почему-то не кажется ей противным. Наоборот… он странно успокаивает. Кажется, что время застыло в этом мгновении. Петя тоже не двигается, только слегка поглаживает её по спине своей большой рукой — нежно, едва касаясь кожи. Музыка на фоне — тихая, шершавая, наигранная плёнкой. Где-то за стеной — город. Где-то Олег кричит на мать, Юра заглушает одиночество интернетом, а Птаха бродит по подворотням с нервной дрожью в руках. А здесь… Уютная теплота. Только сердце Дашки стучит в такт чужому пальцу у неё на спине. Петя шепчет: — Не забудешь меня когда-нибудь? Просто вопрос. Очень тихий. Очень настоящий. Он не просит её остаться. Не требует любви. Просто хочет знать: а запомнится ли он ей?.. Даша не сразу отвечает, просто чуть сильнее прижимает голову к его плечу, чуть сильнее сжимает пальцами его олимпийку. Шепчет чуть хрипло прямо ему в ухо: — Нет... не забуду. Никогда. Петя выдыхает, впервые за вечер закрывая глаза. Он чувствует её тепло под своей рукой — и впервые за этот день ему не хочется делать вид, что всё нормально. Поэтому он просто притягивает её к себе чуть ближе. И ласково говорит, уткнувшись в её макушку: — Дашка... мне сейчас нужна только одна вещь... Она не отвечает — просто ещё крепче сжимает пальцами его куртку, как будто чувствует, что он хочет сказать. А может — чувствует его тепло, его тяжесть, и понимает, что ему тоже нужна поддержка. Он нуждается в ней — так же, как она, вероятно, нуждается в нём. Он шепчет сквозь её волосы: — Посиди так ещё немного...  Просто будь рядом. Даша медленно кивает, всё ещё не в силах открыть глаза. Её дыхание почти совпадает с его — ровное, тёплое, будто она наконец нашла место, где можно просто быть собой, без напряжения, без маски холодности. Шипение старого магнитофона пробивается сквозь полумрак гаража, тянется тонкая плёнка звука, и голос певца тихо надрывается: «Я буду ждать… хоть всю свою жизнь…» Сейчас это звучит слишком в тему. Слишком честно. Слишком искренне. Даша вдруг проводит ладонью по его щеке — робко, но уверенно. Петя замолкает, перестаёт дёргать пальцами молнию на своей олимпийке и смотрит прямо на Дашу. — Спасибо тебе… за всё это, — говорит она тихим, но твёрдым голосом. — За заботу. За то, что не посмеялся надо мной сегодня. И за тот случай на рынке… помнишь? Когда та торговка впарила мне тряпку вместо платья. Ты ведь полез разбираться с её крышей только из-за того, что я расплакалась… Ради меня никто так не делал. Петя словно на секунду становится другим. Не суровым бандитом, не дерзким гонщиком на тонированной «Бэхе». А тем самым мальчишкой, который слишком рано понял, что мир бьёт первым. Он усмехается — коротко, криво, как будто пытается вернуть себе привычный прищур. — Да это… фигня, — бурчит он, отводя взгляд. — За себя я всегда готов навалять. Это ж понятно. Он замолкает на полсекунды. Её ладонь всё ещё у него на щеке. И он снова смотрит на Дашу — уже совсем иначе. И тут его голос становится ниже, глуше: — А за тебя… За тебя я убью. Он произносит это просто. Ровно. Не пытается произвести впечатление, не давит понтом. Будто говорит очевидную вещь, не требующую пояснений. Это не было угрозой или злостью. Это была клятва — та, которую пацаны с района дают только один раз в жизни, и только тому, кого выбрали сердцем, а не похотью. И Даша вдруг понимает: он не шутит. Он никогда не шутил, когда дело касалось её. Его слова звучат так решительно, так по-настоящему искренне, что девушку будто накрывает тёплой волной. И она наконец поддаётся — не страху, не сомнениям, а своему собственному, давно созревшему чувству. Она медленно тянется к нему… Не случайно. Не импульсивно. А потому что сама решила. Её губы касаются его — осторожно, почти неуверенно. Словно проверяя, можно ли доверять. Бойко опешил. По-настоящему «завис». Плечи слегка напряглись, взгляд дёрнулся — не от грубости, а от шока. — Ты… сама?.. — выдыхает он. На один миг Петя просто замирает. Будто не верит. Будто его по башке ударили чем-то мягким, но оглушающим. А потом — всё. Он сдаётся моменту. Все его «держать дистанцию», вся показная уличная холодность — сгорает за секунду. Он слишком долго этого хотел, чтобы притворятся, что ему всё равно. Тянется к ней так резко, почти судорожно — словно боится, что она исчезнет, если он промедлит. Но целует её не грубо. Не как наглый пацан с района, каким его знает весь город. Он кладёт ладонь ей на затылок, осторожно собирая пальцами её волосы. Ведёт её губами ближе — медленно, глубоко, властно. Целует так, словно пытается вложить в это всё то, что годами копилось внутри — но никто не удостаивался увидеть. В его поцелуе — страсть. В его дыхании — жажда. Но в самом прикосновении — неожиданная, почти неловкая нежность. Другой рукой он проводит по её спине, изучая каждый изгиб — мягко, аккуратно, странно бережно для парня, чьи руки привыкли к кастетам, рукояти пистолета и тяжёлому железу. Сейчас эти руки держат Дашу так, словно она сделана из стекла. Как будто она — хрупкий цветок, который нельзя сломать. И для него она — единственная такая на целом свете, и нельзя с ней обходиться как с любой другой девчонкой, которую он когда-то целовал в подворотне. Петя слишком хорошо чувствует, что за её тонкими ключицами скрывается внутренняя сила, от которой у него сносит крышу. И которую нельзя просто «взять». Даша кладёт руки ему на грудь — и чувствует, как бешено колотится его сердце. Словно он не бахвалился перед чужаками, а впервые в жизни признался кому-то в самом важном. Петя шепчет ей на губах низким, чуть срывающимся голосом: — Даш… ты меня убьёшь вот так… Она дышит глубоко, обнимает его за шею, тянется ближе, целует смелее — он пытается держаться, но страсть уже прорывается наружу. Петя проводит ладонью по её щеке, по шее, опускает пальцы ниже — к линии плеч и груди. Движение уверенное, но такое нежное и очень бережное. И всё равно в нём чувствуется огонь: жар, который он пытается сдерживать, грубоватое нетерпение, сильные руки, которые хотят прижать её крепче, и страх — что, если позволит хоть немного лишнего, она испугается и сбежит. Он отрывается от её губ только на секунду — чтобы вдохнуть, посмотреть ей в глаза своим прищуренным, напряжённым взглядом и сказать, хрипло, на последнем самоконтроле: — Дашка… ты… ты понимаешь, чё творишь? Ты меня таким сделала, вот прям сейчас. И снова целует — ещё глубже, горячее, властнее. Настоящим, тяжёлым поцелуем, в котором слышно всё: его недосказанность, его долгую тягу, его скрытую нежность, и ту самую уличную ярость, которую он впервые направляет не в агрессию, а в любовь. Петя тянет её ближе, усаживая на свои колени одним уверенным, плавным движением — как будто давно прокручивал это в голове. Его ладонь крепко держит её за талию, другой он медленно ведёт вдоль её бедер — так страстно, что у Даши предательски дрожит дыхание. Он целует уголок её рта, чуть покусывает мягкую нижнюю губу — словно хочет запомнить вкус, запах, её реакцию. Парень ловит каждый её звук, каждый вздох. Сходит с ума от того, как она дрожит у него в руках. Каждый её стон будто выжигает его изнутри. Мир вокруг пропадает. Магнитола шипит где-то сбоку. Лампочка под потолком слегка мигает. Но Петя видит только её. Только Дашу. И только сейчас понимает: он давно, слишком давно — ждал именно этого момента. На мгновение Бойко забывается и возбуждённо впивается своими губами ей в шею. Его ловкие пальцы уже скользят под тонкую кофточку, нащупывая там замочек от лифчика. И в этот момент Даша резко замирает. Не от страха — от внутреннего ступора. Её плечи чуть подрагивают, дыхание сбивается, словно она хочет что-то сказать, но никак не решится. Петя чувствует это — сразу, как будто каждое движение её тела связано с ним одной жилой. Он отрывается от неё ровно настолько, чтобы увидеть её лицо. Лоб ко лбу. Дыхание смешивается. — Эй… — хрипит он тихо. — Дашка… чё такое? Он говорит мягко, так бережно, что это совсем не похоже на его обычный тон. Рукой чуть поправляет выбившуюся прядь волос у её лица, большим пальцем скользит по её щеке. Она опускает взгляд, губы слегка дрожат. Петя чувствует, как её сердце бешено бьётся — быстрее его собственного. — Всё нормально? Не перегнул? — спрашивает он уже шёпотом. Даша качает головой, уводит глаза в сторону. Пальцы его рук скользят по её талии и бёдрам, чуть сжимают, но аккуратно — как будто проверяют, можно ли пойти дальше. — Скажешь «стоп» — я остановлюсь, — шепчет он у самого уха, и затем добавляет чуть нагло, — но знай… я больше не какой-то хрен с района. Я уже весь твой. — Петя… — бормочет девушка, чуть дрожа, почти не решаясь поднять взгляд. Он терпеливо ждёт. Не давит. Даже дышит тише. Она делает робкий вдох: — Просто я… ну в общем… — Даша запинается, краснеет, — у меня ещё ни с кем не было. Петя замер, словно выслушал откровение на вес золота. Он моргает, будто пытаясь понять, правильно ли услышал. Затем чуть отстраняется, прищуривается. — Ты… — он наклоняет голову, ловя её взгляд, — ты девственница? Даша молча кивает. Даже не поднимая глаз. Петя резко выдыхает — коротко, громко, как будто ему врезали кулаком прямо в грудь. Но не от злости — от шока. От ответственности, которая падает на него, как плита. Он берёт её подбородок двумя пальцами, поднимая лицо, заставляя посмотреть ему в глаза. — И никто тебя… не трогал? Никогда? Она отвечает едва слышно: — Никто… Ты первый. До тебя я даже не целовалась по-настоящему. — Охренеть… — выдыхает он шёпотом. Не грубо — искренне. И вот здесь уже у Пети перехватывает дыхание. Он замирает. Хрипло смеётся один короткий раз — не от веселья, а от того, что не знает, куда деть переполняющие его чувства. Смотрит на неё так, будто увидел в первый раз. Не просто красивую девчонку с района, а ту самую. Потом целует её в лоб нежно, почти благородно. — Дашка… ты чё творишь со мной… — шепчет он ей прямо в кожу. — Я всю жизнь думал — я говнюк конченый, бандит хуев. Что мне нельзя доверять вот такие вещи. Я дрался, трахался, ломал, крушил… Я видел дерьмо, на которое нормальной девочке даже смотреть не стоит. Мне было плевать на всё. Но ты… Он делает паузу, подбирает слова: — Ты мне дала чистый лист. А я… не знаю даже, как его не испортить. Его голос чутка дрожит — едва заметно, но достаточно, чтобы она почувствовала. Петя смотрит ей в глаза: — Мне бы стоило тебя обходить стороной. Слишком ты… чистая. Рядом с тобой я вообще другим становлюсь. Он касается её губ подушечкой пальца: — Я бы хотел быть первым… но только если ты сама этого хочешь. Поняла? Даша кивает — медленно, искренне, трепетно. — Хочу… — шепчет она. — Но сейчас… наверное… не время. Я… немного боюсь. Петя закрывает глаза, резко взлохмачивает свои волосы и коротко матюгается себе под нос — без злости, скорее от того, что рвёт внутри. Потом притягивает её к груди, прижимая бережно, почти осторожно. — Правильно. Всё правильно. Ты должна быть готова. Он касается её щеки тыльной стороной пальцев — аккуратно, словно впервые трогает. — Ты даже целуешь так, будто душу отдаёшь… — шепчет он. — Спасибо, что мне. Даша нежно улыбается, убеждаясь в правильности своего выбора. Но вдруг Петя хмыкает, и становится особенно серьёзным: — Только боюсь одного… — Чего же? — спрашивает девушка. Он отводит взгляд. Говорит почти грубо, но в словах слышна боль: — Боюсь, что если сейчас я просто отпущу тебя домой... Ты потом не вернёшься… И никто меня уже не успокоит. Даже эта грёбаная музыка. После паузы, чуть тише: — Потому что ты — моя. Я уже это знаю. И это чувство сильнее любого пиздеца, который я видел в своей жизни. Сжимает её талию крепче, но уверенно, без жестокости: — Пообещай только, что не уйдёшь. — Петя… — тихо, но решительно, отвечает Даша. — Я выбрала тебя. Он замолкает, смотрит в её глаза так долго, будто пропуская через себя каждое слово. — Хорошо. Но чтобы ты знала: я буду ждать столько, сколько нужно. Если понадобится больше времени, чтобы… подготовиться… Я буду ждать. Неделя, месяц, год — неважно. Главное — не исчезни. — Никуда я не денусь, — смеётся Даша, обнимая его. Петя дышит медленно, уткнув лицо в её плечо. Сердце всё ещё стучит, но постепенно успокаивается. И впервые за много лет Бойко чувствует себя... уязвимым. Хотя он слишком гордый, чтобы признаться в этом.  Поэтому просто тихо бурчит сквозь зубы, с едва заметной усмешкой:  — Ночь, всё-таки, короткая… Его руки снова обнимают её — уже не дерзко, а так, что чувствуется: он бы разбил мир к чертям, лишь бы она всегда была с ним. — Спасибо, что не взял меня силой… — вдруг говорит Даша, почти не думая. Петя резко подаётся вперёд, будто его ударили. Девушка сползает в сторону, а он садится прямо, опершись ладонями о свои колени. В глазах — боль, злость, обида, всё сразу. — Блять… ты серьёзно? — хрипит он. — Ты правда думаешь, что я такой? Голос с надломом, но без угрозы — чистая потрясённость. Он сжимает кулаки, костяшки белеют: — Я урод, Дашка. Я по жизни бандос. Я бью людей за слова. Машины ломаю за взгляды. У меня крови на руках… больше, чем у половины района. Петя смотрит ей прямо в душу, его собственные глаза темнеют. Но это не злость на неё — это боль в себе. — Но тебя… Он выдыхает резко, будто выплёвывает лишний воздух. — Тебя я пальцем не трону против твоей воли. *Пауза. Он сглатывает слюну.* — Ты не очередная «девка», для меня, Дашка. Ты… — он почти злится на то, что говорит это вслух, — ты моя судьба. А судьбу силой не берут. Судьбу — берут сердцем. Он опускает взгляд на секунду, потом снова смотрит на неё и говорит уже куда тише, опасно спокойно: — И если ты ещё раз скажешь про «взять силой»… Петя проводит рукой по её волосам, задерживает дыхание: — Я реально рассержусь. Потому что это… святая хрень для меня, чёрт возьми. Даша смотрит на него и медленно улыбается — нежно, тепло. Она знает: он мог бы взять любую. Мог бы заломать, прижать, забрать своё — без разговоров. Но вот он сидит перед ней — этот дерзкий, опасный бандит с района, которому было плевать на пол мира — а к ней он прикасается как к фарфоровой кукле, боится, что сделает больно, боится себя самого. Она — нежный цветок в его больших, грубых руках. И он это понимает лучше всех. Он бы скорее свои пальцы сломал, чем позволил бы себе надругаться над ней. Петя чувствует, что накалился слишком сильно. Отводит взгляд, глубоко втягивает воздух, пытаясь остудить себя. — Просто… ты сейчас… — он тихо усмехается, но без наглости — искренне, почти робко, — слишком хороша, чтобы быть случайной. Его рука ложится ей на талию — крепко, тепло, уверенно, но в каждом миллиметре чувствуется, как он контролирует силу. Он медленно тянет её ближе, чуть приподнимает голову, снова заставляя посмотреть ему в глаза. — Ты слишком хороша… — шепчет он низким голосом, — чтобы я позволил себе сорваться рядом с тобой. Ни капли пошлости. Только уважение. И то дикое, почти пугающее восхищение, которое он не знает, куда девать. А потом — его фирменный, уличный прищур: — Не бойся, Дашка. Сколько надо — столько и подождём. Я тебя не сломаю. Никогда. На улице стих ветер, в гараже слегка дрогнуло освещение, и Петя поймал себя на мысли: его сердце тарахтит, как старый мотор после долгого простоя — но заводится только от неё. И если он сейчас облажается, то снова станет пустым пацаном из автосервиса, пахнущим бензином и недосказанностью. А если Даша будет рядом — вся его жизнь сменит передачу. Вкус этой девчонки впаялся в него, как след от сварки на голом металле, и он уже не сможет его забыть. Бойко сидел на диване и курил сигарету, глубоко затягиваясь, выпуская изо рта густой дым, устремляющийся в потолок гаража. А Даша лежала головой на его коленях, ощущая тепло и прикосновение сильной руки, которой он гладил её по волосам. Свет от лампы отражался в масляных пятнах на полу, и девушка философски размышляла: если жизнь — это дорога с ямами и поворотами, пусть он рулит без тормозов и огней, а она поедет с ним. Петя хмыкнул, будто слыша её мысли, и тихо сказал, нежно улыбаясь: — Слушай… теперь я уже никогда тебя не отпущу. *продолжение следует*