Глава 4: Под покровом столицы

Токио встретил её оглушающим гулом жизни, которая не прекращалась ни на секунду. Гул поездов, голосов, шагов, рекламных экранов. Это был хаос иного порядка — равнодушный и вечный. Идеальная маскировка. Акира стояла у выхода со станции Шибуя, прижавшись спиной к холодной кафельной стене. Её пальцы судорожно сжимали ручку дешёвого нейлонового пакета, в котором было всё, что осталось от её жизни. Тело горело от усталости, что просачивается в душу после адреналина, когда отступает опасность и остаётся только пустота и осознание потерь. Она заставила себя дышать ровно. Мысли беспорядочно крутились в голове. «Так, я в Токио. Эйзеру потребуется больше времени, чтобы меня найти, но следует быть осторожней и не оказаться случайно опознанной по камерам, что висят в столице на каждом столбе! Оптимальнее слиться с толпой и залечь на дно. Но денег хватит лишь на неделю, даже если я буду спать в коробке из-под холодильника в подворотне. Нужен источник дохода, быстрый, неофициальный и наличный. Чёрт.» Она сдвинулась с места, сливаясь с потоком людей. Мори не смотрела по сторонам, её взгляд был опущен на тротуар, но периферийным зрением она считывала всё: лица, позы, скорость движения толпы, расположение выходов, камер, полицейских будок. Станция Шибуя — транспортный узел. Слишком шумно, слишком много глаз. Нужно уйти в жилой район. Небогатый. Со старыми домами и слабым освещением. Она свернула в переулок, где пахло жареным маслом и мокрым бетоном. Яркие вывески закусочных и баров слепили глаза. Здесь было меньше людей, но они казались более… настоящими. Усталыми офисными работниками, студентами с дешёвым пивом, одинокими стариками у ларьков с лапшой. Именно здесь, у заднего входа в круглосуточный магазин, где громоздились ящики с пустыми бутылками, силы окончательно оставили её. Ноги сами подкосились. Она сползла по грубой штукатурке стены и опустилась на холодный, влажный асфальт, прислонив голову к мусорному контейнеру. Рюкзак с инструментами и дисками со склада она прижала к животу, обхватив его руками. Дрожь, которую она сдерживала всё это время, вырвалась на свободу — мелкая, неконтролируемая, идущая из самого центра, где было пусто и очень больно. Она закрыла глаза. Перед веками снова вспыхнули образы. Лицо отца в последний миг. Его улыбка. Кривая, тёплая. Его слова: «Беги. И обязательно выживи». Она резко вдохнула, закусив губу до крови. Боль, острая и реальная, вернула её в настоящее. Не сейчас. Выжить. Потом. Только потом. — Милая, ты в порядке? Голос был женским, мягким, но настороженным. Акира не открыла глаз. Она замерла, превратившись в статую. Игнорируй. Проигнорируй, и она уйдёт. Но шаги приблизились. Остановились в метре от неё. — Ты… ты не из местных? — в голосе появились ноты беспокойства. — Могу чем-нибудь помочь? Акира медленно подняла голову. Перед ней стояла женщина. Невысокая, слегка полноватая, с круглым, добрым лицом и большими, тёмными глазами, в которых читалась искренняя тревога. На вид — лет сорок. Одета скромно, но аккуратно: просторный свитер, джинсы, потрёпанная, но чистая куртка. За спиной — объёмный рюкзак, из которого торчали два длинных багета. — Я в порядке, — выдавила Акира. Её собственный голос прозвучал хриплым, чужим. — В порядке на вид, как брошенный котёнок под дождём, — женщина присела на корточки, не нарушая дистанции, но сократив её. Её взгляд скользнул по лицу Акиры, по её потрёпанной одежде, по рюкзаку, который та прижимала к груди, как ребёнка. — Может, позвонить кому? — Нет, — коротко ответила Акира. Её мозг лихорадочно работал. Опасность? Маловероятно. Профиль не соответствует агенту. Слишком эмоциональная, открытая. Но и игнорировать нельзя. Нужно отделаться. — Меня зовут Инко, — сказала женщина, улыбнулась. Улыбка была тёплой, что-то в ней было по-детски неуклюжим и оттого невероятно искренним. — Я тут рядом живу. И… я не могу просто пройти мимо. Акира почувствовала, как что-то сжимается у неё внутри. От этих слов. От тона. От ненужного, неудобного сочувствия. Она, пытаясь встать. Ноги подкосились. Она едва удержалась, ухватившись за контейнер. Инко инстинктивно протянула руку, но не коснулась её. — Осторожно! Видишь? Ты на ногах не стоишь. Слушай… — она оглянулась, будто ища подсказку в темноте переулка. — У меня квартирка небольшая. Но там тепло. И есть чай. Ты можешь отогреться, прийти в себя. Никаких вопросов, обещаю. Просто… не сиди на улице. Акира смотрела на неё. В её голове проносились расчёты, варианты, риски. Риск довериться незнакомке. Риск оказаться в ловушке. Но был и другой риск — остаться здесь, дрожать от холода и шока, пока тело окончательно не откажется служить. Пока её не заметит не та, чьи глаза полны беспокойства, а те, чьи глаза ищут. Ей нужна была передышка. Хотя бы на час. Чтобы перегруппироваться. Чтобы заплакать там, где никто не увидит. Она медленно кивнула. Один раз. — Только на час, — прошептала она. Инко улыбнулась снова, и её лицо озарилось облегчением. — Только на час, — согласилась она мягко. — Держись за меня, если сложно идти. Она встала и протянула руку, не настаивая. Акира, после мгновения колебания, оперлась на её предплечье. Прикосновение было тёплым, твёрдым, человеческим. Она позволила вести себя по тёмным, запутанным улочкам вглубь спального района, где окна светились жёлтыми квадратами, а из открытых форточек доносились звуки телевизоров и запахи ужина. Она шла молча, вся её энергия уходила на то, чтобы держаться на ногах и не отпускать пакет. Инко тоже молчала, лишь изредка направляя её: «Осторожно, здесь лужа», «Ещё немного». Квартира оказалась на первом этаже старого, но ухоженного дома. Маленькая двушка в приятных бежевых тонах. Пахло масляной краской, скипидаром и… печеньем. На крохотной кухоньке горела лампочка под зелёным абажуром. — Садись, куда удобно, — сказала Инко, скидывая рюкзак. — Я поставлю чайник. Акира опустилась на невысокий табурет у стены, поставив пакет между ног. Её взгляд скользнул по комнате. Никаких признаков угрозы. На стене — детские рисунки в рамочках и семейные фотографии. Инко вернулась с двумя горячими чашками чая. Она протянула одну Акире. — Держи. Осторожно, горячо. Акира взяла кружку. Тепло проникло в закоченевшие пальцы, заставив их содрогнуться. Она поднесла её к лицу, вдыхая пар. Это был простой ячменный чай. Дешёвый, но такой успокаивающий. — Спасибо, — прошептала она, глядя в коричневую глубину напитка. — Не за что, — Инко села напротив на подушку, прижав свою кружку к груди. Она не задавала вопросов. Просто сидела, создавая тихое, безопасное пространство. И в этой тишине, в этом тепле, за щитом из простых стен и чужого, безвозмездного сострадания, Акира почувствовала, как та плотина, что держала всё внутри, дала первую, незаметную трещину. Она подняла взгляд и встретилась глазами с Инко. В этих тёмных, тёплых глазах не было ни любопытства, ни оценки. Только тихое ожидание и готовность помочь. И Акира впервые за долгие годы позволила себе просто быть. Сломанной. Потерянной. Она опустила голову, и первые, тихие слёзы упали в чай, растворившись без следа. Инко наблюдала за ней — не навязчиво, а с той мягкой внимательностью, которая свойственна людям, умеющим чувствовать чужую боль. Она видела, как слёзы падают в чашку, как пальцы судорожно сжимают керамику. Она не торопила. Дала ей время. Потом тихо спросила, почти шепотом, чтобы не спугнуть хрупкое молчание: — Тяжело всё это нести одной? Всё, что случилось. Акира замерла. Её плечи напряглись на секунду, будто готовясь к удару. Потом она медленно вытерла щеку тыльной стороной ладони, оставив грязную полосу. — Ничего не случилось, — голос её был плоским, отработанно-безэмоциональным, но дрогнул под тяжелым желанием выговориться. — Просто… всё потеряла. Всё, что осталось. Она сказала это глядя в чай, но в её словах прозвучала горькая, абсолютная правда. Дом. Убежище. Единственного человека, который… который всё ещё был её отцом и последним родным человеком. Всё, что она так долго и старательно строила. Будущее, которое казалось не правильным, но зато своим. Но он жив, — яростно, почти истерично, стучала где-то в глубине её сознания маленькая, тёмная, запретная надежда. Он должен быть жив. Он не мог… Сайто не стал бы… Он же герой. Он не стал бы пачкать руки так явно. Он возьмёт его в заложники. Для давления. Да. Именно так. Акира откинула здравый смысл, просто уцепилась за мнимую надежду. Он жив, она его спасёт. — Всё потеряла… — тихо повторила Инко. В её голосе не было ни жалости, которая унижает, ни пустого сочувствия. Было понимание. Глубокое, выстраданное. — Знаешь, я… я тоже когда-то осталась почти ни с чем. С маленьким сыном на руках. Казалось, мир рухнул. Но он… он держался. Потому что в нём всегда находится место для одной тёплой кружки чая. И для тишины. И для человека, который просто рядом. Акира подняла на неё глаза. Взгляд был острым, анализирующим, но уже без прежней ледяной стены. Она видела перед собой не наивную простушку, а женщину, которая знала горечь потерь. Это меняло расчёты. — Зачем? — спросила Акира прямо. — Зачем вам это? Я — совершенно незнакомый вам человек. Могла привести за собой проблемы. Инко задумчиво покрутила свою кружку. — Потому что когда-то кто-то тоже не прошёл мимо меня. А ещё потому, — она слабо улыбнулась, — у меня сын. Он сейчас далеко, учится. Старается стать героем. И я смотрю на тебя и думаю… а если бы это был он? Сидел где-то в чужом городе, промокший и потерявший всё. Я бы молилась, чтобы нашёлся кто-то, кто просто даст ему обогреться. Слово «герой» задело Акиру, как током. Она отвела взгляд. Её сын… хочет быть героем. Частью системы. Частью того мира, который раздавил её родителей и теперь охотится за ней. Ирония судьбы была горькой, почти ядовитой. — Ваш сын… — начала она и замолчала, не зная, что сказать. — Он хороший мальчик, — просто сказала Инко, и её лицо осветилось такой тёплой, безоговорочной любовью, что Акире стало почти физически больно. — Всегда старается спасать других, даже себе в ущерб. Иногда это… пугает. Но я им горжусь. Она допила чай и поставила кружку. — Слушай, — сказала она уже более твёрдо, почти деловым тоном. — Оставайся. Сегодня. Завтра. Сколько нужно. Изуку всё равно живёт в общежитии, и его комната пустует. И… — она жестом показала на Акиру, на её грязную, мокрую одежду. — Тебе нужно согреться. По-настоящему. Душ есть. Вода горячая. Бельё чистое могу дать, свитер какой-нибудь. Она улыбнулась. И это была не та осторожная улыбка, что была раньше, а самая что ни на есть тёплая, солнечная, материнская улыбка. Улыбка, которая говорила: «Всё будет хорошо. Я здесь. Ты в безопасности». И что-то в Акире — то самое холодное, окостеневшее, что годами сжималось вокруг её сердца в защитный панцирь, — перемкнуло. Треснуло. Не с грохотом, а с тихим, щемящим звуком, похожим на лёд на реке ранней весной. Она не заплакала. Не бросилась обнимать эту женщину. Она просто сидела, сжимая пустую кружку, и смотрела на эту улыбку. И внутри, сквозь хаос боли, страха и расчётов, пробился тонкий, хрупкий луч чего-то невыносимо чужого и забытого. Надежды. Не на спасение мира, не на месть. А на простую, человеческую возможность отогреться. Хотя бы на одну ночь. Она медленно, почти незаметно, кивнула. — Хорошо, — прошептала она, и её голос снова сорвался. — Только на одну ночь. Инко кивнула, как будто и не ожидала иного ответа. — Конечно. Одна ночь. — она встала. — Сейчас принесу полотенце и всё необходимое. Иди, согрейся. Остальное… утром разберёмся. Акира смотрела, как она хлопочет, доставая из комода мягкое, поношенное, но чистое полотенце и сложенный аккуратно комплект простой домашней одежды. И впервые, за долгие-долгие годы, она позволила кому-то другому взять на себя заботу. Всего на одну ночь. Но иногда этого бывает достаточно, чтобы смыть не только грязь с улиц, но и часть той ледяной корки, что не даёт сердцу биться.

***

Возвращение на склад №7 было делом принципа. Кацуки Бакуго ненавидел оставлять хвосты. Ненавидел чувствовать себя обманутым. А этот призрак, эта девчонка умудрилась и то, и другое. «Идиот. Полный кретин», — мысленно рычал он себе, пробираясь по тем же задворкам. Дождь кончился, оставив после себя вонь мокрого металла и гниющих отходов. — «Думал, она будет сидеть и ждать, пока ты снова вломишься? Она наверняка не дура.». Он уже почти был уверен, что логово пусто. Но ему нужно было увидеть. Убедиться. Собрать недостающие пазлы её портрета. Ржавая дыра в ограде приняла его снова. Он бесшумно проскользнул внутрь, но на сей раз его движения были другими — не поисковыми, а охотничьими. Всё тело было на низком, сдержанном стартере, готовое в любую секунду рвануть в бой или в укрытие. И тогда он её увидел. На ржавой стене у входа, нарисованная чёрной баллонной краской. Простая, даже примитивная графика: шестерёнка, перечёркнутая одним резким диагональным штрихом. «Точно свалила», — мгновенно расшифровал его мозг, привыкший к языку символов и тактических отметок. Его челюсть свело от злости. Он был прав, и от этого было ещё гаже. Но сдаваться было не в его принципах. Он вошёл внутрь. Тишина здесь была иной. Не той благоговейной, рабочей тишиной, что была в прошлый раз. Это была тишина опустошения, мёртвая и гулкая. Воздух всё ещё пах озоном и пайкой, но к этому запаху примешались новые ноты — пыли, взбаламученной с пола, и… чего-то резкого, химического. Он полез по лестнице, замедляясь на последних ступенях. Не слух, а нечто более примитивное, кожное, заставило его замереть ещё до того, как он увидел дверной проём. Присутствие. Чужое. Враждебное. Оно висело в воздухе плотным, угрожающим одеялом, в тысячу раз более ощутимым, чем прошлый раз. Это не была скрытность кошки. Это была тяжёлая, уверенная поступь хищника, который знает, что он здесь хозяин. И опасность. Острая, как лезвие бритвы, приложенное к сонной артерии. Все его инстинкты, отточенные на тренировках с Айдзавой и в реальных боях, взвыли в унисон. Враг. Сильный. Опасный. Бакуго замер, прижавшись спиной к холодному бетону стены, в паре метров от входа в комнату. Его дыхание стало абсолютно бесшумным. Он был невидимым в полумраке коридора. И услышал голос. Мужской. Низкий, ровный, но от этого не менее страшный. В нём не было крика. Была сталь, охлаждённая в жидком азоте, и яд, капающий с каждого слова. — …не герои, а полная бездарность. Целый отдел слежки, бюджет, полномочия, а одна малолетняя девчонка сделала из вас посмешище! Пауза. Он говорил по телефону. В комнате. — Профессионал? Не смейте мне такого говорить. Она — ребёнок, что заигрался не в свои игры. А вы позволили ей вас переиграть. Вы знали о складе. Вы должны были быть здесь три часа назад. Голос понизился ещё, превратившись в ледяное шипение. — Если бы вы выполнили приказ вовремя, мы бы уже имели все её наработки. Все схемы. Все контакты. А сейчас что? Пепел и испорченные носители. Она провела здесь генеральную уборку. Спасибо вашей «геройской» медлительности. Ещё пауза. Длинная. Бакуго чувствовал, как по его спине пробегает холодная искра адреналина. Они. Комитет? Полиция? Кто? Охотятся за ней. — Ладно. Фокус на отце. Он ключ. Он сломается. Он… Что? Внезапно ровный тон дал трещину. В нём появилось что-то новое — не ярость, а ошеломлённое, леденящее бешенство. — …перехватили сигнал тревоги? И? …Сбежали. ОБА. Последнее слово прозвучало как плевок. Последовала тишина, настолько густая, что в ушах начал нарастать звон. И потом это случилось. Раздался сдавленный, животный рёв чистейшей, беспомощной ярости. Нечеловечески сильный удар — не кулаком, а чем-то тяжёлым и твёрдым — обрушился на что-то с треском рвущегося пластика, ломающегося металла и звонкого дождя из электронных компонентов. Это был блок питания. Тот самый, от которого она заряжала свои штуки. Теперь от него по грязному полу разлетались клочья корпуса, печатные платы, конденсаторы, как внутренности какого-то техно-организма. Бакуго, не дыша, отпрянул глубже в тень, в узкую нишу между массивным, пыльным щитом распределения электроэнергии и грудой старой изоляции из стекловолокна. Осколки и винтики, пролетев через дверь, зацокали о бетон в трех метрах от него. Мужчина тяжело дышал в комнате. Слышно было, как он пытается взять себя в руки. Шаги. Тяжёлые, размеренные. Они приблизились к выходу. Бакуго вжался в укрытие, стараясь стать частью ржавого металла и пыли. Он видел краем глаза, как в проёме появляется фигура. Мужчина. Высокий, с плечами, которые даже под дорогим, но теперь слегка помятым пальто, казались неестественно широкими, будто под тканью скрывалась броня или мускулатура, не знающая пощады. Короткие, почти щетинкой, седые волосы. Острое лицо с жёсткой линией рта. Очки в тонкой металлической оправе съехали на кончик носа, но он не поправлял их. Его глаза, холодные и пронзительные, как шипы, скользнули по коридору, по лестнице, впиваясь в темноту. Бакуго почувствовал, как по его жилам пробегает ток чистой, животной опасности. Этот человек… он был не просто силён. Он был системой. Он был той самой машиной, которая давила и стирала в порошок. Мужчина медленно, демонстративно, вытер ладонь в перчатке о косяк двери, счищая невидимую пыль. Потом его взгляд упал на разбитое окно, за которым лежал ночной, пустой порт. — Хорошо, — произнёс он тихо, но так чётко, что каждое слово отпечаталось в тишине, как клеймо. — Поиграем в кошки-мышки. Только теперь по моим правилам. Он развернулся и пошёл к лестнице. Его шаги гулко отдавались в пустом помещении. Он не проверял углы, не искал укрытий. Он был уверен, что один. Его ауры презрения и угрозы было достаточно, чтобы выжечь любое присутствие. Бакуго не шевелился. Он не дышал, пока тяжёлые шаги не стихли внизу, а потом и за пределами здания. Ещё пять минут он просидел в своей нише, слившись с тенью и страхом, который ненавидел в себе больше всего на свете. Потом, когда адреналин начал отступать, оставляя после себя холодную, ясную ярость, он выполз из укрытия. Он подошёл к порогу комнаты-мозга, теперь превращённой в скотобойню для технологий. В центре, среди обрывков её чертежей и раздавленных приборов, лежала та самая фотография в рамке. Стекло было треснувшим. На нём, поверх улыбающейся девочки с пустыми глазами, теперь был отпечаток грязного сапога. Бакуго поднял снимок. Вытащил его из рамки. Спрятал во внутренний карман куртки, рядом с той самой обгорелой микросхемой. Он посмотрел на перечёркнутый рисунок на заборе, которую нарисовала она. «Не высовывайся пока я тебя не найду — подумал он, и его губы растянулись в оскале, лишённом всякой радости, полном только мрачной решимости. — Надо скорее с тобой разобраться, Шестерёнка».