глава третья: ревнивый волк

Ремус не сразу понял, что в его жизнь вторглись опасные изменения. Все началось с мелочей, которые он всегда стремился не замечать, пытался отучить себя от столь бессмысленного занятия, чтобы потом не было больно. Он с детских лет, вернее, с того момента, когда Сивый покусал его, наделив волчьим недугом, обладал странным, почти болезненным умением закрывать сердце. Люпин будто ставил незримую преграду между собой и остальным миром, который в одно мгновение стал враждебным и чужим. Но с поступление в Хогвартс внесло в его серую жизнь ярких красок: появились друзья, и первая любовь не обошла стороной. А потом подкралась война и отобрала все, не пощадив никого. Многих близких людей унесла в могилу смерть, а друг, которого осудили на пожизненное заключение в Азкабане, на долгие двенадцать лет стал предателем и врагом. Правду удалось выяснить только тогда, когда он вернулся в место, в котором провел лучшие годы детства и юности. Оно подарило и массу приятный впечатлений, когда Ремус занимался любимым делом и преподавал защиту от темных искусств подрастающему поколению волшебников. А потом появилась она. Нимфадора Тонкс. Чрезвычайно яркая и шумная молодая волшебница. Она всюду несла за собой яркий свет. Ее было так много, а смех звучал столь заразительно, что нельзя было не поддаться ее очарованию и не усмехнуться в ответ. Тонкс удивительным образом совмещала в себе столько разных черт: была дерзкой и бойкой, порою не лезла за словом в карман, демонстрировала отличные успехи по части знания боевых чар, добилась одобрения Аластора Грюма, сетовала на свою природную неуклюжесть и в то же время казалась такой хрупкой. Ремус смотрел на Тонкс и задавался вопросом: почему она так спешила рваться в бой? Нет, он нисколько не сомневался в ее решительности. В том, что Нимфадора хотела всеми силами сделать мир лучше, приблизить конец диктатуре вновь вернувшегося Темного Лорда и его приспешников. Цепочка логических рассуждений быстро выстраивалась в голове Ремуса, и он без труда находил много ответов. Но сердце их не принимало. Оно гласило, что Нимфадоре надо просто наслаждаться жизнью и молодостью, а не подвергать себя опасности. Ей бы быть где-нибудь подальше от эха новой войны. Эта шальная мысль вертелась в голове, когда он видел, как Тонкс ловко использовала защитные заклинания, и сразу же хотел увезти ее в безопасное место. Это желание с каждым разом крепло, и Ремус не на шутку забеспокоился. Ибо возведённые преграды начали давать трещины. Совсем незаметные, но крайне действенные. Нимфадора переставала быть всего лишь знакомой и уж тем более напарницей по рейдам. Она так легко входила в его одинокую жизнь, будто это было самым естественным из всего, что происходило. И это, признаться, пугало. Люпин осознавал перемену в собственных чувствах в те редкие мгновения тишины, когда очередное собрание Ордена уже закончилось, и все расходились, а он оставался в комнате наедине со своими мыслями, которые звучали гораздо громче волчьего воя внутри него. Ремус садился в кресло, старался сосредоточиться на других важных вопросах, но все равно отвлекался, злился на свою сентиментальную глупость и думал о ней. А потом пытался взять себя в руки. «Так нельзя», — мысленно повторял Люпин, будто эта фраза являлась его персональным невербальным заклинанием, которое вправило бы мозги. Он был оборотнем, которому не было места в обществе. Тем, кто всю жизнь причинял беды тем, кого любил. Он с детства знал, что опасен и привык жить с этим грузом, и у него почти получилось смириться с тем, что он обречён на одиночество до конца своих дней, когда не стало сначала Доркас, а потом Джеймса и Лили. Столько лет прошло а меланхоличном молчании, скитаниях, попытках выжить и напуском спокойствии. Ремус старался довольствоваться тем, что было. Ибо многим пришлось гораздо хуже. Но Тонкс упорно доказывала Ремусу обратное. Она часто находила повод для шуток, смеялась так, будто мир не сошел с ума окончательно. Говорила с Ремусом так, словно не боялась ни его прошлого, ни шрамов, ни зверя, которым он становился раз в месяц. Нимфадора прикасалась к его руке, словно в этом не было ничего опасного или запретного. Всего лишь естественный жест людей, которые явно испытывали по отношению друг к другу симпатию. В такие моменты у Ремуса внутри всё сжималось — от тепла, страха и того самого забытого желания, которое он считал для себя недопустимой роскошью. Люпин анализировал всё до мельчайших деталей. Разбирал свои чувства по частям, пытаясь вырвать из себя то, что не закончится ничем хорошим. Для Нимфадоры уж точно. А она продолжала смотреть на него слишком внимательно. Ее взгляд особенный, и его притяжению тяжело сопротивляться. Нет. Он не имел права так поступать. Ремус ловил себя на том, что ждал появления Тонкс на собраниях, искал её силуэт и замечал каждое изменение цвета её волос. Помнил звук её голоса, аромат духов и шампуня. Волчье обоняние опять играло с ним злую шутку, собираясь свести с ума. И в этом было что-то неправильное и преступное. Дистанция достигала той границы, через которую Ремус обязан не переступить. И что ещё труднее — убедиться, чтобы Дора не продолжала свои попытки сблизиться с ним. Временами Люпин заставлял себя относиться к Тонкс холоднее. Отдалялся от нее. Не улыбался в ответ, даже если это было мучительно. Не отвечал на её забавные замечания — даже если внутри у него всё согревалось от их лёгкости. Не задерживать лишний раз взгляд — даже если именно её присутствие помогало ему дышать чуть свободнее. Ремус видел, как его поступки ранили Тонкс. Пусть Нимфадора и делала вид, что ее не задела его отстранённость. Когда она говорила громче обычного, болтала непринуждённо, словно не замечала его попыток отодвинуть её на безопасное расстояние. И то, что она продолжала оставаться доброжелательной, милой, искренней… именно это разрушало его защиту и пробуждало в нем сомнения. Он боялся дать ей надежду. Ибо знал, оборотень — это не герой романтических сказок. Его жизнь лишена постоянства, и за каждым новым полнолунием следовало бессилие. К тому же Ремус был старше. Более опытный и разбитый. И хуже всего — опасный. Разве он имел право втягивать её в такую жизнь? Ремус всё время задавал себе этот вопрос и каждый раз приходил к одному варианту ответа: нет. Он должен держаться подальше. Но сердце… оно шло наперекор здравому смыслу. Люпин не хотел, чтобы Тонкс смотрела на него так, будто он был для неё кем-то важным. Он не хотел, чтобы она надеялась. Не хотел, чтобы она ждала его. Ибо он не мог ей ничего дать, кроме возможной боли и разочарования. Но, Мерлин побери… он всё равно ловил каждый её взгляд. Сначала Ремус пытался убедить себя, что это просто привязанность. Обычная симпатия. Что это — всего лишь временное, поверхностное чувство, вызванное их общим делом и долгими рейдами, помноженными на вечера в штаб-квартире. Что стоит им преодолеть войну — и всё то, что связывало их, развеется, как дым. Красивая ложь. В такую же легко поверить, правда? Так почему же у него ничего не вышло? Ремуса продолжало тянуть к Тонкс с пугающей силой, от которой он не мог избавиться. И в моменты слабости он признавался себе в том, чего не хотел озвучивать вслух: он влюблен её. Тихо. Отчаянно. Неправильно. И он не имел права на эту влюбленность. Люпин должен отстраниться от Нимфадоры, лишь бы не заразить её собственной безнадёжностью. И ради этого он готов был мучить себя, лишь бы она могла однажды продолжить жить без него и была счастлива. Он думал об этом ночами. Думал, согревая ее пальцы, которые легко помещались в его ладони. Вспоминал о её широкой улыбке и способности превращать весь мир в цветные вспышки. Не говоря уже про его серую, уставшую и измученную жизнь. Ремус не мог дать Тонкс то, чего она заслуживала. Но в то же время Нимфадора становилась его слабостью. И чем сильнее он пытался бороться с этим чувством, тем крепче оно укоренилось где-то в груди, там, куда уже никто, кроме неё, не мог дотянуться. Ремусу оставалось только одно — делать вид, что он всё контролировал. Что его сердце не билось быстрее, когда она находилась поблизости. Что его взгляд не задерживался на ней дольше обычного. Потому что признать это — означало поддаться соблазну. И имя у этого соблазна одно: надежда. А Ремус Люпин был уверен, что надежда куда опаснее, чем проклятье полной луны.

***

Ремус долго держался, стараясь игнорировать свои растущие чувства к Тонкс. Однако ситуация стала трещать по швам, и он перестал считать себя хозяином положения, когда здравый смысл и убеждения стукнулись с ревностью. Раньше Люпин никогда не считал, что с ним произойдет нечто подобное. Ремус не был собственником и придерживался мнения, что крайне глупо и неуважительно так себя вести по отношению к любимому человеку. Ведь ревность в первую очередь вызывала сомнения, за которыми следовало недоверие. А это так несправедливо и неправильно! И в годы юности ему везло. Люпин избежал подобных оказий и, наверное, из-за этого расплачивался сейчас, став свидетелем того, как Тонкс отлично проводила время с Биллом Уизли, одним из старших сыновей Артура и Молли. Билл был старше Доры на два года, но они знали друг друга со школьных лет в Хогвартсе и, как оказалось, несмотря на распределение на разные факультеты, неплохо ладили. Все произошло на одном из их совместных заданий, когда Дамблдор поручил им задания по парам. Тонкс и Билл оказались в одной команде, а напарником Ремуса был Артур. Они искали следы подозрительных перемещений Пожирателей Смерти, и весь день провели бок о бок. Билл и Тонкс со стороны выглядели как настоящая пара, которую они, судя по всему, и изображали прогуливаясь по улице. К удивлению Ремуса, Тонкс ради маскировки сменила цвет волос на светлый и ее локоны оказались уложены в высокую прическу. Ремус заметил их ещё издалека. Увидел, как Тонкс явно подтрунивала над Биллом, из-за чего едва не упала, когда ее сапоги заскользили по мокрой листве. Но Билл быстро схватил её за руку и притянул к себе. Билл что-то сказал, наклонившись к ней ближе, чем Ремусу хотелось бы видеть. Тонкс изменила волосы в привычный розовый цвет, который ей очень шёл и беззаботно рассмеялась. Возможно, они всего лишь вспоминали школьные годы. Но в этот момент Ремус почувствовал, как будто в груди что-то холодное и острое вонзилось под рёбра. Ревность подкралась незаметно, но захватила его в капкан. Так стремительно, что Люпин даже прослушал то, о чем ему сообщил Артур. Как же это глупо! Они даже не состояли в отношениях, а он ревновал ее, как мальчишка! Когда Билл и Тонкс скрылись из виду, стало чуть легче сосредоточиться. Однако спустя пару часов, когда они вернулись на площадь Гриммо, Молли Уизли, как всегда чрезвычайно заботливая внимательная ко всем мелочам, с улыбкой посмотрела на Билла и Тонкс, которая направилась к камину, собираясь использовать летучий порох, чтобы переместиться в дом своих родителей. — Какая Тонкс замечательная девушка, — сказала Молли, обращаясь к Артуру. — Вот бы Билл посмотрел на неё чуть внимательнее. — Дорогая, давай не будем говорить на эту тему, — мягко возразил Артур, — Ты же знаешь, что Биллу не нравится, когда мы вмешиваемся в его личную жизнь. — Ох, Артур! — воскликнула Молли, — Но та француженка! Она же совершенно ему не подходит... Но Ремус не услышал конца фразы. Во-первых, он никогда не обладал тягой подслушивать чужие разговоры. А, во-вторых, из всех услышанных сведений его волновало только то, что Молли заметила, что Тонкс составила бы хорошую пару с Биллом. А это означало только одно: его ревность, возможно, не так уж и беспочвенна. Если бы он был другим человеком — обычным, нормальным — он бы начал действовать открыто и вести себя иначе. Ибо ему не хотелось смотреть в сторону Билла, так близко сидящего с Тонкс. Ему не нравилось замечать, как она поворачивала голову, чтобы что-то сказать ему. Как Билл с интересом слушал ее. Как они легко они общались. Что, собственно, неудивительно. Нимфадора и Билл давно знали друг друга. А Ремус, к огромному прискорбию, не мог похвастаться ничем подобным. Только чувствовать, как ревность поднимается в нём горячей, обжигающей волной, подобно тому, как огонь охватывает сухую траву — стремительно и полностью. Ему даже стало стыдно от того, насколько сильной оказалась эта эмоция. И до чего же все было нелепо и иррационально! Тонкс — же не его любимая. Она свободная и молодая девушка, у которой есть право на личную жизнь и счастье. Рядом с Биллом ей будет хорошо. Он был хорошим. Добрым. Смелым. У него была стабильная работа и он не превращался в оборотня. И этот последний аргумент ударил по Ремусу особенно болезненно. Как истина, которую никто не должен был озвучивать, но она всегда стояла между ним и любым человеком, которого он мог бы любить. Мысли об этом превратились в его персональную пытку. Слова Молли эхом звенели в ушах, подталкивая к осознанию, которого Ремус так боялся: у Доры могла бы быть другая жизнь. Прекрасная. Простая. Спокойная. С кем-то вроде Билла. И это было правильным! И в то же время, когда эти мысли озвучивал кто-то другой, Ремусу становилось больно и грустно. Возможно, в нем просыпался эгоизм. Куда легче заниматься самоедством в одиночку и раскладывать все по полочкам у себя в голове. А вот когда речь шла о реальности, то каждый раз возникали новые противоречия. Ремусу становилось скверно от собственной двойственности. Ибо он, будучи взрослым человеком, вел себя как собака на сене, продолжая играть с Тонкс в «холодно-горячо». Ремус отвернулся, чтобы никто не заметил выражения его лица. Медленно вздохнул. Сжал пальцы ещё сильнее. Да, он ревновал. До такой степени, что готов признаться в том, что разрывало в клочья и без того много раз израненное сердце. Ибо Ремус Люпин влюблен в Нимфадору Тонкс сильнее, чем позволял себе думать.

***

Как ни странно бы это прозвучало, но мимолётное облегчение всё-таки наступило, когда Билл все чаще стал упоминать в разговорах некую Флер Делакур. Ремус понял, что о взаимной влюбленности между Уизли и Тонкс не могло быть и речи. И почувствовал, как дышать стало чуточку свободнее. Но затишье недолго продлилось, и масла в огонь подлила неожиданная ссора. Все начало внезапно. По крайней мере, для всех остальных. А для Тонкс и Кингсли словесная баталия назревала давно. Ремус только что трансгрессировал в штаб-квартиру Ордена Феникса и сразу же услышал знакомые громкие голоса. Кингсли стоял, сложив руки на груди, спокойный как скала. Тонкс же металась, как пламя во время сквозняка: шаг вперёд, затем назад, резкий жест рукой, вспышка волос, меняющих оттенок от зеленого до красного. — Ты действуешь слишком самонадеянно! — бросила она. — Ты не предупредил меня! Не сказал, что собираешься идти в отдел тайн, где могли быть Пожиратели! — Ты была занята тем, что отвлекала Яксли, — спокойно ответил Кингсли. — Я не хотел вмешиваться. — Ты вечно все решаешь сам, Кингсли! — вспыхнула Тонкс. — Мы же должны работать в команде! — Тонкс, — начал Кингсли, выдерживая паузу, — я могу о себе позаботиться. Ты сейчас возмущаешься без должного повода. — Ты серьезно? — перебила она, волосы вспыхнули черным. — А, может, ты считаешь, что я не справлюсь?! Или хочешь сказать, что у меня мало опыта? Кингсли тяжело вздохнул, словно привык к этим перепалкам, но сегодня Тонкс была особенно взволнованной. Каждое ее движение выдавало напряжение, которое Ремус видел нечасто — смесь раздражения и обиды. Он задержался в тени, чтобы их не перебивать, но невольно стал замечать странные вещи. Такой противоречивый коктейль чувств... Это наталкивало на очередные нелепые мысли. Рой вопросов, напоминающий жалящих пчел, сразу же возникали в голове. Почему Тонкс так злилась на Кингсли? Почему ее задело его решение? Он всегда вызывал столько эмоций и чувств у нее? Ремус старался вспомнить, замечал ли он это раньше. Его мысли стали спутанными, будто кто-то дернул слишком резкие струны на и без того испорченном музыкальном инструменте. Ремус видел Тонкс. То, как она хмурила брови, как быстро меняла позу и ставила руки на бока. И внезапно, совершенно не вовремя, ему вспомнилась другая девушка, чьи рыжие волосы на солнце напоминали огонь. Лили Эванс. И то, как она злилась на Джеймса Поттера за малейший проступок. Волна ностальгии пронзила Люпина, и перед глазами, будто пронеслись разные сцены из прошлого. То, как Джеймс и Лили ссорились в коридоре Хогвартса. Как она возмущалась из-за его проделок. И ведь все ещё тогда знали, что Поттер и Эванс неровно дышали по отношению друг к другу. Ремус хорошо помнил тот взгляд Лили — смесь раздражения, восхищения и полного нежелания оставить всё как есть. Помнил, как Джеймс всякий раз реагировал на претензии Лили, надеясь, что ее мнение о нем измениться. А сейчас... этот спор Тонкс с Кингсли был не похож на его погибших друзей, но всё же что-то в нём отзывалось слишком знакомо. Сердце Ремуса неприятно сжалось. Нет, нет, нет. Он не хотел проводить параллели, додумать и сравнивать. Не собирался же он в конце концов становиться параноиком! Но его мозг делал это сам, подкрепляя все логичными выводами. Тонкс и Кингсли работали вместе. Доверяли друг другу на поле боя. И он видел, что Тонкс злится не просто так. Не из-за протокола. Не из-за приказа. Её волновало, что Кингсли мог пострадать, ибо действовал в одиночку. А это было слишком похоже на… заботу. Ремус почувствовал, как ревность снова проснулась. Она подступала подобно волне, от которой он хотел увернуться, но не мог. В самом деле какой же ерундой Люпин занимался! Ремус хлопнул себя по лбу, принявшись ходить туда-сюда по гостиной. А потом его взгляд снова скользнул по Кингсли и Тонкс, которые спустились к нему. Кингсли наклонился, говоря ей что-то, а Тонкс резко отвернулась, хмыкнув. Что же всё-таки происходило между ними? «Ты не хочешь знать ответа на этот вопрос», — пронеслось в голове. Ремус украдкой посмотрел на Тонкс. Та явно всё ещё была не в духе, но потихоньку начала остывать. Кингсли это заметил и чуть усмехнулся. Тонкс, наверное, почувствовала взгляд Ремуса, потому что, обернувшись, вдруг встретилась глазами с ним. И он заметил в её лице то, что мучительно хотелось понять — растерянность? Или всё-таки усталость? Но он не ничего не сказал, решив не вмешиваться. Люпин лишь слегка кивнул. Она ответила таким же коротким наклоном головы — будто благодарила за то, что он оказался… рядом? В груди стало одновременно чуть теплее и больнее. Потому что Ремус снова осознал: он опять поддался чарам ревности. В очередной раз пришел к выводу, что Кингсли, как впрочем и любой другой знакомый Тонкс, подходил ей в разы больше, чем он. И хуже всего стало осознание того, что Люпин ревновал Тонкс к людям, с которыми она действительно могла бы быть счастлива.

***

Со стороны Ремуса глупо было полагать, что его поведение останется незамеченным. Сириус Блэк, как всегда, быстро сложил два и два и понял, какая новая проблема возникла у его друга, который и без того любил заниматься самобичеванием. В конце концов настроение Люпина было не так-то трудно читать. Видимо, сказывались годы дружбы, а заодно нахальство, которое время, проведенное в Азкабане, так и не вытравило у Блэка. Ремус стоял на кухне, делая вид, что увлечён кипящим чайником, хотя взгляд оставался рассеян, а мысли находились где-то далеко. Ибо он слышал, как в коридоре Тонкс беседовала с Грюмом. Люпин боролся с желанием выйти к ним и переговорить с Нимфадорой наедине. За последнее время они обсуждали только дела Ордена, и он вынужден был признаться хотя бы самому себе в том, что скучал по ее обществу. — Лунатик, а я все думаю, куда ты запропастился, — протянул Сириус, опираясь на столешницу, словно собираясь сообщить величайшую тайну мироздания. Вот и былая театральность вернулась! Ремус не удержался и закатил глаза. — Что случилось, Бродяга? — спокойно спросил Люпин. — Мне порядком надоело каждый вечер видеть, как ты стоишь здесь и демонстрируешь вселенскую тоску, — добродушно заметил Сириус. — Лучше бы ты направил все эти муки в более продуктивное русло. Ремус вздохнул и попытался сделать вид, что ничего не понимал. — У меня нет времени на твои загадки, — сказал Люпин. — Это не загадки, — Блэк усмехнулся. — Это факты. Первый — ты ревнуешь Тонкс. И второй — ты ее игнорируешь. Он сказал это так буднично, будто они обсуждали скверную погоду за окном. Ремус напрягся, надеясь, что их разговор больше никто не слышал. — Я не… — Вот не надо! — перебил его Сириус, подняв палец. — Не произноси эту чушь. Я видел твое лицо, когда она вернулась с рейда с Биллом. И когда она кричала на Кингсли. — Сириус, — предупреждающе произнес Ремус. — Ремус, — Сириус мастерски повторил его интонацию. — Ты ведешь себя как подросток, который впервые увидел, что девочка может дружить с другими мальчиками. — Это не твоё дело. — спокойно заявил Ремус. — Вообще-то мое, Дора дочь моей кузины, разве ты не забыл? — поинтересовался Сириус. — А — ты мой друг. Друг, который ходит мрачнее дементора и страдает фигней. Сколько уже можно избегать Тонкс?! — Сириус, я не должен… — Ремус отвернулся, стиснув зубы. — Должен! — взорвался Сириус, хлопнув ладонью по столу. — Ты должен хотя бы ей сказать, что к ней неравнодушен. Или перестать мучить себя и её! — Нечестно было бы допустить, чтобы она… — Ремус сглотнул. — …думала, что между нами что-то возможно. Сириус фыркнул так громко, что даже портрет его матери, висевший на стене сразу же принялся сыпать проклятиями, если бы услышал. — Ты благородный дурак, который сам себя разрушает. И не говори мне, что ты старый и слишком опасный! Они оба замолчали, напряжение стало особенно ощутимым. Сириус всегда говорил то, что думал, и этот раз не стал исключением. — Ремус… — обратился к Люпину Блэк. — У тебя есть шанс быть счастливым. Ты этого заслуживаешь. Пойми это, пока не стало слишком поздно. Ремус хотел возразить. Собирался снова признаться, что не имеет права. Ибо цена его счастья слишком велика и зависит от жизни другого человека. Но слова застряли где-то в горле. Сириус развернулся и бросил через плечо: — Я редко это говорю, но подумай над моими словами, Лунатик.

***

Нимфадора Тонкс собиралась уходить, застёгивая плащ в прихожей. Ее локоны сегодня были мягкого лавандового оттенка и красиво поблескивали, отражая свет ламп. — Привет, Дора, — Ремус улыбнулся. — Ты не против моей компании? Тонкс удивлённо вскинула брови, но затем улыбнулась — той самой красивой улыбкой, которая каждый раз выбивала у него почву из-под ног. — Конечно, Ремус. — кивнула она, — Я буду только рада. Они вышли на тёмную улицу, по которой гулял холодный ветер. Осень уверенно вступала в свои права. Ремус и Тонкс неторопливо шли рядом и разговаривали о мелочах. Нимфадора очень интересовалась его недолгой преподавательской деятельностью в Хогвартсе, а Ремус в свою очередь расспрашивал ее про аврорат. Разговор шел так, словно они не переставали общаться в столь комфортной обстановке на личные темы. Ремус заметил, как Тонкс иногда бросала на него короткие, внимательные взгляды. Как слегка прикусывала губу, когда он смеялся. Как будто… она опасалась сказать что-то лишнее? И это было так странно. Ибо Ремусу казалось, что Тонкс — ничего не боялась. Это озадачило его сильнее, чем недавний спор с Сириусом. Когда они дошли до перекрёстка, где их пути расходились, Нимфадора остановилась. — Спасибо, что проводил, — она снова улыбнулась, — Я скучала по таким простым разговорам. Знаешь, даже решила, что надоела тебе, Ремус. Её голос дрогнул, и Ремус почувствовал, как та самая закрытая дверца в его сердце сильно распахнулась, уничтожив все былые попытки свести их общение исключительно к вопросам, касающихся заданий в Ордене. — Нет, что ты... Я рад, что ты находишь мое общество интересным, Дора, — Ремус усмехнулся. Нимфадора шагнула ближе. — Ты сегодня какой-то… — она слегка наклонила голову, рассматривая его. — …другой что ли. Ремус ничего не успел ответить, ибо Тонкс протянула руки к нему, так осторожно, как будто боялась спугнуть, и обняла. Нимфадора прижалась щекой к скуле Ремуса и, прежде чем он успел понять, что происходит, мягко, едва заметно поцеловала его в скулу. Столь невесомое касание заставило Ремуса замереть. Словно весь мир стал несущественным. А важной лишь она одна. Тонкс отстранилась, не сводя взгляда с Люпина. — Ремус? — позвала она его, и он наконец-то опомнился. Ремус снял с себя серый вязаный шарф, который пусть и был старым, но всегда согревал его. Он осторожно накинул его ей на шею. — Замерзнешь, — тихо произнёс он. Тонкс посмотрела на него так, что воздух вокруг стал горячим. Нежность в её глазах пронзала его. — Спасибо, Ремус… — Не благодари, — кивнул Люпин. Нимфадора ушла, оглянувшись ещё раз и улыбнувшись ему так, что сердце болезненно сжалось. И Ремус стоял на пустой улице, чувствуя на своей коже след её поцелуя. И всё, что он мог сделать — это признаться в неизбежном. Он окончательно пропал в своей любви к ней.