Часть 49 Металл и Прах

Победа обернулась пеплом на языке. Не сладким пеплом триумфа, а горьким, едким, как отрава. Мы остались одни. Орден Светоносцев отступил, но не исчез. Они оцепили границы бывшего бароната, превратив его в карантинную зону, «Очаг Скверны». Для внешнего мира мы перестали существовать. Мы были прокажёнными, которых слишком опасно уничтожать, но и терпеть которых нельзя. А внутри нашего нового, уродливого мира... царила тишина. Тишина после битвы, которая была громче любого сражения. Я стоял на том самом месте, где когда-то были ворота Форпоста Скала. Теперь здесь зияла дыра, которую мы залатали сплавом осколков, костей и воли. Стена пульсировала тусклым светом, словно больной организм. От неё пахло озоном и гниющими яблоками. «Победители», – мысленно усмехнулся я. Мы победили всех, чтобы стать пленниками в руинах собственного творения. Мои дни стали однообразными, как стук капель по ржавому металлу. Утро – обход периметра. Оценка урона, который наши же «улучшения» наносили крепости. День – попытки наладить хоть какое-то подобие жизни для трёхсот с лишним мутантов, которые смотрели на меня с немым ожиданием, смешанным со страхом. Вечер – бессонница в моей каморке, где я слушал, как стена за окном напевает свои похоронные гимны. Команда... команда была рядом. Но пропасть между нами росла с каждым днём. Лира пыталась быть голосом разума и человечности. Она организовывала быт, ухаживала за самыми слабыми, пыталась вернуть хоть крупицу того мира, из которого мы пришли. – Кайден, люди боятся. Им нужна не только еда и защита. Им нужна надежда. Хотя бы её видимость. Я смотрел на неё, не видя. Видел только статистику: запасы зерна, износ стен, коэффициент мутаций среди новорождённых. – Надежда – это роскошь, которую мы не можем себе позволить, – отвечал я, голос мой был плоским, лишённым тембра. – Они должны бояться. Страх – единственный рабочий мотиватор. Он не позволяет расслабиться. Она отступала, и в её глазах я читал непонимание и боль. Мне было всё равно. Её «человечность» казалась мне слабостью, балластом, который рано или поздно потопит нас всех. Яник погрузился в свои схемы и расчёты. Он пытался создать саморегулирующуюся экосистему, замкнутый цикл, который избавил бы нас от зависимости от мёртвых земель. Его лаборатория была завалена чертежами гибридных существ, способных перерабатывать отходы в пищу. Он пришёл ко мне с сияющими глазами. – Кайден, я почти нашёл решение! Биореактор на основе мицелия и модифицированных червей... Я прервал его, не глядя на чертежи. – Сколько ресурсов нужно для запуска? Сколько времени? Какой процент выживаемости подопытных? Яник замолкал, сияние в его глазах гасло. – Я... не просчитал до конца. – Тогда это не решение. Это гипотеза. Не трать моё время. Я видел, как он сжимал свои записи. Видел, как гаснет его энтузиазм, сменяясь обидой. Когда-то его непрактичность раздражала меня. Теперь она вызывала лишь холодное раздражение. Мир не прощал ошибок. И я перестал их прощать. Элион... с Элионом было сложнее. Его мутации пошли вглубь. Он всё больше сливался с той биомагией, которую создавал. Его кожа местами покрылась подобием коры, а глаза светились мягким зелёным светом в темноте. Он понимал меня лучше других. Он тоже видел мир как систему, которую нужно поддерживать любой ценой. Но его методы становились всё более... радикальными. Однажды мы нашли его в лазарете. Он стоял над солдатом, у которого из спины выросла вторая пара рук. Элион водил руками над его телом, а те лишние конечности медленно, с хрустом, втягивались обратно в плоть. – Они не понимают, Кайден, – сказал он, не оборачиваясь. Его голос был похож на шелест листьев. – Они видят уродство. А я вижу... неоптимизированную структуру. Её можно улучшить. Сделать эффективнее. Я смотрел на это, и во рту у меня было сухо. Это было уже не лечение. Это был инженерный подход к живой плоти. И самое ужасное, что я не видел в этом ничего плохого. Это было логично. Эффективно. – Делай что должен, – сказал я и вышел. Я замыкался в себе. Разговоры казались мне бессмысленной тратой энергии. Объяснять свои решения – роскошью. Я издавал приказы. Ждал reports. Анализировал цифры. Мир свелся к входным данным и результатам. Даже свои собственные «апгрейды» я проводил теперь в полном одиночестве. Ритуалы по укреплению тела, по ускорению мышления. Я больше не делился находками с командой. Зачем? Они не смогли бы понять той холодной, металлической ясности, которая наполняла мой разум. Той боли, которая сопровождала каждое улучшение. Я принимал её как данность. Плату за мощность. Однажды ночью я вышел на самую высокую точку крепости – на ту самую поющую стену. Внизу, в потёмках, копошилась жизнь нашего уродливого мирка. Слышался смех – Лира пыталась устроить нечто вроде праздника, раздавая тыквы, которые теперь не кричали, а мелодично гудели. Яник показывал группе детей, как заставить камень светиться. Элион, как древний друид, беседовал с проросшими сквозь камень грибами. Они строили своё маленькое, хрупкое сообщество. Без меня. И я понял, что я здесь чужой. Я был архитектором их ада, но не мог быть частью их попыток выжить в нём. Моя задача была – обеспечить выживание. Любой ценой. А их – жить. Ко мне подошёл Годрик. Старый капитан сильно сдал. Одна из мутаций дала ему способность видеть в темноте, но отняла цветное зрение. Он смотрел на мир в оттенках серого. – Они пытаются, – хрипло сказал он, кивая вниз. – Как умеют. – Попытки бессмысленны, если они не ведут к результату, – ответил я, не глядя на него. – Результат... – Годрик горько усмехнулся. – Мы живы. Пока. Разве этого мало? – Нет, – мой голос прозвучал как удар стали. – Быть живым – это не результат. Это состояние. Результат – это когда ты не просто жив, а силён. Настолько, чтобы тебя боялись. Чтобы никто и никогда не смог снова запереть тебя в клетке. Ни Лорд Тьмы, ни Орден, ни... – я запнулся, – ...ни собственные слабости. Я спустился со стены и ушёл в свою лабораторию – бывшую кузницу, которую я превратил в святилище одиноких расчётов. Я не нуждался в их надежде. В их попытках быть людьми. Мне нужна была сила. Абсолютная, безжалостная, лишённая сомнений. И я был готов заплатить за неё последнее, что у меня оставалось. Свою собственную, уже такую призрачную, человечность. В ту ночь я начал новый ритуал. Не для улучшения тела. Для окончательного подавления в себе всего, что мешало холодной логике. Я шёл по пути, с которого не было возврата. И я шёл по нему в полном одиночестве.