Секреты под луной

Неделя после их признания прошла для Изольды в особом, сияющем измерении. Дни пролетели как один счастливый, яркий миг, наполненный смехом, украдкой переплетенными пальцами в коридорах, шепотами за завтраком и долгими вечерами в уютных уголках гостиной Гриффиндора, где они могли просто сидеть рядом, читать или слушать музыку, и этого было достаточно. Рядом с Сириусом она чувствовала себя по-настоящему живой и свободной. Его бесшабашная энергия была заразительна, а его преданность - непоколебимой. В его объятиях она забывала о тяжести своего секрета, о вечном страхе разоблачения. Он стал ее убежищем, ее крепостью, и ей казалось, что ничто не может нарушить это хрупкое счастье. Но даже в этом идеальном мире существовали трещины. Одной из них был Дэмиен Локвуд. Изольда все чаще ловила на себе его взгляд - не язвительный или злой, а полный тихой, почти неуловимой грусти. Их редкие встречи в библиотеке или на просторах замка стали наполнены странным, вежливым напряжением. Он мог молча подать ей книгу, которую она не могла достать с верхней полки, или поздороваться чуть более теплым тоном, чем того требовали приличия. Но он всегда держал дистанцию, четко осознавая границу, которую переступать было нельзя. И она всегда замечала на его мантии те самые запонки и зажим для галстука - ее подарок, который он носил с упрямым постоянством, словно тихий вызов или напоминание. Сириус, со своей стороны, реагировал на любую возможность их пересечения с ревностью сторожевого пса. Он не устраивал сцен, но всегда оказывался рядом в нужный момент, его рука тут же ложилась на талию Изольды, а взгляд, брошенный в сторону Локвуда, ясно говорил: "Она моя2. Изольду это одновременно умиляло и раздражало. Ей нравилась его забота, но порой она чувствовала себя птицей в слишком тесной, пусть и позолоченной, клетке. За этим тенью висело предупреждение Северуса. Его слова о вспыльчивости и жестокости Сириуса всплывали в памяти в самые неожиданные моменты: когда Сириус громко смеялся над чьей-то неудачей на поле для квиддича, когда его глаза холоднели при упоминании семьи, когда он с легким презрением отзывался о "слюнявых слизеринцах". Изольда видела эту грань в нем. И она наблюдала. Этот контраст будоражил и пугал одновременно. Она верила в то теплое, что было между ними, но уже не могла полностью отмахнуться от холодных сомнений, посеянных Северусом. В пятницу вечером, когда большинство учеников разбрелось по гостиным или готовилось к выходным в Хогсмид, Сириус нашел ее в библиотеке, где она помогала Лили с эссе по трансфигурации. - Завтра, после ужина, - прошептал он ей на ухо, пока Лили была погружена в книгу, - жди меня у входа в Запретный лес. Тепло оденься. Я покажу тебе кое-что, чего никто в этом замке не видел. Только нас двоих. Обещаю, это того стоит. Его голос был низким, интригующим, а в глазах горел знакомый азартный огонек, смешанный с чем-то более серьезным. Любопытство, сильнее всякой осторожности, зажглось в Изольде. Она кивнула, не спрашивая лишнего. Субботний день тянулся невыносимо медленно. Даже поход в Хогсмид с Лили и Кристи не смог полностью отвлечь ее мысли. Она купила новые перчатки из тонкой, но теплой овечьей кожи - практично и элегантно. Весь день ее преследовало чувство сладкого, щемящего ожидания. После ужина, сказав подругам, что хочет пройтись по замку и подышать воздухом, она накинула новый плащ, надела перчатки и, сердце колотясь где-то в горле, направилась к назначенному месту. Февральская ночь была морозной и ясной. Полная луна, холодная и серебристая, висела в бездонном черном небе, заливая окрестности призрачным, безжизненным светом. Снег хрустел под ее ботинками, издавая в абсолютной тишине громкий, почти пугающий звук. Он уже ждал ее, прислонившись к огромному, покрытому инеем дубу на опушке. В свете луны его черные волосы отливали синевой, а лицо казалось высеченным из бледного мрамора. Увидев ее, он выпрямился, и на его губах расплылась та самая, счастливая и немного виноватая улыбка, которую он хранил только для нее. - Я начал думать, что ты передумала, испугалась темноты и лесных тварей, - сказал он, подходя ближе. Его дыхание превращалось в маленькие облачка пара в морозном воздухе. - Я Альмарик, Сириус, - ответила она с легкой надменностью, которую тут же смягчила улыбкой. - Мы не пугаемся темноты. Мы в ней чувствуем себя как дома. Он рассмеялся тихим, счастливым смехом и взял ее за руку, даже через перчатку его пальцы были удивительно теплыми. - Тогда пойдем, моя бесстрашная вампирша, - он сказал это так естественно, как шутку, от которой у нее на секунду похолодела спина. - Наше тайное место еще дальше. Он повел ее вглубь опушки, туда, где деревья смыкались плотнее, а лунный свет пробивался лишь редкими призрачными лучами. Они шли молча, но это молчание не было неловким. Оно было наполненным - шорохом их шагов, биением двух сердец, гулкой тишиной спящего зимнего леса. Через несколько минут Сириус остановился перед небольшой, едва заметной тропинкой, ведущей в чащу. - Здесь, - прошептал он. - Только осторожнее, под ногами корни. Тропинка вывела их на крошечную, скрытую поляну. Это было волшебное место. С одной стороны ее защищала скалистая стена, покрытая толстым слоем искристого инея, с другой - плотная стена елей. Посередине, будто специально для них, лежало огромное бревно, упавшее, видимо, много лет назад. Кто-то (и Изольда не сомневалась, кто) обтесал его верхнюю часть, превратив в импровизированную скамью. Лунный свет падал сюда прямым столбом, делая поляну похожей на сцену в гигантском, безмолвном театре природы. - Боже, Сириус... Это прекрасно, - выдохнула Изольда, оглядываясь. Воздух здесь был чище, холоднее, пах хвоей, морозом и тайной. - Мы с Джеймсом нашли это место на втором курсе, - сказал он, подводя ее к бревну и сдувая с него снег рукавом. - Когда нужно было спрятаться от всего мира… или спланировать что-нибудь эпохальное. Здесь никто не найдет. Они сели рядом. Поляна была настолько тихой, что Изольда могла слышать тихий, ровный гул в собственных ушах. Сириус сидел, немного наклонившись вперед, его руки лежали на коленях. Он казался необычно серьезным, даже нервным. - Иза, - начал он, не глядя на нее. - То, что я хочу тебе показать... это не просто место. Это часть меня. Самая большая тайна, которую я... которую мы храним. Я и Мародеры. Он замолчал, собираясь с духом. Изольда не двигалась, давая ему время. Ее собственный секрет тяжелым грузом лежал у нее на сердце, и его слова отзывались в ней глухим эхом. - Ты знаешь Римуса, - продолжил Сириус, наконец повернувшись к ней. Его серые глаза в лунном свете были почти серебряными. - Ты видела, как он иногда исчезает, становится бледным, больным... Она кивнула. Все в школе знали о странных "ежемесячных болезнях" Римуса Люпина. - Он... он оборотень, Иза. Слова повисли в морозном воздухе. Изольда замерла. Она знала об оборотнях, разумеется. Их боялись и презирали даже больше, чем вампиров. Они были олицетворением неконтролируемой дикости, опасности. И Римус... тихий, умный, добрый Римус. - С детства, - голос Сириуса был низким, полным неподдельной боли за друга. - Его укусил Фенрир Сивый, когда он был маленьким. С тех пор каждое полнолуние… он превращается. Он не помнит себя. Он опасен. Он сделал паузу, давая ей осознать. - И мы не могли бросить его. Он наш друг. Но мы не могли просто сидеть и слушать, как он мучается там, в том уединенном домике на краю Хогсмида, куда его уводят каждое полнолуние. Мы хотели быть с ним. Защитить его от самого себя. И чтобы быть с ним, мы должны были стать как он. Не оборотнями. Но… способными выжить рядом с ним. Он глубоко вздохнул. - С третьего курса мы изучали анимагию. Самостоятельно. По книгам, которые стащили из запретного отдела. Это было чертовски сложно, опасно и безумно долго. Мы практиковались каждую свободную минуту. Поттер, Питер и я. И этой осенью… у нас получилось. Он замолчал, глядя на свои руки, будто видя в них что-то иное. - Язык анимага - это не просто заклинание, Иза. Это изменение самой своей сути. Ты находишь в себе зверя, который всегда был там, часть твоей души, и выпускаешь его. Это навсегда. Он поднял на нее взгляд, и в его глазах была мольба - понять, принять, не испугаться. - Я хочу показать тебе. Только тебе. Никто, кроме нас четверых и теперь тебя, об этом не знает. Это смертельно опасная тайна. Если Министерство узнает. Он не договорил. Изольда понимала. Незарегистрированные анимаги - преступники. Особенно ученики. Ее ум анализировал информацию с холодной скоростью. Оборотень. Анимагия. Риск ради друга. В этом безумном, опасном поступке была та самая отчаянная преданность и готовность нарушить все правила, которую она в нем подозревала. И которая так притягивала и пугала одновременно. - Покажи, - тихо, но четко сказала она. Ее голос прозвучал удивительно спокойно в ледяной тишине поляны. Сириус кивнул, облегчение мелькнуло на его лице. Он встал и отошел на несколько шагов на открытое пространство, в столб лунного света. Он закрыл глаза, и его лицо стало сосредоточенным, почти отрешенным. Не было взмаха палочки, не было произнесенного вслух заклинания. Это было что-то глубинное, магическое изменение на клеточном уровне. Изольда наблюдала, затаив дыхание. Его фигура начала колебаться, словно изображение на воде. Контуры поплыли, сжались. Одежда - его плащ, мантия - словно растворились, влились в меняющуюся форму. Процесс был почти беззвучным - лишь легкий шелест, похожий на падение листвы, и тихий, костный хруст, от которого по спине побежали мурашки. Это длилось не больше десяти секунд. И там, где только что стоял высокий, темноволосый юноша, теперь сидело огромное, величественное животное. Это была собака. Но не простая. Это был черный, как смоль, пес невероятных, почти волчьих размеров. Его шерсть была густой и длинной, лоснилась в лунном свете, отливая синевой. Голова - крупная, благородных очертаний, с умными, раскосыми глазами цвета жидкого серебра - теми же глазами, что были у Сириуса. Он сидел, гордо выпрямившись, его пушистый хвост лежал на снегу. В нем читалась мощь, грация и дикая, необузданная красота. Он был воплощением свободы и силы. Изольда встала. Она медленно, не отрывая взгляда, подошла к нему. Ее вампирские чувства не улавливали угрозы - лишь знакомую, теплую, сложную магическую ауру Сириуса, теперь обернутую в иную форму. Она остановилась в шаге от него и медленно, давая ему время отпрянуть, протянула руку. Пес наклонил голову и аккуратно, почти нежно, ткнулся холодным, влажным носом в ее ладонь. Это было знаком. Признание. Доверие. - Сириус, - прошептала она, и ее голос дрогнул от переполнявших ее чувств. - спасибо, что рассказал. Сириус издал тихое, глухое ворчание, в котором слышалось удовлетворение. Затем он отступил на шаг, и снова началась трансформация. Теперь она видела ее яснее - как форма снова вытягивалась, шерсть втягивалась, черты сглаживались, возвращаясь к человеческим. Через мгновение перед ней снова стоял Сириус, немного бледный, дышащий чуть чаще обычного. На нем была та же одежда, не помятая, будто трансформация обходила ее стороной. - Вот, - выдохнул он, глядя на нее, пытаясь прочитать в ее глазах отвращение, страх, что угодно. - Вот кто я. Вернее часть того, кто я. Изольда не произнесла ни слова. Она просто шагнула вперед, закрыла расстояние между ними и обняла его. Крепко, всем телом, чувствуя, как бьется его сердце под слоями ткани. Он замер на мгновение от неожиданности, а затем его руки обхватили ее, прижали к себе, и он уткнулся лицом в ее шею, в ее волосы. - Ты не испугалась,- прошептал он, и его голос звучал хрипло, полным изумления и облегчения. -  Ты даже не удивилась по-настоящему. - Я удивлена, - возразила она, отстраняясь ровно настолько, чтобы видеть его лицо. Ее руки легли на его щеки, холодные в тонких перчатках. - Я поражена. Твоей смелостью. Твоей преданностью Римусу. И тем, что ты доверил это мне. Эту огромную, опасную тайну. - Я должен был, - сказал он просто, глядя ей в глаза. - Ты моя девушка. Я не хочу, чтобы между нами были стены. И я верю тебе. Больше, чем кому-либо. Эти слова растаяли последние льдинки сомнения в ее душе. Он доверил ей свою жизнь, свою свободу. Он нарушил закон, рискнул всем ради друга и теперь рисковал, открываясь ей. Это была не просто мальчишеская выходка. Она не смогла сдержать дрожь, которая пробежала по ее телу - не от холода, а от нахлынувших чувств. Благодарность, нежность, страх за него, острое, почти болезненное обожание - все смешалось в один горячий, неконтролируемый вихрь. - Сириус... - ее голос сорвался на шепот. И тогда он поцеловал ее. Это был не тот легкий, вопросительный поцелуй у замка. И не страстный, но все еще сдержанный поцелуй после признания. Это было нечто иное. Его губы нашли ее с такой уверенностью и жаждой, что у нее перехватило дыхание. Он не просто целовал ее - он пил ее, изучал, заново открывал, как будто через этот контакт пытался передать все, что не мог выразить словами: свою боль, свою ярость, свою преданность, свою дикую, необузданную любовь. Его руки скользнули с ее щек в ее волосы, распуская небрежный пучок, и длинные пряди цвета светлого меда рассыпались по его пальцам и ее плечам. Изольда ответила ему. Все предупреждения, все сомнения сгорели в этом пламени. Она вцепилась в его плечи, чувствуя под тонкой шерстью плаща твердые мышцы, и притянула его еще ближе, открываясь поцелую, позволяя ему глубже, жаждя этого единения. Мир сузился до этой поляны, до лунного света, до вкуса его губ - холодных снаружи и обжигающе горячих внутри, с легким привкусом чего-то дикого, лесного, что осталось от его анимагической формы. Поцелуй стал глубже, отчаяннее. Его язык коснулся ее, и она аккуратно ответила ему, теряя остатки осторожности. Одной рукой он прижимал ее к себе, другой водил по ее спине, по шее, снова запутываясь в ее волосах, как будто боялся, что она исчезнет, растворится, как сон. Они дышали наравне, их дыхание смешивалось, превращаясь в облачка пара в морозном воздухе, их тела были прижаты так плотно, что, казалось, вот-вот сольются в одно целое. Изольда чувствовала каждую линию его тела, каждое напряжение мышц, и ее собственное тело отзывалось на это - теплой волной, растекающейся огненными искрами под кожей. Казалось, прошла вечность, прежде чем они, почти одновременно, оторвались друг от друга, чтобы глотнуть воздуха. Их лбы соприкоснулись, они дышали часто и прерывисто, и в их глазах, затуманенных страстью, отражалась луна и отблески того огня, что они только что разожгли. - Иза. - прошептал Сириус, его голос был хриплым, сломанным. - Ты не представляешь... как долго я этого хотел. Не просто поцеловать. А вот так. Чувствуя, что ты... вся моя. И я твой. - Я твоя, - выдохнула она в ответ, не думая, просто чувствуя. - Сириус, я... Сириус снова поцеловал девушку, не дав ей договорить. Этот поцелуй был медленнее, слаще, полным обещания и благодарности. Они исследовали друг друга теперь с тщательностью, с наслаждением, как будто запечатывая только что заключенный союз. Когда они наконец разошлись, чтобы идти обратно, луна уже сместилась в небе. Они шли, держась за руки, и их молчание было насыщенным, теплым, полным невысказанных слов и новых, пламенных обещаний. Тайна Сириуса больше не была стеной между ними. Она стала мостом. И хотя груз ее собственного секрета теперь казался еще тяжелее, в душе Изольды теплилась надежда. Если он смог принять в себе оборотня и стать анимагом ради друга... может быть, однажды он сможет принять и ее. Такую, какая она есть. Они остановились у того же дуба на опушке, откуда начинался их путь. Замок чернел вдалеке, уютный и молчаливый. Он поцеловал ее еще раз, коротко, но со всей силой своих чувств, а затем, обернувшись на прощание, исчез в тени замка. Изольда же стояла еще несколько минут, глядя на ту поляну, что скрывалась в лесу. Воздух все еще был наполнен его присутствием, вкусом его поцелуя и отзвуками великой, безумной тайны, которую он ей доверил. И в этот момент она поняла, что уже никогда не сможет смотреть на простую черную собаку так, как прежде. Для нее это животное навсегда будет связано с образом дерзкого, преданного, невероятно сложного и бесконечно дорогого ей мальчишки по имени Сириус Блэк. Возвращаясь в замок по тихим, спящим коридорам, Изольда несла в себе ураган чувств. Теплота от его поцелуев всё ещё жгла её губы, а его запах - смесь ночного морозного воздуха, дерева и чего-то неуловимо дикого, что осталось от его собачьей формы - кружил голову. В ушах звенела тишина их тайной поляны, нарушаемая лишь биением двух сердец. Он доверил ей всё. Свою самую опасную, самую сокровенную тайну. Рискнул всем: свободой, будущим, дружбой с Мародёрами. И сделал это потому, что верил ей. Потому, что не хотел лжи между ними. Эта мысль была одновременно восхитительной и невыносимо тяжелой. Она поднялась в гостиную Гриффиндора, где огонь в камине уже догорал, отбрасывая длинные, пляшущие тени. В тишине её мысли зазвучали с пугающей ясностью. "Он доверился мне. Полностью. А я..." Словно ледяная вода окатила её с головы до ног. Горячий восторг момента сменился леденящей душу ясностью. Он отдал ей свой секрет, как ключ от самой сокровенной части своей души. А она? Она держала свой собственный, куда более страшный ключ, запертый на семь замков, спрятанный так глубоко, что сама порой боялась до него дотронуться. Чувство вины, острое и тошнотворное, подкатило к горлу. Она стояла посреди пустой, тёплой комнаты и чувствовала себя величайшей обманщицей. Его искренность, его уязвимость в тот момент трансформации, его мольба в глазах - всё это теперь оборачивалось против неё. Он заслуживал той же честности. Он заслужил её. Мысли вертелись в голове: "Скажи ему. Сейчас. Догони его, скажи, что тебе тоже есть что показать. Что твоя истинная форма не так величественна, как его, но куда более пугающая для таких, как он." Ноги сами понесли её к лестнице, ведущей в мужские спальни. Она сделала два шага вверх по ступеням, сердце колотясь как бешеное. Она представляла, как стучит в дверь, как он, удивлённый, выходит к ней, как она уводит его куда-нибудь, в тот же астрономический тупик или на пустой балкон, и говорит: "Сириус, есть кое-что. Я не совсем та, кем кажусь. Во мне живёт не зверь, которого можно выпустить и запереть обратно. Во мне живёт другая природа. Вечная. И она требует крови." Её рука уже тянулась к перилам, чтобы подняться выше, но в этот миг перед её внутренним взором всплыло не его любящее лицо, а другое. Лицо Северуса, бледное и серьёзное, в полумраке больничной палаты. Его голос, тихий и неумолимый: "Он может быть вспыльчивым. Очень. И жестоким, когда выходит из себя... Убедись, что твоё доверие не будет использовано против тебя." Пальцы её сжались на холодном дереве перил так сильно, что побелели костяшки: "А если он не поймёт? - зашептал в её голове голос страха, холодный и рациональный. Если его великодушие и преданность оборотню не распространятся на вампира? Римус - его друг, они выросли вместе. А ты.. ты хищница, скрывающаяся среди людей. Тайна, которую его семья презирала бы больше, чем магглорожденных. Что, если его бунт против семьи не зайдёт так далеко? Что, если он увидит в тебе не девушку, которую любит, а чудовище, которому его научили бояться?" Она представила, как серебристый блеск в его глазах - тот самый, что она видела в моменты волнения, - сменится не страстью, а ужасом и отвращением. Представила, как он отшатнется от её прикосновения. Как его губы, только что целовавшие её с такой нежностью, искривятся в гримасе. Как слово "грязнокровка" для него было лишь оскорблением, а слово "вампир" могло стать приговором. Ноги её словно вросли в ступеньку. Дрожь, на этот раз от страха, пробежала по всему телу. "Но он заслужил правду! - кричала в ней другая часть, часть, воспитанная в кодексе чести Альмариков, где ложь близкому была одним из величайших преступлений. - Он открыл тебе свою душу! Он доверил тебе свою свободу! Ты обязана ответить ему тем же! Это бесчестно!" Её разум метался между долгом чести и инстинктом самосохранения, между любовью и страхом. Она вспомнила, как он смеялся, называя её "моей бесстрашной вампиршей". Шутка. Невинная, милая шутка. Как он мог шутить об этом так легко, если бы знал правду? Нет, это было незнание. Блаженное, опасное незнание. "Не сейчас, - окончательно прошептал голос страха, заглушая всё остальное. - Слишком рано. Слишком свежи чувства. Слишком много риска. Ты видела, как он смотрит на Локвуда. В нём есть жестокость. Северус прав. Дай этому... устояться. Дай ему полюбить тебя ещё сильнее. Дай себе понять, можно ли ему доверять настолько, чтобы рискнуть всем." Это было трусливо. Это было подло. И это было, возможно, единственным способом уберечь это хрупкое, только что расцветшее счастье от немедленного уничтожения. С глухим стуком, отозвавшимся эхом в тихой башне, она опустилась на ступеньку, спрятав лицо в ладонях. Чувство вины пожирало её изнутри, жгучее и невыносимое. Слёзы, горькие и жгучие, выступили на глазах, но она сжала веки, не давая им пролиться. Она не имела права плакать. Она была той, кто лжёт. Кто прячется. Кто принимает бесценный дар доверия, но не может ответить взаимностью. "Я скажу ему, - поклялась она себе в темноте за закрытыми веками, и её внутренний голос звучал твёрдо, сквозь боль. - Я обязательно скажу. Когда-нибудь. Когда буду уверена. Когда любовь станет мостом, а не пропастью. Когда… когда я найду в себе смелость." Она сидела так несколько долгих минут, пока дрожь в руках не утихла, а дыхание не выровнялось. Затем, с усилием, поднялась. Ноги были ватными, но она заставила их двигаться - не вверх, к нему, а вниз, в свою спальню. Каждый шаг отдавался в душе тяжёлым, виноватым эхом. Раздеваясь в темноте, она чувствовала, как холод проникает под кожу глубже, чем мороз снаружи. Она укрылась одеялом, но тепло не приходило. Перед её глазами снова проплыл образ огромного чёрного пса с умными серебряными глазами - воплощение свободы и силы, которую он ей доверил. И тут же - образ её собственных, иногда заострённых клыков и бездонных чёрных глаз голода, которые она так тщательно скрывала. Он построил мост между ними, выложив его плитами своей самой опасной тайны. И она стояла на своём берегу, держа в руках камень для следующей плиты, но боялась сделать шаг, потому что внизу под мостом зияла пропасть, и дно её было усеяно не острыми скалами, а осколками возможного отвращения и страха в его глазах. "Прости, Сириус, - прошептала она в подушку, и голос её был так тих, что его не услышала бы даже она сама, не обладай сверхъестественным слухом. - Прости меня. Я скажу. Я обещаю. Просто... дай мне время. Дай нам время." Но обещание, данное в темноте самой себе, не согревало. Оно лишь добавляло тяжести к грузу, который она уже несла. Она зажмурилась, пытаясь вызвать в памяти ощущение его губ на своих, жар его тела, прижатого к ней. Но даже эти яркие, прекрасные воспоминания теперь были отравлены горечью невысказанной правды. Он спал сейчас, вероятно, с лёгким сердцем, довольный тем, что между ними больше нет секретов. А она лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как пропасть между "больше нет секретов" и "ещё один, самый главный" становится всё шире и глубже, заполняясь холодным, чёрным страхом и молчаливым предательством.