Белые розы на каменном полу

Февраль в Хогвартсе был временем промозглой сырости, пробирающей до костей, и серого, низкого неба, которое, казалось, давило на остроконечные шпили замка. После бурной радости и ярких красок Рождества и Нового года, наступало затишье, заполненное упорной учебой и тихими, домашними вечерами у каминов в гостиных. Для Изольды эти недели были наполнены новым, теплым светом - светом ее отношений с Сириусом. Но даже в этом свете оставались холодные, неосвещенные уголки, где таились сомнения и невысказанные истины. Одним из таких уголков была ее дружба с Беллатрисой. С тех пор как Иза начала встречаться с Сириусом, что-то в их общении изменилось. Беллатриса не стала открыто враждебной или холодной - нет, она по-прежнему приветлива, все так же звала ее на прогулки и делилась сплетнями. Но в ее пронзительном взгляде, когда он случайно падал на Изольду, читалось некое новое, оценивающее выражение, смесь разочарования и бдительного ожидания. Как будто она ждала, когда Иза совершит ошибку, подтверждающую ее худшие подозрения о "гриффиндорской шушере". Именно после одной из таких, ставших чуть более натянутыми, прогулок Изольда оказалась в восточном крыле замка. Они с Беллатрисой мирно разошлись у статуи одноглазой ведьмы, и Иза, вспомнив, что оставила в библиотеке книгу по древним рунам, решила вернуться за ней короткой дорогой - через редко используемый коридор с залом для изучения астрономических карт. Воздух здесь был неподвижным и пыльным. Высокие витражные окна, изображавшие зодиакальные созвездия, отбрасывали на каменные плиты разноцветные, приглушенные светом предзакатного неба пятна. Она шла почти бесшумно, ее шаги поглощала толщина старинного ковра. И именно эта тишина позволила ей уловить доносящиеся из-за полуоткрытой дубовой двери Зала карт голоса. Голоса, которые заставили ее застыть на месте, как вкопанную. - ...абсолютно непростительная слабость, Локвуд! - это был голос Беллатрисы, отточенный, как лезвие, и звонкий от неподдельного, горячего гнева. - Ты просто стоял и смотрел, как эта... эта гриффиндорская оторва уводит ее прямо у тебя из-под носа! У тебя была идеальная кандидатура. Чистокровная, из древнего рода, с безупречными манерами и... и внутренней силой, которую ты даже не можешь вообразить! И ты позволил этому позору семьи Блэков забрать ее? Изольда невольно прижалась к холодной стене, сердце ее заколотилось. Они говорили о ней. "Сила, которую ты даже не можешь вообразить"... Беллатриса знала? Нет, не могла знать. Это было просто фигуральное выражение. Но тон... тон был не просто злым. Он был почти отчаянным. Последовала пауза, и затем раздался спокойный, глубокий голос Дэмиена. Он звучал не так, как всегда - без привычной легкой насмешливости или холодной вежливости. В нем была усталая твердость. - Я ничего не "позволил", Беллатриса, - ответил он. - Изольда не трофей, который можно выиграть в схватке, и не пешка на нашей шахматной доске. Она сделала свой выбор. Свободный. Осознанный. - Выбор? - Беллатриса фыркнула, и звук этот был полон такого презрения, что у Изольды по спине пробежали мурашки. - Какой выбор может быть между тобой, наследником лорда Локвуда, и этим беглым псом, который плюет на все, что мы ценим? Ты что, не говорил ей о своих чувствах? Не показывал, что она для тебя значит? Этот опал... я видела, как она на него смотрела! Это был твой шанс! "Он... говорил?" - мысленно прошептала Изольда. Она вспомнила тот момент в кабинете зельеварения, его протянутую руку, его взгляд. Но нет, он никогда не произносил вслух ничего подобного. - Мои чувства - это моя личная территория, Беллатриса, - голос Дэмиена оставался ровным, но в нем послышалась сталь. - И я не собираюсь использовать их как козырь в какой-то игре, чтобы "завоевать" ее. Давить на нее. Манипулировать. Разве ты не понимаешь? Если бы я попытался очернить Блэка, навязать себя, потребовать ответного шага из-за подарка... я стал бы ничем не лучше него. Хуже. Я стал бы тем самым коварным слизеринцем, каким все нас представляют. - А ты им и являешься! - вскричала Беллатриса, и в ее голосе впервые прозвучали нотки чего-то, похожего на искреннее непонимание. - Мы все здесь коварны, Дэмиен! Это наша суть! Мы используем любые средства для достижения цели! А твоя цель была рядом с ней! А ты просто сдался. Наступила еще одна пауза, более долгая и тяжелая. Изольда почти физически чувствовала, как Дэмиен собирается с мыслями, подбирая слова, которые бы дошли до Беллатрисы, живущей в черно-белом мире силы, чистоты крови и безжалостности. - Нет, Беллатриса, - наконец произнес он, и его голос стал тише, но от этого только весомее. - Коварство - это инструмент. А верность своим принципам - это характер. Да, я хочу видеть ее рядом с собой. Каждый день, когда я вижу, как она улыбается ему, во мне закипает что-то темное и ревнивое. Ты не представляешь, как сильно. Он сделал паузу, и Изольда услышала, как он тяжело вздыхает. - Но я также вижу, как она меняется рядом с ним. Как она смеется громче, как в ее глазах появляется огонь, которого раньше не было. Он делает ее счастливой. По-настоящему. И как бы больно мне это ни было, я не готов разрушить это ее счастье ради удовлетворения собственных амбиций или амбиций наших семей. Для меня ее улыбка... дороже, чем ее присутствие рядом со мной по принуждению. И я чувствую, что я поступил правильно. Изольда зажмурилась, прижимая ладонь к груди, где сердце сжалось от щемящей, горькой жалости и какого-то странного, пронзительного уважения. Она всегда чувствовала в Дэмиене некую глубину, скрытую под маской аристократической сдержанности, но теперь она увидела самую суть его натуры. - Ты сумасшедший, - прошептала Беллатриса, и в ее голосе не было уже злости, лишь полное, абсолютное недоумение. - Ты предпочитаешь страдать в одиночестве, чем бороться за то, что по праву должно быть твоим? Предпочитаешь оправдывать свои глупые действия какой-то чертовой интуицией. Я не понимаю тебя, Локвуд. - Я знаю, - его голос снова обрел легкую, печальную улыбку. - И мне жаль, что не могу объяснить это тебе так, чтобы ты поняла. Но мое решение остается неизменным. Я буду рядом. Как друг. Если она позволит. И я буду защищать ее выбор, даже если он причиняет мне боль. Потому что видеть ее сияющей - это та награда, на которую я могу претендовать. И она для меня достаточна. Раздались шаги. Беллатриса, видимо, покачав головой в полном непонимании, вышла из Зала карт и удалилась в противоположном конце коридора, ее быстрые, злые шаги вскоре затихли. Изольда осталась стоять за стеной, не в силах пошевелиться. В ушах у нее звенело от услышанного. Все ее прежние представления о Дэмиене Локвуде - красивом, надменном, слегка загадочном слизеринце - рухнули, осыпались, как старый лепной декор, обнажив подлинный, прочный фундамент его личности. И тут до нее дошло. Та самая мысль, которую он пытался донести до Беллатрисы. Верность своим принципам. Именно это отличало его. Не слепое следование догмам о чистоте крови, не жажда власти любой ценой, не готовность на подлость ради победы. А внутренний, нерушимый моральный кодекс. Умение видеть в другом человеке не инструмент и не трофей, а личность, чьи чувства и выбор священны. Готовность поставить ее счастье выше собственного. Это была не слабость. Это была сила. Тихая, непоказная, но несгибаемая. Та самая сила, которую Распределяющая Шляпа, быть может, разглядела и в ней самой, отправив ее в Гриффиндор. Но Дэмиен... он остался в Слизерине. И теперь Изольда понимала - почему. Слизерин ценит амбиции. А что может быть амбициознее, чем стремление остаться верным себе в мире, где тебя призывают быть другим? Слизерин ценит хитрость. А что может быть хитрее, чем найти способ сохранить свое достоинство и благородство в игре, где все вокруг играют грязно? Дэмиен Локвуд был не просто "достойным" слизеринцем. Он был тем, кем Слизерин, возможно, должен был быть в своих лучших, незамутненных предрассудками проявлениях. Аристократом не только по крови, но и по духу. Она медленно выдохнула, отойдя от стены. Ей нужно было уйти, пока он не вышел и не обнаружил ее здесь. Она не могла смотреть ему в глаза сейчас, зная то, что знала. Ее сердце было переполнено - благодарностью за его молчаливую преданность, болью за его скрытые страдания, и странным, новым чувством глубокого уважения. Она так и не забрала книгу из библиотеки. Она вернулась в гостиную Гриффиндора, где Сириус встретил ее своей ослепительной, беззаботной улыбкой, обнял и что-то весело рассказывал о новом плане Мародеров. Она улыбалась ему в ответ, целовала его, и ее любовь к нему ничуть не уменьшилась. Но где-то в глубине души, в самом потаенном ее уголке, теперь жило знание. Знание о другой, тихой и жертвенной любви, которую она никогда не просила, но которая навсегда стала частью сложной, многогранной правды ее жизни в Хогвартсе. И эта правда делала ее мир одновременно более тяжелым и бесконечно более богатым. Предрассветный сумрак еще царил за высокими готическими окнами спальни Гриффиндора, когда Изольда проснулась от неприятного, знакомого ощущения. Не голода в привычном понимании, а изматывающей слабости, будто из нее медленно выкачали всю жизненную энергию. В висках тупо стучало, а тело было тяжелым и ватным. Она лежала с закрытыми глазами, пытаясь отогнать навязчивую мысль, но она возвращалась с упрямой настойчивостью: прошло уже больше двух недель. Тихим, отработанным движением она приподнялась и, убедившись, что Лили и Кристи еще спят, открыла потайной ящик в тумбочке. Внутри, на бархате, лежала ее изящная шкатулка. Сердце ее учащенно забилось, когда она подняла крышку. Взгляд ее скользнул по аккуратным гнездам, и внутри все похолодело. Они были пусты. Все до одного. Стеклянные пузырьки, обычно наполненные темно-рубиновой жидкостью - ее единственным спасением и вечным проклятием, - стояли чистые, переливаясь в тусклом свете зари призрачными, насмешливыми огоньками. "Черт, - пронеслось в голове, острое и паническое. - Я совсем забыла написать родителям. Совсем вылетело из головы." Она с отчаянием принялась перебирать пузырьки один за другим, встряхивая их, надеясь найти хоть каплю, хоть малейший след на дне. Но нет. Все было пусто. Чувство вины и страх сдавили горло. Она была так поглощена учебой, отношениями с Сириусом, этой новой, яркой жизнью, что забыла о самом главном - о цене, которую приходилось платить за эту жизнь. С тяжелым сердцем она принялась собираться. Каждое движение требовало усилий. Надевая мантию, она почувствовала легкое головокружение и прислонилась к стене, чтобы не упасть. "Ничего, - пыталась убедить себя она. - Пройдет. Нужно просто продержаться до конца дня. Завтра придет посылка от родителей. Нужно только написать им сразу после уроков." Она посмотрела на свое отражение в зеркале. Ее кожа, всегда бледная, сейчас отливала мертвенной фарфоровой белизной. Под глазами залегла темная, почти синеватая тень. Она выглядела как призрак. Спустившись в Большой зал, она попыталась сделать вид, что все в порядке. Шум голосов, звон посуды, яркий свет - все это обрушилось на ее обостренные чувства с оглушительной силой. Она с трудом нашла свое место за гриффиндорским столом, опускаясь на скамью с ощущением, что вот-вот рухнет. - Доброе утро, - произнесла она, и ее собственный голос показался ей доносящимся издалека. - Доброе, - Лили уже приступила к завтраку, но ее взгляд, полный заботы, сразу же уловил неестественную бледность подруги. - Иза, ты в порядке? Выглядишь уставшей. В этот момент рядом возник Сириус. Его появление обычно заряжало ее энергией, но сейчас его живая, мощная аура лишь подчеркивала ее собственную усталость. - Привет, Иза, - он легко поцеловал ее в щеку, и его прикосновение показалось ей обжигающе теплым. - Как спалось? - Хорошо, - она заставила себя улыбнуться, отводя взгляд. - Как видишь, даже чуть не проспала завтрак. - Иза, не пойми меня неправильно, - снова вмешалась Лили, ее голос стал мягче, но настойчивее, - но ты какая-то бледная. Ты уверена, что хорошо себя чувствуешь? Внутри все сжалось. Нужно было солгать. Солгать тем, кто стал ей дорог. - Я же сказала, что все хорошо, - ее голос прозвучал чуть резче, чем она планировала. - Может, просто неделя выдалась тяжелая, а так я себя прекрасно чувствую. Она увидела, как Сириус нахмурился. Его веселые, насмешливые глаза стали серьезными. - Неделя и правда была не из легких, - согласился он, но в его тоне слышалось сомнение. - Но если ты себя будешь чувствовать хуже, сразу скажи, ладно? - Конечно, - она кивнула, с трудом глотая комок в горле. Предательская дрожь пробежала по ее рукам, когда она взяла кусок тоста. Вид еды, ее запах вызывали тошноту. Ей было нужно не это. Совсем не это. Она просидела так всю трапезу, изображая, что ест, отодвигая еду по тарелке, делая вид, что пьет чай. Каждая минута была пыткой. Мир вокруг начал терять четкие очертания, плыть. Звуки стали приглушенными, будто доносились из-под толстого слоя воды. После завтрака, когда все потянулись на ЗОТИ, она шла, автоматически переставляя ноги, цепляясь взглядом за спину Сириуса, как за единственный ориентир в нарастающем тумане. В кабинете она с трудом нашла свое место. Руки не слушались, пальцы онемели. И когда она попыталась достать учебник, тяжелый фолиант выскользнул из ее ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на пол. - Иза? - голос Сириуса донесся до нее сквозь нарастающий гул в ушах. Он показался таким далеким. - Иза, ты меня слышишь? Она наклонилась, чтобы поднять книгу, и мир перевернулся. Резкая слабость подкосила ее ноги. Пол уплыл из-под ног, стены поплыли перед глазами, завертелись в вихре серых и коричневых пятен. - Да-да, все... все нормально, - выдавила она, но ее собственный голос был чужим, слабым шепотом. Она попыталась повернуться к нему, сделать шаг, но тьма уже накатывала стремительной, неумолимой волной. Она увидела его испуганное лицо, его руку, протянутую к ней, искаженные тревогой черты. И потом... ничего. Только мягкая, беззвучная, всепоглощающая чернота. Первым, что она ощутила, вернувшись к сознанию, был знакомый, резкий запах антисептиков и целебных зелий. Больничное крыло. Затем до нее донеслись голоса. - Изольда, как ты? Пожалуйста, очнись, - это был голос Сириуса, сдавленный от волнения. - Мистер Блэк, ей сейчас нужен отдых, не стоит ее будить. Все будет хорошо, скорее всего, это просто из-за переутомления, - спокойный, профессиональный тон мадам Помфри. Изольда медленно открыла глаза. Свет от зажженных свечей резал глаза, заставляя щуриться. - Сириус,это ты? - ее голос был хриплым и слабым. - Наконец-то! - он тут же оказался рядом, его рука сжала ее ладонь. Его пальцы были теплыми и твердыми. - Как ты себя чувствуешь? - Честно сказать, плохо, - призналась она, с трудом приподнимаясь на локте. Голова раскалывалась, во рту был противный, металлический привкус. - А как долго я уже здесь нахожусь? - Около получаса, мисс Альмарик, - ответила мадам Помфри, подходя к кровати. - Как самочувствие? - Ужасно болит голова, и я даже не помню, что со мной произошло, - сказала Изольда, снова опускаясь на подушку. Слабость была все еще слишком сильной. - У нас была Защита от тёмных искусств, и ты неожиданно потеряла сознание, - объяснил Сириус, его взгляд не отрывался от ее лица, полный беспокойства. - Я чуть с ума не сошел. - Почему ты сейчас не на занятиях? - спросила она, глядя на него. - Я отнес тебя сюда, и профессор разрешил мне остаться, - он пожал плечами, пытаясь выглядеть беззаботным, но это плохо получалось. - Но даже если бы он не позволил, думаю, меня бы это не остановило. Она попыталась рассмеяться в ответ на его слова, но вместо смеха из груди вырвался тихий, болезненный стон. Боль в висках усилилась. - Изольда, тихо, тебе нельзя сейчас вообще напрягаться, - Сириус мягко, но настойчиво уложил ее обратно, поправляя одеяло. Его прикосновение было одновременно и желанным, и мучительным напоминанием о том, какую тайну она от него скрывает. - Мистер Блэк, Вам лучше вернуться на занятия, - голос мадам Помфри снова прозвучал твердо. - Изольде нужно как следует отдохнуть, а лучше хотя бы немного поспать. - Но она только проснулась! - возмутился Сириус, поворачиваясь к ней. - Никаких "но", молодой человек. Мисс Альмарик только что пришла в сознание, ей нужны тишина и покой. И, если я не ошибаюсь, отпустили Вас только с занятия по Защите от темных искусств, а сейчас уже начнется другой урок. Сириус помрачнел, его плечи опустились. - Можно будет прийти хотя бы после занятий?- спросил он, и в его голосе прозвучала несвойственная ему неуверенность. - После занятий - можно, - смягчилась мадам Помфри. - Хорошо, - он обернулся к Изольде, и его взгляд снова стал мягким. - До вечера, Иза. Выздоравливай. Он наклонился и легко, почти невесомо, поцеловал ее в губы. Этот поцелуй был полон заботы и обещания вернуться. Затем он развернулся и вышел, бросив на нее последний тревожный взгляд через плечо. Как только дверь за ним закрылась, атмосфера в палате изменилась. Мадам Помфри подошла к тумбочке и достала оттуда небольшую, но знакомую Изольде коробочку. Ту самую, что обычно хранилась в ее спальне. - Изольда, - сказала мадам Помфри, ее голос стал тише и строже. - Директор попросил передать вам это. - Она поставила коробочку на тумбочку. - Неужели вы забыли принять... необходимые меры? Изольда опустила взгляд, чувствуя, как по щекам разливается жгучий румянец стыда. - Да...простите, я совсем забыла о последствиях, - прошептала она. - Тебе не за что извиняться, дитя мое, - в голосе мадам Помфри вдруг прозвучала несвойственная ей материнская нота. - Просто постарайся не забывать о себе и своей безопасности. Вы же знаете, чем это может обернуться. А сейчас выпейте это и отдохните как следует. - Хорошо. Спасибо, мадам Помфри. Когда целительница отошла, чтобы заняться своими делами, Изольда с дрожащими руками открыла шкатулку. Внутри лежало несколько маленьких пузырьков, наполненных темно-красной, почти черной жидкостью. Эликсир жизни. Эликсир лжи. Эликсир, делавший ее такой, какая она есть. Она взяла один из пузырьков, отпила несколько глотков. Знакомый, медный привкус разлился по языку, и почти мгновенно она почувствовала, как живительная сила волной разливается по ее истощенному телу. Слабость начала отступать, туман в голове рассеиваться, уступая место ясности, а вместе с ней - и тяжелому грузу вины. Она поставила пузырек обратно и устроилась поудобнее, поворачиваясь лицом к стене. Физическое облегчение было огромным, но душевная боль лишь усилилась. Она смотрела в серую каменную кладку и думала о Сириусе. О его испуганных глазах. О его заботе. И о том, что ей придется снова и снова лгать ему. Прятаться. Притворяться. Потому что один неверный шаг, одна такая вот "забывчивость" могла привести к катастрофе. И в следующий раз объяснить все "переутомлением" могло бы и не получиться. Она закрыла глаза, но сон не шел. Перед ней стояло его лицо - самое дорогое, что у нее сейчас было, - и от этого становилось одновременно и тепло, и невыносимо больно. Сон, в который погрузилась Изольда после ухода Сириуса, был беспокойным и прерывистым. Ее сознание, ослабленное пережитым потрясением, металось между обрывками воспоминаний: испуганное лицо Сириуса, строгий взгляд мадам Помфри, холодный вкус крови на языке. Она проваливалась в глубокие, темные колодцы беспамятства, чтобы затем снова вынырнуть на поверхность, в полусознательное состояние, где реальность смешивалась с кошмарами. Именно в один из таких моментов она сквозь дремоту услышала тихие, осторожные шаги рядом со своей кроватью. Подумав, что это мадам Помфри совершает свой ночной обход, она не стала открывать глаза, надеясь, что та, убедившись в ее сне, уйдет. Но шаги замерли рядом. Послышался легкий шорох, а затем глухой стук чего-то небольшого и твердого о каменный пол. С неохотой, веки ее были тяжелыми как свинец, она заставила себя приоткрыть глаза. В тусклом свете, пробивающемся из высокого окна, она увидела высокую, стройную фигуру, склонившуюся над ее тумбочкой. Это был не белый халат целительницы. - Иза, ты проснулась? - тихий, бархатный голос был полон искреннего сожаления. - Извини, я не собирался тебя будить. Просто хотел убедиться, что с тобой сейчас все хорошо. Он выпрямился, и в его руках Изольда увидела небольшой, но изысканный букет. Белые розы. Их идеальные, бархатистые бутоны, почти светящиеся в полумраке, казались воплощением чистоты и нежности. Стебли были аккуратно перевязаны темно-зеленой шелковой лентой. - Дэмиен? - удивление заставило ее окончательно прогнать остатки сна. Она приподнялась на локте, чувствуя, как слабость отступает, сменяясь легким смущением. - Разве ты не должен быть сейчас на занятиях? Он мягко улыбнулся, и в его темных глазах, обычно таких нечитаемых, мелькнуло что-то теплое и открытое. - У нас отменили Историю магии. Профессор Бинс, видимо, и сам решил взять выходной. Я почти сразу пошел сюда. Кстати, это тебе. Он снова протянул ей букет. Его пальцы на мгновение коснулись ее ладони, когда она принимала цветы. Прикосновение было легким, почти невесомым, но от него по ее руке пробежала странная, трепетная волна. - Я хотел поставить их в вазу, но случайно уронил книгу и разбудил тебя. Извини еще раз. - Не извиняйся, - она покачала головой, вдыхая тонкий, холодный аромат роз. Он был таким знакомым, таким родным. - Меня все равно сейчас разбудила бы мадам Помфри, чтобы принять лекарство. - Ложь далась ей на удивление легко, но внутри все сжалось от стыда. - Спасибо. Очень красивый букет. Как ты узнал, что белые розы - мои любимые цветы? На его губах снова сыграла та же загадочная, чуть печальная улыбка. - Если я расскажу, это будет выглядеть не так таинственно. - Ладно, — она рассмеялась, и этот смех на этот раз звучал естественнее. - Но я подозреваю в этом Нарциссу и Беллу. - Ты меня раскусила, - он тихо засмеялся в ответ, и в этот момент он казался не тем холодным аристократом, каким всегда представал перед другими, а просто молодым человеком. Но почти сразу же тень вернулась в его глаза. - Что случилось на ЗОТИ? Ты себя сейчас нормально чувствуешь? Вопрос был задан с такой неподдельной заботой, что у Изольды на мгновение перехватило дыхание. Она опустила взгляд на розы, чтобы скрыть замешательство. - Последнее, что я помню, это как все потемнело в глазах, а после я потеряла сознание. Мадам Помфри говорит, что это из-за переутомления. Должно быть, я допоздна просидела с подготовкой к предстоящему тесту по трансфигурации, который и пропустила сегодня. - Она снова лгала, и каждая фраза отзывалась в ней горьким эхом. - Но сейчас все хорошо, думаю, завтра я уже выйду из больничного крыла. - Обещай, что будешь следить за своим здоровьем, - его голос прозвучал тихо, но настойчиво. И прежде чем она успела что-то сказать, его рука легла поверх ее, сжимающей стебли роз. Его ладонь была теплой, а прикосновение - удивительно нежным, полным невысказанной тревоги. Изольда замерла. Этот жест был одновременно и утешительным, и нарушающим все границы. В его прикосновении было столько скрытой нежности, что ей стало не по себе. Она медленно подняла на него взгляд и увидела в его глазах то, что он обычно так тщательно скрывал - целую бурю чувств: беспокойство, грусть, и ту самую, запретную для него привязанность. - Дэмиен… - она не стала вырывать руку, но ее взгляд, скользнувший к их соединенным рукам, был красноречивее любых слов. Он тут же отдернул свою руку, словно обжегшись. Легкий румянец тронул его скулы, что было для него крайне нехарактерно. - Да, извини. Я не хотел причинять тебе неудобства, - пробормотал он, и в его позе появилась несвойственная ему неуверенность. В этот момент атмосфера в палате резко переменилась. Воздух будто наэлектризовало. - Может, уже хватит приставать к моей девушке, Локвуд? - раздался резкий, как удар кнута, голос с порога. Сириус стоял в дверях, его лицо было искажено гримасой холодной ярости. Он вошел в палату, и его взгляд, переходящий с Изольды на Дэмиена, был полон такого немого обвинения, что стало душно. Дэмиен, в отличие от Сириуса, не изменился в лице. Он медленно повернулся к нему, его осанка снова стала безупречной и отстраненной. - Никто ни к кому не пристает, Блэк. Я, так же как и ты, пришел проведать Изольду. - Его голос был ровным и холодным, как полированный лед. - И она не твоя собственность. - Когда ты уже смиришься с тем, что мы с Изой встречаемся? - Сириус прошипел, подходя ближе. Его кулаки были сжаты. - Может, вы прекратите говорить, так как будто меня здесь нет? - вмешалась Изольда, ее голос дрогнул от возмущения и усталости. Она не выносила, когда из-за нее ссорились, тем более здесь, в больничной палате. - Дэмиен, тебе лучше уйти. Сириус, не отрывая взгляда от Локвуда, с силой выхватил букет роз из рук Изольды. - И забери свои чертовы розы! - он швырнул их со всей своей яростью в Дэмиена, который уже уходил. Тот даже не пошелохнулся. Букет ударился ему в спину и упал на пол, рассыпав несколько опавших лепестков. Дэмиен не проронив ни слова, вышел из палаты даже не обернувшись. Его уход был беззвучным и от этого еще более красноречивым. - И что это сейчас было? - тихо, но с нарастающим гневом спросила Изольда, когда дверь закрылась. - То есть то, что он к тебе пристает, ты считаешь абсолютно нормальным? - Сириус повернулся к ней, и в его глазах читалось неподдельное изумление. - Да никто ко мне не приставал! - воскликнула она, чувствуя, как слезы подступают к глазам от бессилия и несправедливости. - Он принес цветы и спросил, как я себя чувствую! Разве это преступление? В конце концов я могу сама постоять за себя! Сириус ничего не ответил. Он отвернулся и провел рукой по лицу. Она видела, как напряжены его плечи, как сжаты челюсти. Он боролся с собой, и она понимала, что его ревность - это обратная сторона его страстной натуры, его дикой, почти животной преданности. Но в данный момент это понимание не приносило утешения. - Сириус, - ее голос стал мягче. - Мне приятно видеть, что ты ревнуешь. Это значит, что я для тебя не безразлична. Но иногда ты перегибаешь палку. Ты же знаешь, я не люблю конфликты. Он медленно обернулся. Гнев в его глазах поутих, сменившись досадой и раскаянием. - Прости, - он тяжело вздохнул. - Я буду стараться сдерживать свои эмоции. Просто когда я вижу его рядом с тобой... - он не договорил, подойдя и опустившись на край кровати. - Я не обижаюсь, - она обняла его, чувствуя, как его тело постепенно расслабляется в ее объятиях. - Но розы мне было жаль. Они были такие красивые. Сириус хмыкнул, и в его улыбке наконец появилась тень прежнего беззаботного озорства. - Ха-ха, я подарю тебе сто таких роз. - Лучше сто одну, - улыбнулась она в ответ, прижимаясь к нему. - Как скажешь. Весь оставшийся вечер они провели вместе. Сириус рассказывал ей, что происходило на уроках, которые она пропустила, смешил ее историями о проделках Мародеров, и постепенно тягостная атмосфера развеялась. Но когда пробило девять, мадам Помфри с неумолимой строгостью указала на дверь. - Но она не может оставаться здесь одна! - попытался возразить Сириус. - Правила больничного крыла незыблемы, мистер Блэк. Мисс Альмарик нужен полноценный отдых. А ваше присутствие, каким бы приятным оно ни было, его нарушает. Уходя, он поцеловал ее на прощание, пообещав прийти первым же делом после завтрака. Дверь закрылась, и палата погрузилась в тишину. Изольда лежала, глядя в потолок, и думала о двух этих таких разных парнях. Один - словно ураган, яркий, неистовый, целиком захватывающий ее мир. Другой - как тихое, глубокое озеро, на поверхности - спокойствие, а в глубине - неизведанные течения и тайны. И белые розы, лежащие сейчас на полу, были печальным напоминанием о той тихой, никем не замеченной драме, что разыгрывалась рядом с ней. Дэмиен Локвуд не пошел в гостиную Слизерина. Он поднялся в астрономическую башню, где холодный ночной ветер гулял по пустынным площадкам. Он стоял, опершись о каменный парапет, и смотрел на темный силуэт Запретного леса, утопающий в лунном свете. В его памяти всплывало ее лицо - бледное, испуганное, когда она пришла в себя. Ее смущенная улыбка, когда она взяла букет. И потом - жестокая, ничем не спровоцированная агрессия Блэка. Он сжал кулаки, чувствуя, как по телу разливается знакомая, горькая беспомощность. Он не лгал, говоря, что пришел лишь убедиться в ее благополучии. Но это была не вся правда. Правда заключалась в том, что он не мог не прийти. Тяга увидеть ее, убедиться собственными глазами, что с ней все в порядке, была сильнее голода, сильнее усталости, сильнее всякого благоразумия. И когда его рука легла на ее - это был не расчетливый жест, не попытка "приставать". Это был порыв. Мгновенная, непреодолимая потребность в физическом контакте, в подтверждении того, что она здесь, она жива, она реальна. И та легкость, с которой она его отвергла, отстранившись одним лишь взглядом, причинила ему боль, сравнимую с физической. "Она не твоя собственность", - сказал он Блэку. И он верил в это. Верил всем своим существом. Но знать это разумом и чувствовать это сердцем - были две разные вещи. Каждый ее смех, адресованный другому, каждое ее прикосновение к нему - все это оставляло в его душе маленькие, невидимые шрамы. Он видел, как она смотрит на Блэка. Как в ее глазах зажигается тот самый огонь, тот самый свет, который он, Дэмиен, мог вызвать в ней лишь на мгновение, и то лишь вежливой улыбкой или обменом любезностями. С Блэком она была живой, настоящей, иногда злой, иногда смеющейся до слез, но всегда - настоящей. А с ним она была вежливой. Всегда вежливой. И в этой вежливости заключалась вся бездна, разделявшая их. Он глубоко вздохнул, впуская в легкие холодный ночной воздух. Да, он будет держаться в стороне. Он будет тем самым "другом", если она вообще сочтет возможным называть его так. Он будет молча наблюдать, терпеть насмешки Блэка и его друзей, глотать собственную гордость. Потому что альтернатива - исчезнуть из ее жизни полностью - была для него неприемлема. Быть рядом, даже в роли молчаливого статиста, даже испытывая эту тихую, съедающую изнутри грусть, было лучше, чем не видеть ее вовсе. Его разум, холодный и аналитический, подсказывал ему, что это слабость. Что настоящий слизеринец должен бороться, использовать любые средства, быть безжалостным. Но его сердце, то самое сердце, которое он так тщательно скрывал ото всех, подсказывало иное. Он чувствовал, что поступает абсолютно правильно, что возможно нужно просто подождать... Быть может, истинная сила заключалась не в том, чтобы взять желаемое силой, а в том, чтобы иметь мужество отпустить его, если его счастье зависит от другого. Он посмотрел на далекие огни Хогвартса, на темные окна больничного крыла, за одним из которых она сейчас спала. И в тишине ночи, под холодным взглядом луны, он позволил себе ту единственную роскошь, которую мог себе позволить - тихую, никому не ведомую грусть по тому, что могло бы быть, но так и не стало реальностью.