Глава 3. Три дороги

Пристроить северянку оказалось, на удивление, нетрудно. Она хорошо справлялась с поручениями главного раба, подходила к делам крайне аккуратно, внимательно и быстро схватывала правила. Разве что, одно занятие заставляло ее забываться и потерять счет времени. С удивлением и восторгом Агнес отглаживала и ухаживала за одеждой семьи Палацци. Шелковые платья, красивые костюмы и рубахи мужчин. В их краях красивые наряды доставали лишь по исключительным поводам, и даже они сейчас казались каким-то мусором, тряпками. Работая, она учила язык. Изучая язык, она понимала все больше и больше из того, что слышит. И эти слухи не могли ей нравиться. Служанки, не зная, что девушка понимает их язык, допускали себе вольности, за которые эти язычки стоило бы отрезать. И тем не менее… Однажды они обмолвились о том, что молодой господин собирается в поход на Боренхейм, чтобы найти там свое «Эльдорадо»… — Ты в борделях к походу готовишься? — недовольно спросил Юстиниан, который для Стефана рядом возник совершенно внезапно. Когда парень вышел из врат в «Рая Селестины», Юст оттолкнулся от стены, у которой стоял, и тут же направился за другом, — Сколько можно? Ты каждый вечер туда ходишь. Я звал тебя тренироваться — ты слинял от меня сюда. Там, на Севере, борделей не будет — одни медведи да лютоволки, и я боюсь представить, как ты с ними собираешься бороться! Ты пьяный? Стефан! Последний вскрик был констатацией его отчаяния. Закусив губу, юноша отрицательно качнул головой и тяжело выдохнул, понимая, что ругаться сейчас просто бесполезно. Взяв товарища под руку, Юстиниан повел друга обратно, домой, где последнему не мешало отоспаться и получить нагоняй. На все ругательства друга Стефан только не очень осознанно улыбался и что-то нечленораздельное бормотал под нос. Конечно, друг этого знать не мог, если только не следил за ним круглыми сутками, однако рыцарь церкви, блюститель морали и порядка, проводил именно в том борделе все возможное свободное время последние три недели. Такое поведение, конечно, не поощралось. Но и наказывать за блуд служителя никто бы не стал, пока это не привело к реальным последствиям или не получило огласки. Стефан, конечно, никому и никогда не рассказывал, что именно его туда тянет. Туда, в рассадник грехов. Да и как можно кому-то рассказать, что ты по уши влюбился в проститутку без прав, без имени и дома? Стоит отметить, что юноша слушал общественное мнение, следовал правилам достаточно, чтобы не оказаться «за обочиной». Ведь это позор. О нем тут же начнут шептаться, если, чего хуже, не отлучат за такие намерения от церкви. И все-таки, пытаясь найти лазейки, Стефан ходил туда, выкупал все возможное время обольстительницы, а, когда наступал черед кого-то другого… Не мог переносить мук сердца в трезвом состоянии. Отец бы не позволил ее выкупить. А своих больших денег рыцарь, как и полагается молодому парню, не имел. — Да ладно тебе! Ты слишком загоняешься, Юсти, — с шальной улыбкой пролепетал парень, толкнув юношу в бок, — уверен, там уже эти северградцы все и без нас знают отлично, а мы так, для сурового вида приглашены. — Я бы не был так уверен. Нам нужно настраиваться на серьезную битву, на.. Да ну тебя, пьянь похотливая… — понимая, что его слова не воспринимаются от слова «совсем», бросил уже он, придерживая друга ладонью еще и за грудь, чтобы он с его плеча не свалился. Ночи восточные полны опасностей, это известно каждому по фольклорным композициям. Ночи Рейнфелда другие: о них не слагают баллады, их не воспевают барды. Их сторонятся. Грязные, опасные и жестокие. Ты никогда не знаешь, кого встретишь такими ночами: пьяного сенатора, который прикажет тебя казнить? Уличную проститутку, которая заразит тебя сифилисом? Голодных псов, которые сгрызут твое лицо? Разбойников, которые проломят тебе череп за горсть монет? Впереди мелькнул силуэт. Звон колокольчиков?.. Прохожий в такую темень? Юст оторвал руку от груди друга, надеясь, что его не поведет вперед, положив ладонь на рукоять меча — это никогда не бывает лишним. — Служители Церкви, достойные мужи Рейнфелда, загляните в свое будущее — узнайте, что ждет вас впереди. Цыганка скользнула из полутьмы в свет горящего фонаря — легкий звон колокольчиков сопровождал ее движения. — Нет. Отойди, дай пройти. — отрезал тут же Юст, который все это просто терпеть не мог. Шарлатанство и обман. Девушка чуть качнулась в сторону, но дорогу не уступила. Она мягко коснулась ладони Стефана. Приподняла его руку до уровня глаз. Положила его ладонь на свою. Их взгляды встретились поверх ладоней. Алкогольная галлюцинация или… Ее глаза сейчас и правда сверкнули?.. — Твоя любовь столь велика, достойный муж, но ты не знаешь, как поступить?.. Любовь или честь? Не желаешь ль узнать, что ждет тебя?.. Глаза Стефана расширились, а зрачки наоборот, сузились. Его пошатнуло чуть в сторону цыганки, но не сильно, так что ей даже не пришлось отступать. О том, как сильно мучается и страдает его сердце, знали лишь только каменные статуи, украшающие снаружи комнаты окно служителя. Он часто сидел у подоконника, разглядывая замысловатые фигуры и шептал им какие-то грустные, тоскливые мысли. Быть может, хотя бы эти «уродцы снаружи» смогут понять и разделить боль «уродца внутри»? — Что? Что меня ждет? — пытаясь собраться и побороть влияние алкоголя на тело, прошептал Стефан, который даже позабыл о том, что рядом стоит друг. Так уж повелось, что они, Юстиниан и Стефан, рассказывали друг другу обо всем. Делились переживаниями, шутками, мыслями, даже если они расходились во мнениях. Их дружба началась так давно, что никто бы даже не смог вспомнить, с чего именно. Но об этой своей страсти Стефан стыдился рассказывать даже Юстиниану. Никогда не знаешь, в какую сторону повернется «справедливый компас» Юста. Против него? Осудит за такую порочную тягу? Или же поймет, поддержит? Знать правду Стефан боялся. Поэтому и сейчас, вдруг, отступил на шаг назад, отрицательно качнув головой. — Если что-то плохое, ты мне не говори... И вообще, прочь! Юст, идем, идем отсюда... Цыганка не отпустила его руку. Ее пальцы были удивительно прохладными, а взгляд — бездонным, как сама эта ночь. Колокольчики на ее наряде тихо позванивали, будто вторя напряжению, витавшему в воздухе. — О, судьба редко бывает однозначной, доблестный воин церкви. — ее голос стал тише, но от этого каждое слово обретало еще больше веса. — Она подобно реке: сегодня она спокойна, а завтра — сметает все на своем пути. Ты стоишь на развилке, где сходятся три дороги. Она слегка повернула его ладонь, будто вчитываясь в невидимые линии. — Первая дорога — дорога долга. Ты последуешь зову крови и клятве. Ты возведен в сан, чтобы очищать этот мир от скверны, и ты будешь делать это с рвением, что принесет тебе славу и почет. Но по ночам холодное пламя свечи будет напоминать тебе иное тепло — тепло тела, которое ты отверг, и взгляда, который ты заставил себя забыть. Прах сожженной страсти будет вечно лежать на твоем сердце. Она перевела взгляд с его ладони прямо ему в глаза, и ее зрачки внезапно показалось… Черными и бездонными, как и тьма, которую она описала. Радужки продолжали чуть сверкать. — Вторая дорога — дорога страсти. Ты отринешь условности и последуешь за зовом сердца. Ты протянешь руку той, что стоит во тьме, пытаясь вытащить ее к своему свету. Но знай: мир, в котором ты живешь, не прощает такого падения. Твои враги используют ее как оружие против тебя. Твой друг. — она на мгновение скользнула взглядом по молчаливому Юстиниану. — Станет ли он твоим судьей? А твоя возлюбленная... Принесет ли она тебе утешение или станет бременем, что утянет тебя на дно? Ты рискуешь всем, и в конце этой дороги я вижу... Смерть. Цыганка сделала паузу, позволив тяжести своих слов осесть в пьяном сознании Стефана. — А третья дорога... — она вдруг улыбнулась, и в этой улыбке не было ничего утешительного, лишь холодная тайна. — Третья — самая коварная. Ты попытаешься совместить несовместимое. Твоя любовь станет твоей тайной войной, а ее объект — твоей главной ересью. Ты будешь носить маску служителя Церкви, пытаясь спасти одну-единственную душу, которую сам же и жаждешь погубить своим вниманием. Ты станешь и грешником, и святым в одном лице, и этот раздор разорвет тебя изнутри. На этом пути тебя ждет величайшая битва — не с демонами извне, а с демоном в собственной груди. И я не вижу, кто в ней победит. В конце дороги… Я вижу: ты либо станешь жертвой этой борьбы, и в этом тебе помогут, либо… Ты сможешь стать счастливым, и для этого не потребуется признание общества. Она наконец отпустила его руку, и ее фигура словно начала растворяться в сгущающемся мраке. — Выбор, достойный муж, всегда за тобой. Но помни: даже не решаясь выбрать, ты уже идешь по одной из этих троп. Юстиниан, до этого момента бывший лишь тенью, наконец сдвинулся с места. Он не произнес ни слова, но его стальной взгляд перешел с отступающей в темноту фигуры цыганки на лицо друга, выискивая на нем малейшую реакцию, которая могла бы подтвердить или опровергнуть услышанное. В его молчании была тяжесть догадки. Придя в ту ненавистную и одновременно обожаемую ночь в бордель, Стефан искал не плотского утешения — нет, к этому он был равнодушен, — а хотя бы призрачного ощущения, что рядом с ним проснётся живой человек. Не страсть вела его туда, а тоска по чьему-то присутствию, по теплому дыханию рядом на рассвете. Однако слова цыганки — ее чересчур туманные, слишком уверенные в своей истинности пророчества — всплыли в сознании так остро, будто она шептала их прямо у него за спиной. Стефан даже невольно оглянулся, пытаясь убедить себя, что всё это было лишь игрой воображения пьяного человека. Но дрожь, прокатившаяся по позвоночнику, отдавала чем-то совсем другим, не просто воспоминанием. Он сам себе не хотел признавать, что в глубине души эти слова тревожили его сильнее, чем следовало: они были слишком точными, слишком личными, чтобы списать их на шарлатанство. И все же, когда хозяин борделя привёл его в ту комнату… Жизнь Стефана разделилась на «до» и «после». Красота девушки — первая деталь, обезоружившая служителя церкви, — лишь открывала длинный ряд того, что задело его до самого дна. В её взгляде не было ни притворства, ни привычной покорности — только тихая усталость и странное, почти болезненное внимание, которое она дарила каждому его слову. За следующие три дня он отдал все деньги, просто чтобы быть рядом: сидеть у ее ложа, слушать ее редкий смех, смотреть, как она поправляет прядь волос за ухо; приносил ей корзины фруктов, словно надеясь купить ей хотя бы несколько часов лёгкости в тяжёлой жизни. Он делился с ней тем, что обычно бы не доверил и собственным мыслям, — всем, что отпечатывалось в душе. А однажды… Стефан даже выкрал её на пару часов, чтобы просто пройтись с ней по ночному городу, подальше от вонючих стен борделя. Он сам не понял, когда именно решился на этот безрассудный поступок. Просто почувствовал: ещё хоть немного — и задохнётся вместе с ней в этой тесной комнате. Он понимал, что эта любовь не приведет его ни к чему хорошему. Что эти чувства не имеют своего счастливого конца, однако услышать от цыганки возможные варианты... Оказалось слишком болезненно для пьяного Стефана. Он замер, вглядываясь в ту темноту, куда пропала таинственная женщина. Колени его задрожали, а в горле вдруг так страшно пересохло. Но, столкнувшись взглядом с Юстинианом, Стефан тут же натянуто улыбнулся, не зная, куда ему спрятаться от этого мрачного взгляда. — Да она хуйню нанесла, что ты так на меня смотришь? Проверь, не обокрала нас? А то зубы заговаривают, ты же знаешь... — начав шариться по карманам, сначала попытался отвертеться рыцарь, но, не услышав ответа на свои слова, тихо цыкнул и качнулся в сторону, — давай это просто забудем? Я не хочу обсуждать. Не здесь и не сейчас. Юст все молчал. То, что его друг, скорее всего, влюблен в низкородную особу с низкой социальной ответственностью, уже не подлежало сомнению. Любая дама их статуса, будь она хоть самой недоступной, заставляющей мужские сердца разбиваться… Не стала бы предметом такой речи цыганки. Общество ее не примет. И эта связь, с учетом того, сколько времени товарищ проводит в публичном доме… С проституткой. Перекинув руку Стефана через плечо, юноша просто продолжил дорогу — доведя товарища до дома, он передал его дворецкому и мрачным взглядом проводил их силуэты. Гадалка не взяла денег. Это значит… Что она просто хотела помочь?.. Бред. Надо ее отыскать и узнать, что это была за выходка. Пока следующий день пролетал в подготовке к походу, люди Юстиниана искали цыганку. Только ее и след простыл — словно женщины и вовсе не существовало. Стефан держался чуть в стороне — Юст это заметил. Как будто начал избегать их контакта, но днем Палацци пытался не обращать на это внимания. Вечером же, когда все основные приготовления, которые можно было сделать, были сделаны.. Юстиниан подошел к другу в раздевалке и прикрыл дверцу его шкафчика, молча глядя на товарища. — Стефан, ты избегаешь меня. А нам надо поговорить. Пойдем — тут рядом таверна, я угощаю. Три дороги. Удивительно, но даже в ту ночь, когда разум Стефана был затуманен вином, слова цыганки отпечатались в памяти с пугающей ясностью. Они будто вплавились в сознание, и в последующие дни он ловил себя на том, что возвращается к ним поминутно: когда сжимал в ладони холодную рукоять меча на утреннем разводе; когда, сгибаясь под тяжестью мешков с провиантом, участвовал в погрузке; когда пытался вывести на белом листе требуемые расчёты. Мысль о выборе преследовала его, как назойливая тень. Какой путь действительно принадлежит ему? Люди легко говорят о судьбе — но принять решение куда труднее, особенно когда каждое чревато потерями. Бросить все и поддаться порыву — бежать вместе с ней, как в сказочных романах? Он и сам понимал, насколько это безрассудно и жестоко по отношению к самой девушке. Что он способен ей дать — вдоволь красивых слов и непостоянное укрытие? Любовь? Но что толку в ней, если завтра не будет денег на еду, если некому будет защитить, если ночевать придется то в конюшнях, то в сараях… Это была бы не свобода, а очередная ловушка. Забыть её — казалось самым разумным. Просто не прийти снова, не открыть ту дверь, дождаться, пока чувство угаснет. Но всякий раз, когда он пытался представить себе такой конец, сердце болезненно сжималось. Он думал о том, что она там — одна, среди чужих рук и взглядов, и кто-то другой входит в ее комнату вместо него. В эти минуты Стефан словно обезумевал: глушил боль вином, а потом, не разобравшись, выискивал счастливого соперника и бросался в драку без объяснений. За одну из таких стычек он и получил строгий выговор от отца. Оказалось, тот, кому он сломал нос, был человеком влиятельным и, к несчастью, мстительным. Стефан даже не сразу осознал, насколько близко оказался к тому, чтобы навлечь беду на собственную семью. И все это лишь обнажало третью дорогу — самую тяжелую: остаться на месте, не бежать и не забывать, а учиться жить с тем, что рвет его изнутри. — Юстиниан, — нахмурив брови и поджав нижнюю губу, вздохнул Стефан, он очень редко обращался к другу полным именем, — ты уверен, что это надо? Я вот не особо. То, что произошло тогда в переулке... Просто недоразумение, ты же знаешь? А я... Вовсе не избегаю тебя, просто немного переживаю перед походом. — Я же тебя вообще ни о чем не спрашивал. — несколько раздраженно ответил брюнет, скрестив руки на груди и задержавшись на нем взглядом. Возможно, стоило оставить друга в покое, он думал об этом, но Юстиниан понимал — он не может иначе. Ему нужно обсудить произошедшее со Стефаном прямо сейчас, расставить все точки над «И», потому что иначе он просто… Не сможет ему доверять. А в походе… Это очень опасно. — Я просто сказал, что буду ждать. Ты взрослый парень, и уговаривать тебя я не собираюсь. Если тебе дорога наша дружба, ты прийдешь. Я буду ждать тебя там. Глас Палацци звучал жестко и холодно, словно предсказания цыганки уже стали сбываться — Юстиниан станет его судьей. Но может быть, все обойдется?.. Вопрос задать уже нельзя было — Юст не оставил ему этой возможности, дверь раздевалки за ним закрылась. В таверне было шумно. Люди праздновали — и для этого не нужен был повод. У кого-то явно был день рождения, и здесь собралась веселая и громкая компания работяг-ремесленников. Юста это не трогало — он безмолвно сидел в углу, накрывшись черным плащом. Помешивая ложкой варенье в чае, он не пил, то и дело поглядывая на вход и высматривая очень важного для себя человека. Сложно описать обычными словами, насколько сильно вся ситуация не нравилась Стефану. Его бесило, что друг давит, бесило, что цыганка до него докопалась, что весь мир очень сложно устроен. Но куда больше Стефан тосковал, ведь... Терять своего друга не хотел. Даже если для этого нужно идти на уступки. Дверь скрипнула, но присутствующим было плевать на вошедшего. Кроме одного Юстиниана. Быстро оглянув все столики, Стефан нашел нужный и без улыбки подошел. Опустился напротив, откинув капюшон с головы. Пальцами проведя по волосам, он уложил отросшие локоны обратно, как и планировалась прическа с утра, а только затем пробормотал: — Официант! Подошедшей красавице он заказал что-то вкусное и дорогое, чего обычно сам предпочитал не покупать. А что? Раз богатый Юст платит, можно и побаловать себя. Взглянув на чашку друга, Стефан закатил глаза и продолжил: — И это весь твой ужин? Девушка, вот все, что я заказал давайте умножим на два. — Кусок в горло не лезет. Свой капюшон Юстиниан снимать не стал, и губы его были поджаты — но именно в этот момент прекрасно знавший друга Стеф мог осознать, насколько тяжело далось ему осмысление ситуации, и насколько тяжело ему было принять решение. Голос его дрогнул под конец фразы, и парень чуть прикусил губу, поднеся чашку ко рту. Сделав несколько глотков, брюнет вздохнул всей грудью, пытаясь настроить себя на этот разговор и правильно подобрать слова, вылетевшие из головы в тот же миг, когда Стефан показался на пороге заведения. — Я не нашел эту цыганку. Цыганские таборы в город не пускают уже с полгода, они признаны ненадежными группами. Откуда она взялась — никто не знает, ее не видели. Если бы я не был трезв, наверняка решил бы, что начинаю сходить с ума. Я хотел узнать, зачем она к нам подошла, если не взяла деньги. У тебя могут быть враги, о которых ты не знаешь, и которые хотят вбить клин между нами. Хотят оклеветать тебя в моих глазах. Вот так… Я подумал. Разумеется, это было не первое, о чем он подумал. Стефан помнил его взгляд — непонимающий, ожидающий объяснений, но прежде, чем говорить с ним, Палацци решил исключить все возможные варианты, чтобы… Чтобы убедиться в том, что слова цыганки — правда?.. Пальцы его чуть сильней сжались на чашке, ему пришлось выдержать паузу. Склонившись вперед, Юст опустил чашку на стол и заговорил еще тише. — Это у тебя давно? Ну.. Я просто хочу понять, насколько это серьезно. Просто если это увлечение, то оно пройдет — а цыганку я найду и сожгу к чертям, чтобы голову никому не забивала. Ты даже не вспомнишь об этой ситуации… По мере того как Юстиниан говорил, пальцы Стефана будто жили собственной, не подчиняющейся разуму жизнью. Сначала он наклонился вперед и уперся локтями в стол, словно пытаясь удержать себя. Затем ладонь медленно скользнула вниз и легла на колено, нервно теребя ткань штанов — жест, который он совершал только тогда, когда был на грани. Взгляд его метался по комнате, избегая глаз друга, точно у мальчишки, который понимает, что лгать бессмысленно, но все еще судорожно ищет выход. Юстиниан наблюдал за ним с привычной, почти ленивой проницательностью. Он слишком хорошо знал Стефана, чтобы хоть на миг поверить в эту плохо сыгранную небрежность. Не раз бывало, что Стеф брал вину на себя, защищая их обоих перед начальством, улыбаясь, как ни в чем не бывало, и изящно выворачиваясь из любой ситуации. Лис по натуре — хитрый, изобретательный, уверенный в том, что любую ложь можно превратить в правду, если произнести ее достаточно спокойно. Но сейчас все было иначе. Врать Юсту — значило обманывать самого себя. Между ними стояло слишком много прожитых лет. И все же — как можно не сказать о ней, если мысль об этой девушке стала его единственным дыханием? — Насколько серьёзно?.. — прошептал Стефан, едва уловимо поджав нижнюю губу. Он медленно поднял руки от колен, будто собирался защититься от собственных слов. Пальцы скользнули по щеке, задержались у скулы, затем опустились на шею и, наконец, зарылись в волосы. На лице проступил румянец, легкий, почти мальчишеский, но совершенно неподдельный. А глаза… Они вспыхнули тем особенным светом, который появляется только тогда, когда человек на мгновение забывает обо всем, кроме одного-единственного образа. — Уже месяц, Юст… — выдохнул он, и голос его дрогнул. — Ты не понимаешь. Если бы ты увидел ее… Если бы поговорил с ней хоть минуту… Ты бы понял, почему я… Он замолчал, опустив взгляд; на мгновение казалось, что он пытается подобрать слова, но на самом деле — просто собраться с духом. — Я погиб, да? — в уголках губ мелькнула беспомощная усмешка. — Та шарлатанка… Ее слова всё ещё у меня в голове. А если она права? Он снова провёл ладонью по волосам, уже резче, чем прежде. — Я никогда не смогу искупить такие грехи, Юстиниан. Но… — он наконец поднял взгляд, полный страха и восторга одновременно, — как мне остановиться? Я влюблен. Я не забуду. Я так люблю ее, Юстиниан, я никого не встречал, похожую на нее... Стоит мне только туда прийти, как, понимаешь... Изнутри все просто рвется наружу, и это не то, о чем ты подумал! Мы с ней всего два раза спали, и это вообще не то... Я... Уловив взгляд друга, парень уже застыдился собственного поведения, попытался собранно сесть, но это не убрало той глупой улыбки, того огонька в глазах. — Думаешь, я сошел с ума?.. Только прошу, никому не говори. Ты единственный знаешь, пускай это пока так и остается... — Сошел. Медленно откинувшись назад, Палацци отвернулся в сторону — через отсвечивающее окно проглядывало небо, изрезанное звездными рисунками. Это не увлечение. Это не пройдет. Юстиниан такого никогда не испытывал, но прекрасно понимал — если мужчина влюбляется, особенно такой однолюб как Стефан, то это надолго. А если в молодом возрасте — то такая любовь наложит опечаток на всю оставшуюся жизнь. Только вот какой опечаток — будет зависеть уже от принятых решений. — Но ты мой друг. Единственный, преданный, мы с тобой через сколько прошли, и у меня просто нет права тебя бросить. Ты всегда был… Нерадивым. — переведя взгляд на Стефа и снова выпрямившись, парень попытался улыбнуться, но улыбка эта была вымученной. Было очевидно, что Юст со скрипом переступает через свои моральные принципы, но приоритеты он расставил окончательно. Иначе не стал бы и вовсе декларировать дружбу — такой уж человек. — Но ты в походе мне мешаться только будешь такой. Собраться не сможешь. Нам надо твою ситуацию до отъезда разрешить. Зная твоего отца, могу с уверенностью сказать, что если ты свою даму выкупишь, отца у тебя больше не будет. Не обижайся только. Я слегка.. Ошибся на днях, поэтому рисковать тоже не могу. Но в том доме ее оставлять тоже нельзя, ты ж спать не сможешь с этой мыслью. Так… Молчание затягивалось. Брови брюнета чуть выгнулись, пока нижняя губа жила своей жизнью, то поджимаясь, то расслабляясь. — Мы можем выкупить ее тайно и взять с собой в поход кухаркой. У меня есть небольшие сбережения, которые я откладывал на случай, если мой отец… В общем, на черный день. Никто не узнает, чем кормилась эта женщина раньше, а если аристократ в походе завел роман с кухаркой, ничего в этом страшного нет. После похода может в свое собственное жилье уже переедешь, ее с собой возьмешь. На крайний случай — против кухарки твой отец против точно не будет, и «играть» с ней тебе не запретят. Надеюсь, твоя.. Пассия готовить то умеет? Внимательно вслушиваясь в слова друга, Стефан все больше бледнел. Шок полотном охватил всю его душу и тело, пока, наконец... Парень буквально не перепрыгнул через стол с объятиями и широкой улыбкой. Люди рядом настороженно улыбнулись, но от греха подальше решили не комментировать завалившуюся мебель. — Юст, ты сейчас серьезно?! Да… Да я сам ее всему научу, если надо! Ты правда сделаешь это для меня?! Боже… — Стефан рассмеялся, сорвался на почти детский выкрик, — ты знал, что я тебя обожаю? Юст, проси что хочешь, только не деньги — у меня их все равно нет, — он хрипло фыркнул, едва удерживая смех. — Но в остальном! Если все выйдет — я тебе и ноги целовать буду, и что скажешь — всё сделаю! Он говорил быстро, захлебываясь собственным удивлением и радостью, как человек, который не верит, что услышал то, о чем так отчаянно мечтал. Ладонью он торопливо пригладил одежду, словно собирался на важный прием, а не вылетать сломя голову в бордель. — Я… тогда… — он проглотил остаток смеха и выдохнул, — прости, мне нужно бежать. Пойду скажу ей. Ну… ты понимаешь. Разумеется, Юстиниан не мог отправиться выкупать девушку немедленно — ночь была слишком поздняя, да и любой серьёзный разговор о деньгах требовал утра. Но мысль о том, что именно сейчас, в этот час, к ней может войти кто-то другой, прожигала Стефана изнутри. Он буквально физически ощущал, как его сердце сжимается от одной этой возможности. Допустить этого он не мог. Не сегодня. Не после того, что услышал. Значит, оставалось одно: бежать. Бежать туда, где она ждет или спит, или притворяется спокойной, в то время как чужие мужчины имеют на нее право, купленное за несколько монет. Стефан знал — если он хочет гарантировать ей хотя бы еще одни сутки покоя, нужно заплатить за них немедленно. У него почти не осталось ничего ценного: одно свое украшение он уже заложил в том доме, чувствуя себя попеременно и вором, и безумцем. И все же он бежал, потому что считал: любая потеря лучше, чем мысль о том, что этой ночью она будет принадлежать кому-то другому. — Спасибо, Юст! Спаси-ибо! — выбегая наружу с широченной улыбкой, кричал Стефан. Так быстро, резво и бодро рыцарь уже очень давно не бегал. Отдав в борделе хозяину одно из колец, парень подбежал к зеркалу и попытался привести себя в более презентабельный вид. Но как же так? Идти с пустыми руками? Пораскинув мозгами, парень заметил за окнами клумбы. Очевидно, что в комнату проститутки постучал Стефан уже с букетом красивых красных роз.