Глава 15. Гермиона

Как назло, время пролетело слишком быстро, будто кто-то нарочно перематывал его вперёд, не давая ей ни шанса вдохнуть. Гермиона растягивала каждый день, как могла: часами занималась боксом, до утра не ложилась спать, втыкалась в любые дела, лишь бы отвлечь голову от рывками подступающей паники. Но время, словно назло, летело ещё быстрее. Бесполезно. Каждое утро отсчитывало время к худшему дню в её жизни. А потом всё рухнуло разом, когда она посетила казино. Газеты, журналы, новостные сайты, Instagram — абсолютно везде появились эти яркие заголовки. Они буквально кричали ей в лицо: «Союз двух берегов: дочь Грейнджеров и сын Малфоя вступят в брак!» «Мафиозные семьи объединяются!» «Грейнджер уничтожила Малфоев и теперь выходит за него замуж. Что же это значит?» «Грейнджеры продали дочь ради мира между Сицилией и Италией!» Строчки вспыхивали перед глазами, будто издевались над ней и пытались добить её и так суицидальное состояние. Она отключала одно приложение — новости всплывали в другом. Она закрывала телефон — заголовки мелькали на экране телевизора. Она выключала телевизор — получала уведомления от организаторов их свадьбы. Отрубило всё: покой, сон, способность мыслить. Гермиона плакала каждые двадцать минут. Слёзы приходили внезапно: в душе, на кухне, в лифте, в машине, в зале совета. Где бы она ни была. Но она больше всего не хотела этого. Брака. Объединения семей. Его. И вот теперь её заставили лежать на кровати, пока косметолог наносила на её лицо какие-то чудовищно пахнущие маски, чтобы убрать красноту глаз и синяки под ними. Маски, которые обещали сделать её «идеальной невестой». Она лежала, глядя в потолок, и молилась, чтобы эта маска обожгла её лицо до неузнаваемости, чтобы Малфой в ужасе отказался от свадьбы. Пусть она станет уродиной, страшной, кем угодно, только бы не выходить за него. Только не он. Кто угодно, но не он. Через несколько часов она всё ещё чувствовала себя совершенно несобранной. Казалось, всё вокруг происходило без неё, будто тело лежало, а душа застряла где-то внутри бетонного комка в груди. На неё нанесли очередную маску. Затем попросили сесть. Она послушно села, словно механическая кукла. Парикмахер принялась за её кудряшки: увлажняла, разделяла на густые пряди, скручивала их ловкими пальцами, собирала в красивую гульку для фаты. Но в конце концов остановилась на нежном, «живом» образе воздушных локонов, струящихся по её плечам. Косметолог тем временем снимала маску, осторожно промакивая кожу, наносила что-то холодное под глаза. Гермиона слышала щелчки резинок, чувствовала, как шпильки мягко протыкают густые волосы — причёска собиралась слой за слоем. В отражении она мельком заметила себя действительно красивую. Красивую в том самом зеркале, которое подарил он. Она даже имени его не знала. Не видела его лица. Но знала запах. Запах хвои и леса. Пах тем, что теперь выворачивало ей сердце. Визажист мягким касанием подняла её подбородок, чтобы нанести тон. По комнате тем временем ходил отец, шагал туда-сюда, рассматривая платья. На вешалках, на шкафу, на дверце, на карнизе — всюду висели белые и кремовые платья с золотой вышивкой и тончайшим кружевом. Он выбирал лучшее, выбирал идеальное. Для «своей маленькой принцессы». Только вот она уже давно не была его принцессой. С того дня она не общалась с отцом, когда он рассказал ей о помолвке. Он пытался подойти к ней, но она проходила мимо. Он пытался заговорить, но она закрывала двери. Он пытался объяснить, оправдаться, просить прощения, но она не слышала. Не хотела. Не могла. Она просто уходила в тренировки, на пробежку, в ванную, в пустые комнаты. Куда угодно, лишь бы избежать его. Лишь бы не слышать его голоса, в котором он почему-то всё ещё позволял себе называть её дочерью. Отец остановился возле одного платья — белоснежного, с россыпью крошечных жемчужин на корсете и длинными рукавами из прозрачного шифона, украшенного тончайшей вышивкой. Платье было роскошным и королевским. Свадьба мечты для любой девушки. Только не для неё. Гермиона напряглась, едва увидела, как он указывает на него. Слуги мгновенно сняли платье и развернули перед ней, словно представляли сокровище. Она лишь скользнула по нему взглядом — и тут же отвернулась. Не хотела смотреть. Не хотела видеть, как выглядит её собственная удавка. Но визажист мягко взяла её подбородок, повернула снова к зеркалу, заставляя держать голову высоко. Макияж подходил к финалу: последние мазки теней, лёгкий румянец, капля блеска на скуле. Затем — холодное облачко фиксирующего спрея, от которого она на миг зажмурилась. Парикмахер тоже отступила назад, впервые удовлетворённо выдохнув: — Готово. Гермиона подняла взгляд на отражение и едва узнала себя. Синяков под глазами будто никогда и не было. Карие глаза казались больше, ярче, глубже — тени подчёркивали каждую искорку. Щёки были нежно-румяными, кожа — ровной и сияющей. Причёска выглядела как работа художника: не большой пучок, а по бокам каскадом струились длинные локоны её каштановых волос. Визажист, заметив, что платье будет с открытыми ключицами, нанесла хайлайтер на кожу лёгкими движениями. Ключицы засияли тонким золотистым отблеском, как будто светились изнутри. Так делают, чтобы кожа красиво выглядела во вспышках камер. Чтобы невеста блистала. Чтобы все видели её красоту. Чтобы казалось, что она счастлива. Но Гермиона чувствовала себя чужой в собственном отражении. Отец хотел что-то сказать, но Гермиона подняла руку, не глядя на него. Молчаливый жест, строгий и окончательный. Она больше не хотела слушать. Не сегодня. Они попрощались без единого слова. Он вышел, задержавшись в дверях на мгновение в надежде, что она остановит его, но она даже не повернула головы. Когда дверь закрылась, она обернулась и медленно окинула взглядом все платья: белые, жемчужные, воздушные, будто сотканные из облаков. Любое из них — мечта. Если бы она выходила замуж по любви, она бы действительно выбрала одно из этих платьев. И, возможно, даже именно то, на которое указал отец. У них всегда сходились вкусы: фатин, тонкие бусины, украшенные рукава — всё нежное и воздушное. Но не сегодня. Сегодня она не собиралась быть сказочной принцессой. Она жестом позвала одну из девушек-служанок, которая держала платье. Та несмело вошла, поправляя выбившийся локон и покорно склонила голову, ожидая указаний. Гермиона взяла белое платье, которое держала девушка, и швырнула его на кровать как ненужный предмет. Служанка вздрогнула. Гермиона подошла к платяному шкафу. На дверцах висели ещё два белых платья — она сорвала их одним движением, ничего не объясняя, и открыла дверцы. Из глубины шкафа она достала тяжёлую чёрную коробку, едва удержав её на руках, и поставила на кровать. Бант на крышке был туго завязан. Она потянула за ленту, распаковывая коробку. Служанка с тревогой наблюдала, не понимая, что происходит. Когда крышка была приоткрыта, девушка округлила глаза. Внутри лежало платье. Чёрное. — Нет, — выдохнула служанка, испуганно качая головой. — Нельзя… Мы должны надеть белое. Это свадьба… — Сегодня — нет, — грубым голосом сказала Гермиона. Она коснулась чёрной ткани, и та легла в её ладони неожиданно мягко, будто сама торопила её примерить. Она выбрала траур для собственной свадьбы. Потому что этот день для неё — не праздник. — Ты служишь ему или мне? — тихо проговорила Гермиона, не повышая голоса. — Пока ты стоишь в моей комнате и выполняешь мои приказы, твоя голова всё ещё будет оставаться на твоих плечах. Она медленно повернулась к девушке, глядя прямо в глаза. Служанка побледнела, переминаясь с ноги на ногу, явно не зная, куда деть руки. — Да, госпожа… Простите. Я… забылась. Гермиона ничего не ответила, только отвернулась. За дверью раздался осторожный стук. — Я поеду вперёд, — сказал отец через приоткрытую щель. Она молчала. Дверь закрылась. И наконец в комнате воцарилась та тишина, которой она так жаждала. Теперь у неё было время. Время одеться так, как она считает нужным. Время умереть как Грейнджер и родиться кем-то новым. И если этот день для всех — свадьба, то для неё это были похороны. И потому — чёрное. Гермиона открыла коробку до конца. Чёрное платье лежало там, как идеально вырезанная тень: кружевные рукава, тончайшая работа мастера, глубокий, дорогой вырез, подчёркивающий ключицы, смелая линия на спине, будто вырезанная лезвием по коже. Ткань спадала водопадом. Служанка помогла ей влезть в корсет, её руки дрожали, путаясь в шнуровке. Когда девушка затянула последнюю ленту, талия Гермионы стала тонкой, изящной, но в этой хрупкости была столько силы. Грудь приподнялась, цвет кожи заиграл под матовым кружевом. Платье облегало её так, будто было сшито не по меркам, а по самой её душе. Гермиона подошла к коробке и достала фату. Та была чёрной, падающей длинным, величественным шлейфом. Она остановилась перед зеркалом, когда всё закончилось. Отражение нравилось ей — даже слишком. Чёрное платье обнимало фигуру так искусно, что казалось продолжением её кожи. Тонкая талия, подчинённая тугим шнурам корсета, высокая грудь, кружево на руках, глубокий вырез на спине, тяжёлая фата, спадающая тёмным водопадом до самого пола. Всё было безупречно. И совершенно бессмысленно. Потому что дальше — нет ничего. Гермиона видела свою судьбу так же ясно, как собственное отражение — сегодня её жизнь закончится. Не физически — хуже. Она погибнет морально. Её превратят в красивую оболочку, живую статуэтку, инкубатор для ребёнка, которого она никогда не хотела. А после… кто знает? В мафии жён не щадили — не щадили никогда. Скорее всего, её ждёт та же участь. Гермионы Грейнджер больше не станет. Она медленно повернулась и пошла к окну. На тумбочке стояла ваза с белыми розами — подарок сталкера. Чистые, невинные, как насмешка над днём, который должен был стать её свадьбой, а окажется её похоронами. Гермиона опустилась на край кровати, взяла вазу, поставила рядом. Открыла верхний ящик тумбочки. Там лежал кинжал. Она провела пальцем по лезвию и взяла его так уверенно, будто держала каждый день. Несколько быстрых, резких взмахов — и длинные стебли роз упали на пол. Она укоротила их так, как хотелось ей, а затем перевязала чёрной лентой, той самой, что была обвита коробка с платьем. Гермиона подошла к двери, взялась за холодную ручку и замерла. Повернулась, оглядывая комнату, в которой прожила двадцать лет. Каждый угол, каждая деталь — её. Она любила это место. Любила так, как любят единственное безопасное убежище. «Зеркало я заберу», — мелькнуло в голове. Позже. Когда станет ясно, где их поселят с этим… Малфоем. Она до сих пор не могла представить их совместную жизнь. Папа не сказал ни слова о том, где они будут жить, в каком доме, под какой крышей. Гермиона надеялась, что они останутся в разных домах и будут встречаться только в те дни, когда от них потребуют… попытку зачать ребёнка. Она открыла дверь и вышла. Слуги, увидев её, ахнули. Чёрная невеста, тень, идущая на собственные похороны. Взгляд кухарки заставил её сердце пропустить удар. Женщина стояла, вытирая слёзы в уголках глаз. Гермиона двинулась по коридору, медленно, уверенно, каблуки тихо цокали по мрамору, отзываясь эхом по дому. У входа уже стояла машина. Отец, как и говорил, уехал первым — оставив ей время одеться. Она остановилась на крыльце, вдохнула и ещё раз оглянулась на дом. Дом, где она росла, а теперь из которого её увозили в чужую жизнь. Слуги подняли тяжёлый чёрный шлейф, аккуратно укладывая его в салон. Она села, сдерживая дрожь от тяжести фаты. Стив коротко кивнул, глядя в зеркало заднего вида. Машина плавно тронулась с места. — Стив? — негромко позвала она. — Да, мисс? — Включи Skyfall. Медленную версию. Стив щёлкнул кнопкой и ввёл название в поисковик. Сейчас эта музыка была как никогда кстати. Машина мягко выехала за ворота, и дом исчез за стеклом, словно его никогда не существовало. Гермиона сидела, выпрямившись, будто её позвоночник превратился в ледяной прут. Чёрная фата лежала вокруг неё тяжёлыми волнами — казалось, она надела не свадебный наряд, а траур по самой себе. Из динамиков поплыли первые аккорды, полные фатальной глубины. This is the end... Hold your breath and count to ten. За окнами мелькали улицы левого берега, суетились люди, проносились машины, сияли витрины. Мир продолжал жить. Стив, чувствуя её состояние, вёл машину ровно, без рывков. Ни одного лишнего слова. Он служил этой семье почти десять лет и знал, когда Гермиона хочет говорить, а когда хочет помолчать. Гермиона смотрела в окно не мигая. Мысли текли в такт музыке, холодные и размеренные: «Сейчас они подпишут бумаги». «Поставят нас рядом». Feel the earth move and then... Hear my heart burst again. «Я скажу „да“, потому что иначе отец…» «А потом меня отправят к нему». «И всё». Она крепче сжала букет. Let the sky fall, When it crumbles, We will stand tall... Пальцы дрогнули. Пульс бился где-то в самом горле, вторя надрывному голосу певицы. Небо действительно рушилось, но вопреки словам песни, стоять в полный рост под его обломками у неё почти не осталось сил. Машина замедлила ход, когда впереди показались массивные очертания собора. Всё плотнее становились папарацци: вспышки, толпа, закрытые дороги. Снаружи уже выстраивалась колонна машин Малфоев. Чёрные, блестящие, идеальные, как сама их репутация. Гермиона почувствовала, как сердце упало куда-то вниз, в живот. Стив припарковался у самого входа. Музыка в салоне достигла своего апогея, окутывая Гермиону плотным коконом из звука и обречённости. Where you go I go, What you see I see... Эти слова ударили наотмашь. Там, за бронированным стеклом автомобиля, её ждала жизнь, которую она не выбирала, и человек, которого она должна была теперь называть своим. — Мы на месте, мисс, — не оборачиваясь, тихо произнёс Стив. Гермиона не ответила. Она наблюдала, как охранники у входа выпрямляются, завидев их машину. В зеркале заднего вида она встретилась взглядом со Стивом: в его глазах промелькнула тень сочувствия, но он тут же отвёл их. В этом мире жалость была бесполезным товаром. Она сделала глубокий вдох, чувствуя, как корсет платья впивается в рёбра, не давая дышать полной грудью. I know I’d never be me, Without the security... Голос певицы затих до шёпота, и в этот момент Стив вышел, чтобы открыть заднюю дверь. Тёплый уличный воздух ворвался в салон, разрушая хрупкий мир, созданный музыкой. Гермиона шагнула на асфальт. Чёрная фата мазнула по порогу, словно прощаясь с безопасным пространством машины. У входа её уже ждал отец. Его лицо было без эмоций, но она явно уверена, что он недоволен её нарядом. Он протянул ей руку. Гермиона помедлила секунду, глядя на его ладонь, а затем положила свои пальцы на его рукав. — Улыбнись, дорогая, — прошептал он, едва шевеля губами. — На нас смотрят. Она не улыбнулась. Она лишь выше подняла подбородок, превращая свою боль в ледяное высокомерие. Гермиона вдохнула. Раз, два, три. Let the sky fall... Гермиона увидела перед собой церковь, которая словно сияла под дневным солнцем. Вдоль дорожки тянулась украшенная аллея: белые ленты, шелк, стеклянные фонари и живые цветы, аккуратно вплетённые в арки. Вдалеке, на самом краю скалы, возвышалась огромная арка из белых роз и орхидей. У её подножия стоял священник, читая спокойным голосом проповедь. Рядом, слегка повернувшись к гостям плечом, стоял Драко. Высокий, собранный, безупречный. Его силуэт выделялся на фоне морского ветра, который трепал края его костюма. Видно, он слушал проповедь или терпел её, кто знает. Гости сидели рядами, не замечая прибытия невесты. Сотни глаз были прикованы к священнику, никто ещё не оборачивался. Как только Гермиона с отцом прошла пару шагов, вспышки вспыхнули, папарацци окружили её плотным кольцом. Чёрное платье, чёрная фата, чёрная лента на белых розах. Это была сенсация. Скандал. Заголовок на века. — Решили не в церкви делать роспись, — бросил он холодно, с явным порывом скрыть раздражение. — Вижу, — безразлично ответила Гермиона, даже не взглянув на церковь. Священник достиг слов о связи душ, и в этот момент зазвучала лёгкая, воздушная мелодия, сигнализирующая о выходе невесты. Все головы одновременно повернулись к началу аллеи. Джинни смахивала слёзы с глаз, Гарри улыбался, стоя рядом с подругой. И мир замер. Отец склонился к ней ближе, шепча, пытаясь удержать остатки контроля: — Я старался сделать для тебя красивую свадьбу, дочь. Она повернулась к нему. — Спасибо, — сказала она тихо. — Будут прекрасные мои похороны. Не забудь поставить свечку за упокой моей души, дорогой папочка. Отец протянул ей локоть, и Гермиона машинально вложила свою руку в его. Они сделали первый шаг. Казалось, что под её ногами не мягкая дорожка, украшенная лепестками роз, а иглы, острые как лёд, или горячая лава, прожигающая подошвы, или тонкое лезвие, разрезающее воздух. Ком подкатил к горлу, удушающий, тяжёлый. Не плакать. Только не сегодня. Пальцы сильнее сжали локоть отца. Это движение было не просьбой о поддержке, скорее отчаянной попыткой удержаться на ногах. Ничего в происходящем не хотелось. Ничего. Она мечтала исчезнуть, сбежать, спрятаться, укрыться там, где никто её не найдёт. Её ноги постепенно наливались свинцом. Они и так шли медленно, слишком медленно, а теперь и вовсе казалось, что каждое движение требует чудовищного усилия. — Гермиона, — шепнул отец, стараясь не показать раздражения, — давай немного добавим ходу. Нас ждут. Она смотрела в пол, на собственные ступни, и только теперь медленно подняла голову. Её взгляд встретился со взглядом Драко. Он стоял у арки, ровный, неподвижный, будто высеченный из мрамора. Его глаза остановились на ней: на чёрном платье, на траурной фате, на розах, перевязанных чёрной лентой. Отец осторожно подвёл её к Драко и протянул его руку. Гермиона, словно в оцепенении, положила в его ладонь свою. Он сжал её мягко, как будто хотел передать уверенность, которая ей сейчас была так необходима, но она не нуждалась в этом утешении. — Чёрный, Грейнджер? — его голос прозвучал так тихо, что его не услышал бы ни один микрофон папарацци. — Ты решила превратить мою свадьбу в похороны? Гермиона подняла глаза. Сквозь полупрозрачное марево чёрной фаты её взгляд казался неестественно ярким и лихорадочным. — Это единственная честная вещь во всём этом цирке, Драко, — ответила она. — Я здесь только для того, чтобы похоронить ту, кем я была. Надеюсь, тебе понравится труп в твоей постели. Драко едва заметно сузил глаза. Его пальцы сжались на её руке чуть сильнее, чем того требовали приличия. Он не отвернулся и не отпустил её. Напротив, он медленно наклонился к её уху так, что его дыхание коснулось края фаты. — Тебе очень идёт этот цвет, — прошептал он с тёмной усмешкой. — Но не надейся на покой. Мертвецы не умеют так громко ненавидеть, как это делаешь ты. А мне нужна именно твоя ненависть. Он повернулся к священнику, вынуждая её встать рядом. Вспышки камер продолжали бить в спину, а море внизу разбивалось о скалы с таким грохотом, будто сама природа требовала прекратить это безумие. От него пахло сладковато-пряными нотками муската. Не хвоя, — повторила она про себя, стараясь не вздрагивать от того, как тепло ладони Драко буквально пронизывает её пальцы. Ком в горле не отпускал, и каждое слово священника звучало так, будто он зачитывал ей обвинительные заключения. Она стояла рядом с ним, плечо к плечу, сердце стучало слишком быстро, словно пыталось вырваться наружу. Нежелание этого брака кололо, словно игла под кожей. Но внешне она сохраняла спокойствие, ровно поднимала подбородок, не позволяя слезам скатиться. Священник обошёл свою резную стойку и приблизился к ним, держа в руках серебристый поднос. На нём лежал тонкий, изысканно украшенный кинжал, белая лента и два кольца. Поднос тут же принял слуга и стал рядом, словно тень церковного обряда. Священник повернул Драко и Гермиону лицом друг к другу. Драко без слов забрал у неё букет и передал его другому слуге. — Мистер Малфой, возьмите свою невесту за руки, — произнёс священник. Драко обхватил обе ладони Гермионы, смотря сквозь тончайшую фату. Он смотрел высокомерно, оценивая свою будущую жену. Священник развернул книгу и произнёс: — Мистер Малфой, готовы ли вы оберегать, ценить и любить свою жену до конца своей жизни? — Да, — ответил Драко без сомнений. А затем, будто невольно, хмыкнул и улыбнулся краем губ. Священник повернулся к Гермионе: — Мисс Грейнджер, готовы ли вы оберегать, ценить и любить своего мужа до конца своей жизни? Гермиона глубоко вдохнула. Её взгляд метнулся в сторону зала в надежде увидеть хотя бы намёк на него. На своего сталкера. На тень, силуэт или знакомое движение. Но ничего. Она медленно вернула голову, наклонённую под чёрной фатой, и встретилась взглядом с Драко. — Да, — грубо ответила она, будто выплёвывая слово ему в лицо. Драко первым взял кольцо и надел его на её палец. Гермиона повторила жест, стараясь унять дрожь в руках. Священник поднял кинжал, покрытый гравировкой, и произнёс молитву о благословении молодых. Затем взял левую руку Драко и сделал глубокий надрез по ладони. Полоса сразу же закровила. Потом он взял правую руку Гермионы, повторяя ту же процедуру. Она тихо зашипела, но тут же подавила реакцию, натягивая на лицо прежнюю отчуждённую маску спокойствия. Священник сложил их ладони вместе так, чтобы рука Драко оказалась сверху, символизируя главу дома и защиту. Рука Гермионы — снизу, как за мужем. После этого он перевязал их руки белой лентой, затянув узел так крепко, что ткань впилась в кожу. Они повернулись обратно к священнику. Он продолжил проповедь о единстве, о судьбах, о священном союзе. Гермиона же слышала только другое: как тёплая кровь медленно скатывается между их пальцами, смешиваясь в ядовитом, символическом союзе. Как капли падают одна за другой на идеально вымощенную брусчатку под их ногами. Священник продолжал свою проповедь, но Гермиона почти не слушала. Она ощущала только тяжесть момента и холод, скользящий по позвоночнику. — Объявляю вас мужем и женой, — произнёс он наконец и шагнул к ним. Он бросил книгу на резной стол с тихим стуком. Лента, связывавшая их ладони, разрезалась вдоль рук и упала на брусчатку, смешавшись с каплями крови. — Драко, можете поцеловать свою невесту, — тихо сказал священник. Драко повернулся к Гермионе. Она встретила его холодный взгляд. Он медленно наклонился, приподнял фату, открывая её лицо. Она почувствовала тепло его дыхания, сладковатый аромат парфюма с нотами муската. Он улыбнулся. Его взгляд изучал каждую черту её лица, потом одна рука коснулась её щеки, притягивая к себе, а другая оставалась на ладони, где смешалась их кровь. Гермиона провела ладонью по его лицу, повторяя этот жест, но едва коснулась губами его. Он попытался приблизиться, поцеловать её глубже, но она решительно отворачивалась, не позволяя этому случиться. Лицо оставалось холодным, глаза не выражали ничего. Она не поворачивалась к гостям, не желая видеть их лица. В этот момент слуга священника подал ей букет. Она наклонилась, взяла его и провела кровавой ладонью по лепесткам. Они окрасились в красный, как символ её боли и отчаяния. Вот и всё. Теперь она принадлежит Драко Малфою. Кто бы ни возразил, отрицать это уже было бессмысленно. Она не раз слышала о подобных обрядах и даже читала о мафиозных свадебных традициях, но никогда не придавала им большого значения. И лишь сегодня, стоя возле храма и ощущая, как кровь стекает по её ладони, она вспомнила о том странном, древнем порядке, где руки молодожёнов связывают, а союз скрепляют кровью. Иногда казалось, что вся эта мафиозная эпопея застряла где-то в средневековье: консуммация, договоры, наследники, обряды — всё это звучало так, будто они до сих пор находились во время регентства. Гости постепенно расходились по машинам. Вскоре все они отправятся в роскошный ресторан, чтобы продолжить праздник — праздник, в котором так искренне ожидали увидеть пламя любви, страсть, сияющую радость молодых. Все вокруг, казалось, были уверены, что этот союз — начало великой истории. Гермиона же знала с самого начала, что всё это — пустая иллюзия. Она не собиралась играть перед публикой в женщину, безумно влюблённую в своего мужа. Да, отрицать было бессмысленно: он был красив, многие сицилийские девушки без колебаний бросились бы за него замуж. Но не она. Её сердце давно было отдано другому мужчине в маске, который тайно проникал в её дом, чтобы провести с ней время. Она двести раз пожалела, что так и не сорвала с него маску, не стянула капюшон. Тогда бы она узнала хотя бы цвет его волос и, возможно, смогла бы догадаться, кто скрывался за маской. Теперь же она шагала по вымощенной брусчаткой дорожке, направляясь к своей машине — вернее, к их машине, теперь уже семейной, как выразился кто-то из гостей, чем вызвал у неё приступ тошноты. Люциус тепло поприветствовал молодожёнов. Они, разумеется, ответили так, как подобает, пусть и не от всей души. По Драко, впрочем, и не скажешь — он выглядел удовлетворённым. Возможно, его льстило собственное отражение в глазах гостей, возможно, нравилось исполнение роли идеального жениха. А может, ему действительно понравилась она. Но в этой истории не будет взаимной любви. Они смогут привыкнуть друг к другу, со временем научатся уважать. Но любить… нет. Ни она, ни он и не надеялись на это. Эта свадьба разрушила её жизнь так стремительно, будто вырвала страницу из её собственных планов и сожгла. Она столько всего намеревалась сделать: заключить новые партнёрства, расширить бизнес за пределы острова, навести порядок на левом берегу. Но теперь ей придётся выполнять всё это с его свитой за спиной, ещё и наводить порядки на его острове. Ведь, судя по отчётам, дела шли хреново. Отец проводил её к машине, придерживая под локоть, помог сесть на заднее сиденье. Драко без слов обошёл автомобиль и сел рядом, будто так и должно быть, будто он уже имел право на место возле неё. Машина мягко тронулась, вливаясь в колонну других автомобилей, направлявшихся к ресторану. Стив, их водитель, нервно переключал радиостанции одну за другой, где уже вовсю обсуждали их свадьбу, первые кадры, первые сплетни. Гермиона лишь сильнее сжала пальцы в кулак. Наконец он включил спокойную фоновую мелодию, и салон погрузился в тяжёлую тишину. — Скажи своему водителю, чтобы он свернул направо на обзорную площадку, — негромко произнёс Драко. Она повернулась к нему, нахмурившись. — Что? Зачем? — Я сказал, скажи водителю! — прошипел он, не повышая голоса. Она выдохнула через нос. — Стив, сверните направо. На смотровую площадку, пожалуйста. Водитель перевёл взгляд в зеркало, словно ища подтверждения у неё. — Госпожа? Всё в порядке? — Всё хорошо, — коротко ответила она. Машина послушно повернула, поднялась по узкой дороге и вскоре остановилась на пустынной обзорной площадке над городом. Драко вышел первым, обошёл автомобиль и открыл ей дверь, протягивая руку. Они прошли несколько шагов вперёд, и ветер коснулся её фаты, заставляя её шелестеть, будто крылья у птицы. — Ты что-то хотел, Малфой? — спросила она. Он остановился, повернувшись к ней так близко, что пришлось поднять взгляд, чтобы встретиться с его глазами. — Да, — ответил он ровным тоном. — Хотел предложить тебе выгодный план. План нашего сожительства… чтобы и мне, и тебе было удобно. И чтобы мы не доставляли проблем никому. — Он наклонился чуть ближе. — Ну… разве что нашим врагам. — Да? — Гермиона чуть склонила голову, внимательно наблюдая за ним. — И что же ты предлагаешь, Малфой? — Я предлагаю простое условие, — он произнёс это спокойно, будто обсуждал деловой контракт. — Ты не мешаешь мне. А я не лезу к тебе. Гермиона усмехнулась уголком губ. — С чего это Малфой стал таким щедрым? Хм? Он пристально посмотрел ей в глаза. — Мне не нужны лишние заботы из-за тебя. — Ну что ж, — она вскинула бровь. — Раз такое дело… значит, я могу спать с кем захочу, не так ли? Его взгляд мгновенно поменялся. — Нет, — твёрдо произнёс он. — Моя жена будет спать только со мной. И никаких лишних в наших отношениях не будет. Гермиона хмыкнула. — Да что ты? То есть ты можешь спать с кем попало, а я должна хранить верность? Не смеши. Драко шагнул к ней ближе. — Я не собираюсь спать «с кем попало»! Потому что я собираюсь спать с тобой, моя жена. Она почувствовала, как кровь приливает к лицу от возмущения или от того, как уверенно он это сказал. — Сегодняшнюю проблему с подтверждением брака я решу, — продолжил он. — Но ты понимаешь, что на этом всё не закончится. Нам нужен ребёнок, дорогая. И хочешь ты того или нет, тебе придётся лечь в мою постель. Гермиона отвернулась к городу, глядя на кирпичные дома с красными крышами. — Как щедро, — произнесла она. — Неужели тебя не раздражает мысль трахаться со мной под наблюдением слуг, которые потом будут ждать от меня кровавые простыни? — Я же сказал, — он подошёл сзади, и его голос коснулся её уха. — Я решу эту проблему. Но только один раз. — Он протянул ей руку. — Мы договорились? Гермиона медленно повернулась, подняла окровавленную свадебным обрядом ладонь и вложила её в его. Драко закрыл её пальцы в своей руке, словно запечатывал сделку, от которой им обоим уже было не уйти. Драко обошёл машину и склонился к водительскому окну. Он что-то тихо прошептал Стиву. Тот кивнул, сразу вышел из машины, обошёл её сзади и открыл багажник. В руках Стива была маленькая прямоугольная коробка — чемоданчик. Драко забрал его у водителя и подошёл ближе, поставив чемоданчик на каменные перила смотровой площадки. Металл глухо стукнул по камню. Тёплый ветер трепал её чёрную фату, клочья ткани цеплялись за холодную ограду, будто пытались удержать её здесь. — Подойди, — спокойно сказал Драко. Она сделала шаг, чтобы не упасть в обморок от собственной злости. Он раскрыл чемоданчик, достал флакон и стерильный бинт. — Дай руку, — мягко и непривычно для него самого промолвил он. Гермиона протянула правую руку, перевернув ладонью вверх. Кровь уже подсыхала. — Сейчас будет немного щипать, — предупредил он. Холодная перекись коснулась кожи. Она вздрогнула. Пена вспухла на разрезе. Драко аккуратно стряхнул лишнее, потом пропитал марлю и лёгким движением обвил её ладонь белоснежным бинтом. Его пальцы касались её кожи осторожно и нежно — слишком нежно для человека, которого она ненавидела. Какой-то другой девушке такой жест показался бы трогательным. Привлекательным. Заботливым. Но не ей. Не от него. Не сегодня. — Спасибо, — холодно произнесла она и тут же отвернулась. Они вернулись на свадьбу так, будто ничего и не произошло. Ведущий, расплывшись в профессиональной улыбке, громогласно поприветствовал молодых, гости подняли бокалы, кто-то даже вяло захлопал. Гермиона села за выделенный им стол, сделала несколько вежливых глотков шампанского, попробовала рыбу и приняла окончательное решение: держаться от Драко как можно дальше. Холодная дистанция — её единственная защита. Игнорирование — единственная форма свободы, которая у неё ещё осталась. Ведущий раз за разом пытался смешать два лагеря гостей с разных сторон зала, но не выходило. Разделение чувствовалось так ясно, будто его можно было потрогать руками. Рон успел вмазать одному из гостей Драко. Её муж, в свою очередь, всё время бесил и пытался задеть всякой ерундой Нотта. Почему он к нему прицепился — для Гермионы это была большая загадка. Гермиона танцевала с Джинни, Гарри и своими приближёнными, иногда курила снаружи на каменной лестнице ресторана и переговаривалась шёпотом о делах. Потом решала вопросы с иностранными партнёрами. И каждый раз, когда Драко подходил, желая присоединиться к разговору, иностранцы вежливо закрывали дверь перед ним. Всё было терпимо, до тех пор, пока не объявили их первый танец. Имя «молодые» прозвучало слишком громко. Музыка — слишком торжественно. Пары расступились, образуя круг, а в центре его стоял Драко. Гермиона почувствовала, как всё внутри неё протестует. Гермиона медленно поставила бокал на стол. Пальцы предательски дрожали, и тонкое стекло жалобно звякнуло о дерево. Мир вокруг внезапно стал вязким, словно она пыталась двигаться сквозь толщу воды. «Иди», — приказала она себе, подавляя желание сорваться с места и бежать к обрыву. Весёлая музыка сменилась на пианино: I hate you, I love you, I hate that I love you... Драко встретил её взгляд с привычным холодом. Ни тени улыбки, ни проблеска тепла. Он смотрел на неё так, будто она была лишь неизбежной частью интерьера его новой жизни. Он протянул руку — этот жест был безупречно учтивым, отточенным годами воспитания, но абсолютно пустым. Гермиона положила свою ладонь на его, едва сдерживая дрожь от этого соприкосновения. Музыка ворвалась в её сознание, вторя каждому удару сердца. Don't want to, but I can't put Nobody else above you... Драко повел её в танце уверенно, но отстраненно. Он двигался так, словно она была не женщиной из плоти и крови, а сложной формальностью, которую нужно довести до конца. Гермиона же воспринимала каждое движение как физическое принуждение. Его рука на её талии ощущалась как клеймо власти. Каждый его шаг вперёд — как посягательство на её территорию. Каждое случайное сближение — как удар ледяной волной. All alone I watch you watch her, Like she’s the only girl you’ve ever seen. You don’t care, you never did... Она кружилась в его руках, и чёрная фата взмывала в воздух, обвиваясь вокруг его ног. С каждым оборотом ей казалось, что невидимая цепь, связывающая их, затягивается всё туже, впиваясь в самую душу. Гермиона подняла глаза и на мгновение увидела в серой глубине его зрачков странный отблеск — не то гнев, не то невысказанную тоску. Она ненавидела его за то, что он разрушил её мир. Она ненавидела его за то, что его близость вызывала у неё это предательское, болезненное напряжение. You miss the memories, not the person. It’s constant; tell me, is it lurking? Танец продолжался под прицелом сотен камер, а в голове Гермионы звучали последние строчки: она ненавидела его так сильно, что это чувство уже невозможно было отличить от любви. Танец закончился удивительно быстро, словно сама судьба пожалела Гермиону и поспешила разорвать неловкое прикосновение, не успевшее ни согреть, ни охладить, оставив лишь пустоту между ними. Как только музыка смолкла и она оказалась свободна, празднование вновь захватило зал своим шумным весельем. Но Гермиона, ощущая тяжесть недосказанности и усталость от внимательных взглядов, предпочла скрыться на свежем воздухе. Гермиона выскользнула во двор под благовидным предлогом перекура. Она долго бродила по тёмным, окутанным тенью закоулкам заведения вместе с уже изрядно подвыпившим Гарри. В этом не было жажды разговора — лишь отчаянная, физическая попытка как можно дольше не возвращаться в зал, где каждый взгляд и каждая вспышка камеры напоминали ей о том, чего она не желала принимать. Они делили на двоих бутылку виски, и обжигающий напиток вместе с хмельной лёгкостью на время вытеснил ледяное оцепенение этого вечера. Когда они, уже порядком захмелевшие, шагали обратно к освещённой площадке, из темноты им навстречу выплыла Джинни. Она несла почти полную бутылку виски, словно знамя небольшой, но верной армии повстанцев. Их троица, недолго сопротивляясь искушению, в итоге довела себя до того благословенного состояния, когда реальность окончательно утрачивает свои острые углы. Решение созрело само собой: Гермиону отправили домой гораздо раньше положенного срока. Официально это называли «соображениями приличия», хотя всем присутствующим было предельно ясно, что приличия в этот вечер давно капитулировали перед человеческой усталостью и простым желанием забыться. Её, едва держащуюся на ногах, выпроводили к машине. Чёрная фата теперь сидела на ней криво, а букет белых роз остался где-то на скамье в саду, забытый и ненужный.