Глава 3: Последний долг

Такаши Сайто, известный публике как герой Эйзер, стоял у панорамного окна своего кабинета в штаб-квартире Геройского комитета Йокогамы. Вид на ночной город, сверкающий, как рассыпанное ожерелье, не вызывал в нем ни гордости, ни умиротворения. Он видел лишь сеть улиц, где могли прятаться призраки. Один, особо навязчивый призрак, с русыми волосами и глазами, слишком взрослыми для девочки семнадцати лет. Прошлое никогда не умирает. Оно просто ждет удобного момента, чтобы выползти из могилы. Его коммуникатор вибрировал. Голос его «помощника», человека в штатском, работающего в теневом подразделении ГерКома, был безэмоциональным. — След чист. Ни Фукуда, ни Танака не дали никаких полезных показаний. Они боятся ее больше, чем системы. Их не сломить стандартными методами. Сайто не ответил. Он наблюдал, как внизу по набережной проезжает патрульная машина с мигалкой. Театр для толпы. — И отец? — спросил он наконец, его голос был низким и ровным, как шум города за стеклом. — Кенджи Мори? Деградирует предсказуемо. Почти не выходит из дома. Никаких контактов, кроме походов в ближайший ларек за выпивкой. Слежка ничего не дала. — Ошибаетесь, — мягко парировал Сайто. — Он — единственный контакт. Слабое звено. Она может не прийти к нему, но она наблюдает. Всегда. Она дочь Химари. Она унаследовала ее дотошность. Он положил трубку, не попрощавшись. Мысль о Химари Мори, ее холодной ярости и несгибаемой воле, до сих пор вызывала у него едва заметную дрожь — не страха, а глубочайшего раздражения. Она и ее муж, со своей фанатичной верой в «беспричудный идеал», были ошибкой. Ошибкой, которую он был вынужден исправить той ночью. Он не сбегал. Он отступил, чтобы сохранить себя для более важных битв. Логично. Рационально. Но они не поняли. А та девочка… она запомнила. Теперь эта ошибка эволюционировала в угрозу. Линчеватель, который копался в грязи города и, рано или поздно, мог наткнуться на кости, которые Сайто так тщательно закопал. Он больше не мог полагаться на подчиненных. Они были грубым инструментом. Охоту на призраков нужно вести тоньше. На следующий вечер Такаши Сайто, в простом темном костюме, без опознавательных знаков, подъехал к убогой многоэтажке, где доживал свой век Кенджи Мори. Запах затхлости, вареной капусты и отчаяния витал в подъезде. Эйзер шел по этому смраду с бесстрастным лицом, его полированные туфли мягко ступали по грязному линолеуму. Он постучал в дверь. Негромко, но настойчиво. Через некоторое время дверь приоткрылась на цепочку. В щелке возникло осунувшееся, небритое лицо Кенджи. Глаза были мутными, но в них, увидев гостя, мелькнула бездонная, знакомая усталость. — Уходи, Сайто, — прохрипел он. — Нам нужно поговорить, старый друг, — голос Такаши был спокоен, но в нем чувствовалась стальная упругость. — О твоей дочери. Пока не стало слишком поздно. Он не пытался вломиться силой. Он просто ждал. Давление было эффективнее грубой силы. Секунда, другая, и цепочка с легким дребезжанием упала. Комната была такой же унылой, как и подъезд. Пустые бутылки, пепельница, переполненная окурками, и вездесущая пыль. Сайто вошел, бегло осмотрелся с легкой гримасой брезгливости, но тут же скрыл ее. — Она в беде, Кенджи, — начал он, стоя посреди комнаты, даже не присев. — Играет в опасные игры. Вмешивается в дела, которые ее не касаются. — Ее дела меня не интересуют, — Мори отвернулся, наливая себе в стакан какую-то мутную жидкость. Рука дрожала. — Она для меня мертва. Как и Химари. — Ошибаешься. Она очень даже жива. И ее деятельность привлекает внимание. Не только мое. Если ее найдут другие с ней не станут церемониться. В отличие от меня. Кенджи горько усмехнулся. — И ты пришел ее спасти? Какая трогательная забота от человека, который сбежал с поля боя, обрекая ее мать на смерть. Сайто не дрогнул. Этот упрек он слышал в своей голове тысячи раз. — Я принял тактическое решение. Твоя жена была слишком упряма, чтобы отступить. Ее смерть — на ее совести. Сейчас речь о девочке. Я могу ее защитить. Убрать из поля зрения. Но для этого мне нужно с ней поговорить. — Я не знаю, где она. — Но она знает, где ты, — Сайто сделал шаг вперед. Его тень накрыла Кенджи. — И она наблюдает. Передай ей. Скажи, что я хочу встретиться. Тихо. Без лишних глаз. Ради ее же блага. Он положил на заляпанный стол простой, чистый коммуникатор. — Включи его. Она найдет способ связаться. Это ее последний шанс на нормальную жизнь. Или… — Он не договорил, но в воздухе повисла невысказанная угроза. Такаши развернулся и вышел, оставив пьяницу наедине с его демонами и новым, смертельно опасным выбором. Эйзер не оглядывался. Он сделал свой ход. Теперь призрак должен был откликнуться. А когда призраки выходят из тени, их становится гораздо проще уничтожить. Дверь закрылась, и комната снова поглотила его. Но тишина, что была до визита Сайто, теперь была иной. Она была тяжелой, звенящей, наполненной эхом его последних слов. «Передай ей. Это ее последний шанс…» Кенджи не двигался. Он стоял, уставившись на коммуникатор, лежащий на столе, как на ядовитую змею. Простой, черный, безликий. Ворота в прошлое, которое он пытался утопить в виски. Он медленно, как в замедленной съемке, опустился на стул. Рука сама потянулась к бутылке, но он замер. Спиртное больше не приносило забвения, лишь обостряло чувство вины, делая его острым, как осколок стекла. «Слишком много лишних движений, Акира! Ты должна предвидеть! Должна рассчитывать!» — это был его собственный голос, каким он был раньше. Голос героя, тренера, отца-тирана. Голос, который сломал его дочь и в итоге сломал его самого. Он посмотрел на свои руки — некогда сильные, способные по малейшим вибрациям определять слабые точки в самой прочной стали. Теперь они тряслись. Они ничего не чувствовали, кроме холода стеклянного горлышка. Химари. Ее образ всегда был четким, высеченным из льда и стали. Она никогда не сомневалась. Ни в себе, ни в их методе. Ни в том, что их дочь должна стать оружием. «Нашим наследием, Кенджи!» — говорила она, и ее глаза горели фанатичным огнем. А он поддакивал. Он видел, как сгибается под давлением их ребенок, но верил в их общую цель. Вера оказалась миражом. Сталь — хрупкой. Тот роковой вызов. Они были уверены, что справятся. Но противник оказался сильнее, а подкрепление, на которое они рассчитывали — герой Сайто — просто исчез. Кенджи до сих пор видел его спину, растворяющуюся в дыму. Предательство. А потом — хаос. Крики Химари, прикрывающей его и Акиру. Грохот. Тишина. И ее последний взгляд, полный не ярости, а разочарования. Разочарования в нем. В системе. Во всем. Он остался с девочкой на руках. С девочкой, которая не плакала. Которая смотрела на него пустыми глазами, в которых не осталось ничего детского. Он пытался сначала. Пытался быть отцом. Но каждый ее взгляд был укором. Каждое ее движение, отточенное до автоматизма, напоминало о Химари. О его провале. Он не смог защитить любимую жену. Не смог быть героем. Что он мог дать дочери? Алкоголь стал логичным выходом. Он притуплял боль, растворял образы. Превращал его из Кенджи Мори, героя-неудачника, в обыкновенного пьяницу. Так было проще. А Акира ушла. Сначала в себя, потом — на улицу. И он позволил ей. Это было самой большой его ошибкой. Он знал, что она сильна. Знает, что она выживет. Но он также знал, во что это ее превратит. И предпочел не видеть. И вот результат. Его дочь — линчеватель, за которым охотится призрак его прошлого. Сайто был прав в одном — она наблюдала. Кенджи чувствовал это кожей. Иногда, просыпаясь среди ночи, ему казалось, что он слышит на лестничной клетке ее бесшумные шаги. Она проверяла его. И, видя его убогое состояние, раз за разом убеждалась в его ничтожестве. Его взгляд снова упал на коммуникатор. Что ему делать? Предупреждение Сайто было не пустой угрозой. Этот человек очищал поле. И Акира была для него последним незакрытым гештальтом, живым укором. Предупредить ее? Ради чего? Чтобы она сбежала? Она и так призрак. Или… чтобы она пришла? Чтобы он, наконец, увидел ее? Извинился? Сказал то, что должен был сказать годы назад? Горькая усмешка вырвалась у него. Какие могут быть слова? Он сломан. Она — стала тем, чему они ее учили: безжалостным, эффективным механизмом. Механизмом не для спасения, а для возмездия. Он взял бутылку и налил дешевый виски в стакан. Рука дрожала сильнее обычного. Жидкость расплескалась по столу. Залпом выпил. Горечь заполнила рот, но не принесла облегчения, лишь подчеркнула горечь реальности. Он не будет звонить. Не будет передавать ничего. Он не имел на это права. Он лишился его, когда впервые предпочел бутылку объятиям своей дочери. Кенджи Мори опустил голову на залитый алкоголем стол. Коммуникатор лежал в сантиметре от его лица, немой свидетель его окончательной капитуляции. Он проиграл все битвы. И эту, последнюю — битву за собственную душу — он не смел отдать без боя.

***

Воздух в гостиной был спертым и густым, пахнущим перегаром, пылью и годами молчаливой боли. Акира вошла бесшумно, но ее отец не спал. Он сидел за столом, его голова лежала в луже расплесканного алкоголя, а пальцы судорожно впивались в столешницу, будто он пытался удержаться от падения. Услышав ее, он медленно поднял голову. Его глаза, обычно мутные и пустые, сейчас были полны странной, пронзительной ясности. — Я ждал тебя, — его голос был хриплым, но слова выговаривал четко, без привычной пьяной растяжки. — Боялся, что не дождусь. Акира молча подошла, ее взгляд скользнул по его мокрым от спиртного волосам, по дрожащим рукам. Она не сказала ни слова, просто положила свою ладонь ему на голову. — Тебе нужно умыться, — произнесла она, и в ее голосе прозвучала усталая повинность. Он позволил ей поднять себя и повести в ванную. Она посадила его на край ванны и включила ледяную воду. Когда струя ударила ему в затылок, он содрогнулся, но не застонал. Лишь сжал кулаки на коленях. — Я пытался стереть это все, — вдруг заговорил он, глядя в потрескавшуюся кафельную стену, пока она втирала в его волосы дешевое мыло. — Спиртом. Забыть. Твой взгляд… пустой, как у нее в тот последний миг. Он преследовал меня каждую ночь. Акира не отвечала, ее пальцы методично работали, смывая с его волос липкий налет месяцев и лет забвения. — Она смотрела на меня, Акира, — его голос сорвался в шепот, полный давней, незаживающей боли. — И в ее глазах не было страха. Было разочарование. Разочарование во мне… в том, кого она считала своей каменной стеной. Я оказался лишь песком, чёрт возьми! Он резко обернулся, его мокрая, холодная рука с силой сжала ее запястье. В его глазах горел странный огонь — смесь ужаса, стыда и внезапной, отчаянной трезвости. — Слушай меня. Внимательно. Ты должна уехать. Сегодня. Сейчас. Пока не стало слишком поздно. — Ты пьян, — отрезала она, пытаясь высвободить руку, но его хватка была железной. — Я трезв настолько, насколько не был годами! — он рванулся на ноги, пошатнулся, но удержался, опираясь руками о раковину. Его отражение в замыленном зеркале было искажено гримасой отчаяния. — Пьянство — это малодушие. А то, что я скажу сейчас, требует трезвой памяти и всей моей муки. Эйзер был здесь. Он повел ее обратно в комнату, его шаги были решительными. Он отодвинул комод и достал старый, истрёпанный кошелек. — Он пришел не как герой. Он пришел как палач, проверяющий капкан, — Кенджи сунул ей в руку все содержимое кошелька — жалкую пачку смятых банкнот. — Он ищет тебя. Далеко не для ареста. Мы с тобой — последние живые свидетели того случая. Акира замерла, сжимая в ладони деньги. Мир сузился до хриплого шепота отца и давящей тишины квартиры. — Почему он? Почему именно сейчас? — спросила она, и ее собственный голос показался ей чужим. — Потому что я позволил этому миру сломать нас обоих! — он кричал, и в его крике слышалось крушение всех устоев. — Потому что я, твой отец, вместо того чтобы стать твоим щитом, спрятался в бутылке и оставил тебя одну сражаться в этом мире! Я смотрел, как ты становишься жесткой, холодной… как становишься ее подобием, и делал вид, что не понимаю, чьих это рук дело. Моих! Моих, Акира! Он отвернулся, его плечи содрогнулись. Когда он заговорил снова, это был сокрушенный, надломленный шепот: — Прости меня. Прости за все. За каждую ночь, когда ты возвращалась в этот дом, вместо «жива ли ты» я спрашивал, почему ты не стала героем. Акира стояла, не в силах пошевелиться. Все ее барьеры, все бронеплиты цинизма дали трещину. Она видела перед собой не несчастного пьяницу, а сломленного родного человека, наконец-то осознавшего масштаб своего падения. Она медленно, почти нерешительно, подошла и обняла его. Обняла строго, по-взрослому, ее руки легли на его костлявую, согбенную спину. Он застыл на мгновение, а потом обхватил ее, прижал к себе с силой, которую, казалось, копил годами, и разрыдался. Тихими, удушающими, по-мужски горькими рыданиями. Она стояла, чувствуя, как его слезы просачиваются сквозь ткань ее куртки, и впервые за много лет не чувствовала к нему презрения. Только бесконечную, вселенскую грусть. И в этот самый миг, когда в комнате повисла хрупкая, невыносимая тишина, на столе запищал черный коммуникатор. Звук был пронзительным, как сигнал тревоги. Акира отпрянула, как ошпаренная. Ее глаза, еще секунду назад смягченные, стали острыми и ледяными. — Прослушка, — выдохнула она, срываясь с места. Взгляд вычислил расстояние до комнаты, до рюкзака, до выхода. — У нас меньше пяти минут. Она рванула на кухню, выхватила из-под раковины большой, прочный пакет. Затем — в свою комнату. Действия были резкими, лихорадочными, но без паники. Она сгребла со стола в пакет блокноты с шифрами, сложенные в стопку карты, пачку фотографий. С полки смахнула несколько маленьких, самодельных устройств — глушилки, маячки. Со стула — свой основной ноутбук. Пистолет и нож, лежавшие на виду, она швырнула на дно пакета, чтобы не гремели, а сверху накрыла все это скомканным пледом, создавая видимость бесформенного тряпья. — Откуда у тебя… все это? — прошептал Кенджи, застыв в дверном проеме. Он наблюдал за каждым её действием, за арсеналом информации и технологий, сваленных в кучу, как на свидетельство жизни абсолютно чужого, опасного человека. Его дочери. — Эти штуки… схемы… Акира, наклоняясь, чтобы подхватить с пола пачку денег из-под половицы, на секунду замерла. Она не посмотрела на него. — Ты думал, я все эти годы просто шлялась по подвалам? — ее голос прозвучал сдавленно, пока она закручивала ручки пакета в тугой узел. — Мне нужно было видеть. Слышать. Знать. Чтобы выжить в мире, который вы мне оставили. Она распрямилась, закинула тяжелый пакет на плечо. А камуфляжный рюкзак, собранный несколько часами ранее, кинула отцу. В ее взгляде не было ни страха, ни сомнений. Была лишь голая, отточенная необходимость. Писк коммуникатора нарастал, превращаясь в неумолимый, пронзительный вой. Время истекло. — Пошли! — Акира рванула к выходу. Кенджи, ошарашенный, последовал за ней, его тело налилось свинцовой тяжестью похмелья и страха. Они выскочили на сырую, предрассветную улицу. Воздух был холодным и густым. Акира метнула взгляд по двору, ее глаза зацепились за старенький седан соседа. — За руль! — бросила она отцу, подбегая к машине и доставая из кармана отмычку. — Я? Мне же нельзя, — он растерянно посмотрел на свои дрожащие руки. — Пятью минутами ранее убеждал, что трезв как стеклышко! — ее голос прозвучал с ледяной яростью, пока она проворно работала у замка. — Хоть раз сделай как я прошу! Веди! Дверь щелкнула. Но когда Кенджи потянулся к рулю, его пальцы не слушались. Он сглотнул, пытаясь выдавить из себя: «Я не могу… Я не в состоянии…» — Господи, отойди! — рывком отстранила его Акира, запрыгивая на водительское место. Она рванула панель под рулем, оголив провода. — Сиди и не мешай! — Дочь… это же угон… — его голос был слабым, полным растерянности и старых, укоренившихся принципов. — Номата-сан заядлый коррупционер — она замкнула провода. Двигатель взревел, застучал, но завелся. — Не убудет с него. Она включила передачу, и машина рванула с места, едва не задев соседний забор. Кенджи вжался в сиденье, глядя на ее профиль. В полумгле рассвета она выглядела незнакомкой — сосредоточенной, безжалостной, с глазами, в которых горел огонь, которого он не видел с момента гибели Химари. — Где ты научилась такому? — прошептал он. Она бросила на него короткий взгляд, но промолчала. Очевидно, вопрос был риторическим. Машина мчалась по спящим районам, оставляя позади дом, который перестал быть убежищем. В разбитом боковом зеркале Акира видела, как ее отец, наконец, закрыл лицо руками. Не от стыда. От осознания. Что его маленькая девочка давно умерла. А вместо нее остался этот хладнокровный, идеально отточенный механизм, который так старательно взращивала Химари. И теперь ему оставалось лишь молиться, чтобы этот механизм не сломался, везя их обоих в неизвестность. Машина, все еще пахнущая гарью от короткого замыкания, резко затормозила у заброшенного железнодорожного полустанка. Ранний туман клубился над путями, скрывая концы платформы. Акира выключила двигатель, и в наступившей тишине было слышно только ее учащенное дыхание и хриплый посвист ветра в щелях дверей. — Быстро, — бросила она, хватая свои пожитки с заднего сидения. — Дальше пешком, через пути. Собьем со следа. Она сделала несколько шагов, но, не услышав шагов отца, обернулась. Кенджи все еще стоял у капота, руки сжались в кулаки, собирая остатки его решительности. Его лицо в сером свете зари было невозмутимым и твердым. — Что ты стоишь? — в ее голосе впервые зазвучала тревога. — Я не поеду, — тихо сказал он. Акира замерла, не понимая. — Что? — ее голос сорвался. — Он тебя убьёт! Сайто был прямолинеен как никогда! — Именно поэтому, — его фигура казалась хрупкой на фоне ржавых вагонов. — Если мы исчезнем вдвоем, он пойдет по следу серьёзно. Будет обыскивать каждый поезд, ворошить каждый угол. А если я останусь… Я — отвлекающий маневр. Живая приманка. Я буду его единственной зацепкой, пока ты не скроешься. — Это безумие! — она подошла к нему вплотную, ее глаза сверкали. — Я не позволю тебе… — Я хочу быть твоей каменной стеной, Акира! — отчаянно зашипел он, сократив расстояние в один шаг. — Пожалуйста, позволь хоть так показать свою неумелую отцовскую любовь. Кенджи взял ее за плечи, и его пальцы не дрожали. На губах расплылась кривая, но такая тёплая и искренняя улыбка. — Беги. И обязательно выживи, — он оставил почти невесомый поцелуй на лбу своей дочери, — Ради той маленькой девочки, которой я не смог помочь. Акира смотрела на него, и все ее аргументы, вся ее холодная логика рассыпались в прах перед этим простым, самоубийственным решением. В его глазах она видела отнюдь не малодушие, как привыкла, а ясность, заботу и тревогу Она не стала больше спорить. Просто кивнула, сжав губы так, что они побелели. — Не помри тут, старик, — прошептала она, и это прозвучало как клятва. Потом она резко обернулась и побежала к подошедшему грузовому составу, уже не оглядываясь. Она вскочила на подножку одного из вагонов, ее фигура слилась с металлом в призрачном утреннем тумане. Кенджи стоял и смотрел, как поезд набирает ход. И тут, в последнем вагоне, в крошечном окошке, он увидел ее лицо. Всего на мгновение. Она смотрела на него, и по ее грязной щеке, освещенной косым лучом солнца, скатилась одна-единственная, одинокая слеза. И тогда его сердце сжалось от боли и горького счастья. В ней, глубоко внутри, все еще жила его дочь. Способная плакать. И в этот миг он понял, что это прощание стоило всех лет стыда и раскаяния. Он смог помочь ей. В последний раз. Когда поезд скрылся из виду, он тяжело вздохнул и сел за руль угнанной машины. Он вернулся в свой район, поставил автомобиль на то же место, аккуратно, вровень с бордюром. Потом нашел в бардачке изоленту и кусок провода, и кое-как, дрожащими пальцами заизолировал оголенные концы, спрятав их обратно под панель. Немое, жалкое, но единственное возможное для него извинение соседу. Воздух в квартире был мертвым и спертым, но теперь в нем висело нечто новое — тяжелый, дорогой парфюм с примесью холодного пота и ярости. Такаши Сайто стоял посреди гостиной, спиной к двери. Он не обернулся, когда Кенджи вошел. Он смотрел на пустое место на столе, где еще недавно лежал тот самый коммуникатор. — Где. — его голос был не громким, а низким, густым, как смола. — Где она, Мори? Кенджи закрыл за собой дверь. Внутри него все сжалось в ледяной ком, но на лице он не подал вида. Он медленно прошел к своему креслу и опустился в него, глядя на спину незваного гостя. — Сбежала, — просто сказал он. Сайто резко развернулся. Его лицо, обычно бесстрастное, сейчас было искажено молчаливой яростью. Глаза, узкие и пронзительные, горели холодным огнем. Он не кричал. Его голос стал шепотом, от которого по коже бежали мурашки. — Ты думаешь, это игра? — он сделал шаг вперед. Пол под ним словно дрогнул. — Ты, жалкое подобие героя, решил переиграть меня? Он резким движением руки смахнул со стола пустые бутылки. Они с грохотом покатились по полу, одна разбилась о ножку стула, разбрызгивая осколки. — Я дал тебе шанс! Шанс сохранить ей жизнь! А ты… ты решил бросить мне вызов? Где она?! Он наклонился над Кенджи, впиваясь в него взглядом. От него исходила такая плотная аура угрозы, что воздух казался густым и трудным для дыхания. — Я не знаю, — ответил мужчина, и его собственный голос прозвучал на удивление ровно. Он смотрел на осколки стекла на полу, на бледное, искаженное злобой лицо Сайто, и чувствовал странное спокойствие. Он свой долг выполнил. — И даже если бы знал, не сказал. Сайто замер. Тишина в комнате стала звенящей, напряженной до предела, как струна перед разрывом. Уголки его губ медленно поползли вверх, складываясь в улыбку, лишенную всякой теплоты. Это было страшнее любой гримасы ярости. — Ошибаешься, друг, — прошипел он. — Ты заговоришь. Ты будешь умолять меня выслушать тебя. Потому что я не буду ломать тебя. Я сломаю все, что у тебя осталось. Он выпрямился, его взгляд скользнул по фотографии Химари на комоде. — Начиная с ее памяти. Сайто сделал еще один шаг, его тень накрыла Кенджи с головой… Сайто медленно провел рукой в белой перчатке по пыльной поверхности комода, остановившись у единственной стоявшей там фотографии в рамке. На снимке — Химари Мори в полном геройском облачении, ее взгляд был устремлен вдаль, твердый и непоколебимый. Он взял фотографию в руки, внимательно рассмотрел. — Герой Цуметай. Гордая. Сильная. Непобедимая. Такой ее запомнил город. Такой ты пытаешься ее помнить. — его пальцы сжали рамку. — А я могу показать миру другую историю. Официальную. Подкрепленную доказательствами. Он повернулся к Кенджи, и в его глазах вспыхнул холодный, безжалостный свет. — Я опубликую отчеты. Подписанные тобой же. О ее… нестабильности. О фанатичной одержимости «беспричудным проектом». О тактических ошибках, приведших к провалу той миссии. Я превращу ее наследие в посмешище. Ее имя станет синонимом неудачи и безумия, а не героизма. Кенджи молчал, но его пальцы впились в подлокотники кресла до побеления костяшек. — А потом, — Сайто поставил фотографию на место и сделал шаг к заваленному хламом книжному шкафу, — я примусь за твою дочь. За Акиру. Все это её баловство… оно ведь основаны на ваших с Химари наработках, не так ли? Я представлю это не как борьбу за справедливость, а как мстительный бред сломленного ребенка, одержимого маниакальными идеями своей погибшей матери. Ее объявят не линчевателем, а опасной психопаткой. И когда ее поймают… ее ждет не тюрьма, а психушка. Навсегда. Он наклонился к самому лицу Кенджи, и его шепот стал ледяным, как сталь скальпеля. — Я не трону тебя. Я оставлю тебя в живых. Чтобы ты видел, как стирается в порошок все, что ты и твоя жена когда-либо любили и создавали. Чтобы ты каждый день просыпался в мире, где от Химари осталось лишь пятно позора, а твоя дочь — сумасшедшая преступница. Твоя память умрет последней. И ты останешься один. С единственной правдой — правдой о том, что ты во всем виноват. Сайто выпрямился, с удовлетворением глядя на мертвенную бледность лица Кенджи. Он достал из кармана планшет. — Выбор за тобой, Мори. Сохрани память о них или сохрани их самих. Скажи, где она. Сейчас. Он щелкнул, и на экране планшета замигал значок готовности к передаче файлов — тех самых, что навсегда похоронят репутацию Химари. Палец замер над кнопкой «Отправить». — Решай. Кенджи смотрел на мигающий значок. Внутри него все оборвалось. Он видел не планшет, а будущее, которое рисовал Сайто. Газетные заголовки, порочащие Химари. Искаженное, безумное лицо дочери на экранах. Он медленно поднял взгляд на Сайто. И вместо ожидаемого страха или ярости, в его глазах читалось нечто иное — ледяное, бездонное понимание. — Ты ошибаешься, — голос Мори был тихим, но каждое слово падало, как камень. — Ты думаешь, что память материальна. Нечто застывшее, что можно разбить. Он медленно поднялся с кресла. Его движения были тяжелыми, но больше не дрожали. — Память Химари — не в газетных вырезках. Не в отчетах, которые ты перепишешь. Она — в каждом расчетливом движении моей дочери. В ее воле, которую ты так боишься. Ты не сможешь стереть это. Ты лишь докажешь её правоту. Что система, которой ты служишь, гнила до основания. Сайто не моргнул, но его палец замер над экраном. — А Акира… — Кенджи покачал головой, и на его губах появилась горькая, кривая улыбка. — Ты думаешь, ее сломает клеймо сумасшедшей? Ты сам сказал — она одержима. Одержимость — это броня, которую не пробить твоими бумажками. Ты сделаешь из нее мученицу. Икону для тех, кто тоже видит гниль. Ты не остановишь ее. Ты сделаешь ее сильнее. Он сделал шаг навстречу Сайто, и теперь уже герой непроизвольно отступил на полшага. — И самое главное, — Мори прошептал, глядя ему прямо в глаза, — ты ошибся во мне. Ты думал, я держусь за прошлое как за оправдание. Но я держался за него как за доказательство своей вины. А сегодня… сегодня я эту вину искупил. Я дал ей уйти. И теперь твои угрозы пусты. У меня больше нет ничего, чего я боялся бы потерять. Кроме них. А их ты не заберешь. Потому что они уже не здесь. Он выдержал его взгляд. Тишина в комнате снова стала звенящей, но теперь она была наполнена не страхом, а вызовом. Сайто медленно опустил планшет. Его лицо снова стало маской холодной бесстрастности, но глубоко в глазах, плескалась ярость дикого зверя, загнанного в угол не силой, но безразличием. — Это, — он произнес с тихим шипением, — было ошибкой. Его рука в белой перчатке метнулась вперед с неестественной, змеиной скоростью. Но целью было не сердце. Пальцы сложились в специфическую, отточенный годами прием, как бритва разрывающий мышцы горла и ломающий шейные позвонки. Кенджи даже не успел понять, что происходит. Он увидел лишь смазанное движение и почувствовал глухой, влажный хруст у себя под челюстью. Звук был коротким, приглушенным, как ломаемая сырая ветка. Он не крикнул. Не успел. Его тело мгновенно обмякло, лишившись сигналов из мозга. Глаза, еще секунду назад полные вызова, остекленели и наполнились непониманием. Он рухнул на колени, а затем грузно, лицом вниз, на пол. Мелкая судорога пробежала по его спине и затихла. Сайто стоял над ним, его дыхание было ровным. Лишь на безупречно белой перчатке проступало алое пятно, быстро расползаясь от кончиков пальцев. Он смотрел на бездыханное тело, и на его лице не было ни ярости, ни удовлетворения. Он медленно достал из внутреннего кармана плаща второй, чистый комплект перчаток. Меняя их, он бросил последний взгляд на фотографию Химари. — Теперь, — тихо произнес он, глядя на снимок, — твоя память умрет вместе с ним. А за твоей дочерью приду я. Лично. Он развернулся и вышел, оставив дверь открытой. В пустой квартире осталось лежать тело Кенджи Мори, а по полу медленно, неумолимо растекалась темная, почти черная в тусклом свете, лужа.

«Только будь счастлива и здорова»