Глава 7. Танцующие в тенях

      Несколько дней затишья были лишь иллюзией — зловещим спокойствием перед бурей. Когда напряжение наконец прорвалось, это случилось не на публике, а в тех самых укромных уголках, где не было зрителей. Их война ушла в тень, выплеснувшись чередой яростных, животных схваток.              Одной из таких точек столкновения стала библиотека глубокой ночью, когда в огромном зале, пропитанном запахом старой кожи, воска и вековой пыли, не оставалось ни души. Призрачный свет луны, пробиваясь сквозь витражные стекла, выхватывал из непроглядного мрака бесконечные ряды стеллажей, превращая их в подобие каменного леса. Среди этих молчаливых исполинов, нарушая все мыслимые правила, двигалась фигура Гермионы, отчаянно искавшей в запретном разделе информацию о легилименции.              Она не услышала его шагов. Она просто почувствовала его. Холодок на спине, сжатие воздуха. Прежде чем она успела обернуться, сильная рука схватила её за шею сзади, не перекрывая дыхание, но прижимая к твердому телу. Губы коснулись её уха.              — Вот ты где, — прошипел Драко, и его голос был низким и густым, как смола. — Ищешь способ выудить из меня секреты, Грейнджер? Напрасно. Всё, что я хочу тебе показать, не требует заклинаний.              Она сделала небольшой рывок, пытаясь освободиться, но его хватка была стальной. Его другая рука скользнула вперёд, грубо схватив её за бедро, прижимая её спину к его животу.              — Отпусти меня, уёбок! — выдохнула она, её пальцы впились в его руку на её шее.              — Заткнись, тупая пизда — он прикусил мочку её уха, заставив её вздрогнуть от боли и чего-то ещё. — Я тебя поймал. Значит, теперь платишь за вход.              Его рука с бедра рванулась вверх, под юбку, грубые пальцы впились в обнажённую кожу. Она издала звук, нечто среднее между стоном и рычанием, и резко откинула голову, пытаясь ударить его затылком. Он уклонился, и её голова лишь ткнулась в его плечо.              — Ненавижу твоё блядское тело, — прошипел он, впиваясь губами в её шею, оставляя влажный, жгучий след. — Ненавижу каждый его ёбаный сантиметр... каждую кость... каждый мускул, который пиздецки дрожит сейчас для меня.              — Я... я презираю твои руки на себе, — выдавила она, но её бёдра непроизвольно дёрнулись навстречу его пальцам, которые с яростью впивались в её плоть, оставляя синяки. — Кончай это, ублюдок!              — Кончишь для меня, дрянь? — его дыхание стало прерывистым, он растирал её грудь через ткань рубашки, его движения были резкими, почти жестокими. — Хочешь этого? Признайся. Признайся, что живёшь ради этих моментов, когда я стираю в порошок твой хвалёный мозг.              Она резко развернулась в его захвате, теперь лицом к лицу. Её глаза были дикими, губы приоткрыты. Она вцепилась ему в волосы и с силой притянула его лицо к своему, но не для поцелуя. Их губы столкнулись в яростном, безжалостном движении, больше похожем на укус. Она кусала его губу, он — её. Вкус крови, медный и солёный, смешался со слюной.              Он оторвался, тяжело дыша.              — Тупая шлюха... — прохрипел он.       — Самодовольный мудак... — выдохнула она.              Он оттолкнул её, и она ударилась спиной о стеллаж, с грохотом повалив несколько фолиантов. Они стояли, тяжело дыша, с окровавленными губами и разгорячённой кожей. Никто не победил. Оба проиграли. И оба чувствовали пьянящее головокружение от этого.              — До следующего раза, Грейнджер, — он вытер рот тыльной стороной ладони и растворился в тенях между стеллажами.              Она осталась стоять, опёршись о полки, пытаясь унять дрожь в коленях. Тело горело от его прикосновений, а на шее и губах пылали отметины. Она ненавидела его. Больше, чем когда-либо.              На следующее утро, всё ещё не в силах обрести покой, Гермиона поднялась в кабинет астрономии. Холодный ветер гулял по круглой башне, разнося запах ночи и старых книг. Она пришла сюда, чтобы подумать, найти хоть каплю ясности после вчерашнего. Но покой был не для неё.              Дверь скрипнула. Она обернулась. На пороге стоял он. Без мантии, в одной рубашке, с растрёпанными волосами. Казалось, он не спал всю ночь.              — Неужели и здесь нельзя от тебя отдохнуть? — спросила она, но в её голосе не было прежней силы. Была усталость.              — Замок не так велик, как кажется, — он закрыл дверь заклинанием.              Он подошёл к ней. Они не спускали друг с друга глаз, как два хищника, запертых в одной клетке.              — Чего ты хочешь, Малфой? — её голос дрогнул.              — Ты знаешь чего.              На этот раз не было слов. Не было предупреждений. Они просто набросились друг на друга, как дикие звери. Он схватил её за плечи, она его — за воротник рубашки, и ткань с треском разорвалась. Они упали на груду подушек для наблюдений, что валялись в углу.              Это была не ласка. Это было сражение. Его губы обжигали её шею, грудь, оставляя тёмные винные пятна засосов. Её ногти впивались в его спину, прочерчивая длинные красные полосы на бледной коже. Одной рукой он грубо задрал её юбку, его пальцы нашли её промежность, влажную и горячую, а другая её рука с силой сжала его член через ткань брюк, заставив его резко выдохнуть. Она не ласкала, а яростно надрачивала его член, движения её пальцев были грубыми, почти болезненными, полными той же ненависти, что пылала между ними.              — Не останавливайся, сучка — прошипел он, его лицо было искажено гримасой, в которой было всё, кроме нежности.              — Ненавижу... ненавижу тебя... — стонала она, её бёдра сами встречали яростные толчки его пальцев, её тело выгибалось, полностью отдаваясь этому разрушительному порыву, а её рука продолжала своё яростное движение.              Он ладонью зажал ей рот, глуша её крики, и это стало последней каплей. Конвульсивная волна накатила на неё, смывая всё — мысли, ненависть, саму себя. Она кусала его ладонь, её тело содрогалось в немом крике. Пульсирующие мышцы ее влагалища сжали его пальцы, и это, вместе с её грубыми, ненавидящими прикосновениями, добило его. Через мгновение с рыком кончил он, его тело напряглось и обрушилось на неё всей тяжестью.              Они лежали, не двигаясь, в лучах восходящего солнца. Их дыхание выравнивалось. Тела были в синяках, в ссадинах, в следах зубов. Он поднялся на локти, глядя на неё. В его глазах не было торжества. Была пустота. Та же пустота, что была и в её глазах.              Он поднялся, поправил разорванную рубашку, не глядя на неё.       — До следующего раза, — бросил он уже знакомую фразу и ушёл, оставив дверь открытой.              Гермиона лежала и смотрела в купол над головой, где мерцали лучи восходящего солнца. Она чувствовала боль в каждом мускуле. И странное, всепоглощающее облегчение. Это было отвратительно. Это было единственное, что имело смысл.              В следующие разы они также не сговаривались. Они просто приходили. Выручай-Комната, принимая их, превращалась то в подобие спартанской кельи с голыми каменными стенами, то в душную, тёмную кладовку с ковром из пыли на полу.              Их встречи стали ритуалом. Без слов. Они сходились, как два заряда, и взрывались — молчаливой, отчаянной схваткой тел. Он прижимал её к стене, его рука грубо нажимала на её чувствительный бугорок через ткань трусов, а её пальцы впивались в его напряженный, налитый кровью, член через тонкую ткань брюк. Он срывал с неё одежду, она кусала его плечо, заглушая стон, её ладонь сжимала его, яростно и безжалостно. Это был немой диалог, где укус значил «ненавижу», а влажность, проступающая на её трусах от его настойчивых пальцев — «презираю».              Однажды, в пылу одной из таких схваток, когда он держал её прижатой к холодному камню, его пальцы яростно терли её клитор, а её рука надрачивала его твердый член с такой силой, что было почти больно, её тело содрогнулось в оргазме раньше, чем обычно. Она издала сдавленный, яростный звук и прошипела ему в ухо, обжигая его кожу:              — Кончи... Кончи же, чёрт возьми... я хочу чувствовать, как ты ненавидишь меня до конца...              Его ответом был низкий стон, его тело напряглось, и он кончил ей на живот горячей пульсацией, и это было похоже на капитуляцию. На поражение в битве, которую они оба вели против самих себя.              Они расходились, не глядя друг другу в глаза, не говоря ни слова. Поправляя одежду, скрывая следы. Выходя в коридор, они снова становились Малфоем и Грейнджер — заклятыми врагами. Но в тишине своих комнат каждый из них прикасался к свежим синякам и царапинам, как к тайным трофеям. И мысленно, с ненавистью и тоской, ждал следующей встречи в тени, где можно было снова стать просто юношей и девушкой, разрывающими друг друга на части в тщетной попытке сломить невидимые цепи, что связывали их куда прочнее, чем любая ненависть.