Глава 10: Кинетик

Длинный, низкий коридор терялся в полумраке, по обеим сторонам которого стояли ряды прозрачных цилиндрических колб, встроенных прямо в стены, словно ниши для святых мощей в костеле. Но святыни здесь были иные. Колбы подсвечивались изнутри мерцающим, нездоровым сиреневым светом, отбрасывающим на бетонный пол прыгающие, похожие на амёб тени. Внутри булькала жидкая жизнь — вязкие растворы, в которых плавали, медленно поворачиваясь в токе жидкости, фрагменты существ. Тут — человеческая рука с чешуйчатыми наростами вместо кожи. Там — голова, чьи черты искажены, а из глазниц тянутся тонкие щупальца. Дальше — клубок мышц и костей, не поддающийся идентификации, пульсирующий в такт тихому гудению аппаратуры. Грань между человеком, животным и чудовищем была намеренно и тщательно стёрта. Всё пространство было опутано паутиной труб, проводов и кабелей, сходящихся к центру, как артерии к сердцу. Они ползли по стенам, висели с потолка, шипели и щёлкали, передавая куда-то энергию и данные. В конце этого жуткого коридора стоял массивный металлический стол, заваленный схемами, инструментами и частями механизмов. А над ним, будто всевидящее око, висел огромный матовый экран. Он светился холодным синим цветом, разбитый на десятки окошек, в каждом из которых бежали строчки показателей: пульс, давление, нейронная активность, стабильность ДНК. Метрики для каждой колбы, для каждого неудавшегося творения. Тишину, густую и давящую, нарушали лишь редкие звуки: навязчивое, ритмичное бульканье растворов; ровный, низкий гул высокого напряжения в проводах; периодические щелчки реле. И ещё — сухое, методичное клацанье по клавишам старого механического компьютера на столе. За этим столом, на вращающемся стуле, сидел старичок. Низкорослый, лысый, с неопрятными седыми усами и в толстых очках. Это был доктор Кюдай Гараки. Его пальцы, обмотанные бинтами, ловко бегали по клавишам. Рядом с ним, неподвижно, как статуя, стоял мужчина — Кёдзиро Окута. Высокий, мощный, с белыми, коротко остриженными волосами и каменным, невозмутимым лицом. Его присутствие казалось тяжёлым, осязаемым, как давление перед грозой. Внезапно тишину разорвал шипящий звук из динамиков, встроенных в стены. За ним последовал голос — искажённый, с лёгкой механической вибрацией, но полный неестественной, проникающей теплоты. — Спустя столько лет, рад снова тебя видеть, Окута. Как твои дела? — Порядок, — бас Окуты прозвучал ровно, без эмоций, отчеканивая слово, как гвоздь. Повисла пауза, наполненная лишь бульканьем и гулом. Голос в динамике тихо вздохнул, и в этом звуке угадывалось что-то театральное. — Тогда перейдём сразу к делу. Насколько мне уже известно, Сайто упустил девчонку. — В голосе появилась лёгкая, ехидная нотка, будто говорящий не просто улыбался, а скалился в предвкушении. — Однако, я решил пересмотреть взгляд на этот… провалившийся эксперимент. Ещё пауза, давая словам осесть. — Томура набирает мощь. Опыты над Ному могут похвастаться успешными результатами. Мы старательно пополняем атакующую мощь перед наступающей битвой. Гараки недавно изложил очень интересную мысль, — голос дал негласное слово. Маленький доктор на стуле вздрогнул, его мутные глаза за линзами очков загорелись внезапным внутренним огнём. Он резко повернулся к пустому пространству, как будто обращаясь к самому голосу. — Да! Сама сущность происхождения Ному — скрещивание ДНК людей с разными факторами причуд для выявления опасной, но контролируемой мутации! — его голос, сначала скрипучий, начал набирать высоту и громкость, срываясь на фанатичный визг. — Всегда, без исключений, мы проводим опыты только над людьми с причудами! Но! Но что, если поместить причуду, величайшую причуду, в сосуд, лишённый изначальной предрасположенности? Что сделает фактор Все За Одного с организмом беспричудного? Будет ли он отвергнут, как инородное тело, или… — Гараки запыхался, его руки впились в подлокотники стула, — или станет ИДЕАЛЬНЫМ, ЧИСТЫМ ВМЕСТИЛИЩЕМ? Представьте! Организм без собственной генетической памяти, без конфликта воли! Её будет разрывать на части изнутри! Это будет как раковая опухоль, против которой нет иммунитета, от которой невозможно избавиться, которая будет пожирать её, перекраивая под себя, пока не… не… Он замолк, захлёбываясь собственным восторгом и одышкой. Его глаза, горящие в полумраке, теперь походили не на человеческие, а на глаза хищного зверя, учуявшего невероятную, долгожданную добычу. В тишине, нарушаемой лишь его тяжёлым дыханием, голос из динамика прозвучал снова, мягко, почти ласково: — Интригующая гипотеза, не так ли? И, как назло, у нас появился… идеальный кандидат для её проверки. Тот самый ускользнувший эксперимент. Ты найдёшь её, Окута. И вернёшь в мастерскую. Для… доработки. Пауза, наполненная гулом реакторов. — В нашем мире, Окута, всё погрязло в сверхсилах, — голос из динамиков зазвучал задумчиво, почти философски, но в этой задумчивости таилась бездна холода. — Когда причуда из дара превратилась в угрозу, Комитет по безопасности нашёл изящное решение. Вышибить клин клином. Натравить одни причуды на другие. Так родились ваши герои. И наши злодеи. Вечный баланс на лезвии ножа. Но что, если создать оружие, которое стоит вне этой игры? Человека, не уступающего герою в силе, скорости, расчёте, но при этом абсолютно неуязвимого для любого блокирующего фактора? Для любой причуды, что пытается стереть и подавить? Так родился проект «Кинетик». Совершенный инструмент. Ведь нельзя отнять то, чего нет, правильно? Голос сменил тембр, став почти нежным, вкрадчивым. — Акира Мори была выбрана не случайно. Беспричудная девочка, рождённая в семье героев. Героев, на которых было так легко надавить. С самого первого вздоха её жизнь была нитью в наших руках. Ей было предначертано стать идеальной марионеткой. Живым доказательством нашего превосходства над самой природой причуд. Внезапно в голосе прозвучала лёгкая, почти разочарованная нота. — Но потом… один из образцов Ному показал устойчивость к причуде Сотриголовы. Неуязвимость к стиранию. И необходимость в нашем «чистом оружии» отпала. Её списали. И тут тон вновь переменился. В нём зазвучала та самая ехидная, хищная ухмылка, что чувствовалась раньше. — Однако сейчас её существование, её упрямая, ни на что не годная живучесть открывает для нас новые горизонты. Она — ключ. Ключ к тому, чтобы выйти на уровень, где сила не будет зависеть от прихоти генов. Где мы сможем создавать и вселять что угодно. В кого угодно. Она более ценна для нас сейчас, чем когда-либо прежде. И на этот раз… мы доведём начатый эксперимент до конца. Совершенно нового конца. Окута слушал, не двигаясь, его взгляд был прикован к синему свету экрана, но казалось, он смотрел сквозь него, в какую-то далёкую, внутреннюю точку. Его лицо оставалось гранитной маской — ни морщинки, ни подёргивания мышц. Голос в динамиках рассмеялся — звук был влажным, булькающим, полным неподдельного, почти интимного удовольствия от собственной жестокости. От этого смеха по спине мог побежать ледник, а волосы на руках встали бы дыбом, будь здесь кто-то более впечатлительный. — Готов ли ты, Кёдзиро Окута, выполнить этот приказ? — прошипел голос, вкрадчиво, как змея. — Да, — сухо ответил Окута без тени сомнения. — Что ж… Надеюсь на тебя. Связь прервалась. Тишина, нарушаемая лишь бульканьем колб и фанатичным бормотанием Гараки, снова поглотила помещение. Окута не удостоил старика взглядом, проигнорировав его ликующий, почти детский восторг. Он развернулся на каблуках и ровным, мерным шагом направился к выходу. По дороге его рука машинальным жестом поправила узел галстука на тёмном костюме. Но за этой безупречной внешней оболочкой бушевало море. Ворох мыслей, образов, противоречий. Воспоминания, острые, как осколки стекла. Чувство, похожее на тошноту, подкатывало к горлу, но было задавлено силой воли. Он вышел в длинный, тускло освещённый коридор, отделявший лабораторию от остального подземелья. Тяжёлая металлическая дверь захлопнулась за его спиной с финальным, гулким хлопком, отсекая тот мир мерцающего сиреневого света и безумных идей. И только тогда, в полной, давящей тишине пустого коридора, он позволил. Его лицо, всегда находившееся под абсолютным контролем, исказилось острой гримасой, в которой смешалась физическая боль, глубочайшее отвращение и неподдельная усталость, копившаяся годами. Он зажмурился, с силой выдохнув воздух, который, казалось, нёс в себе всю грязь услышанного. Его рука в кармане брюк сжала маленький, холодный предмет — золотой кулон, гладкий от постоянного прикосновения. Пальцы впились в металл так, что он мог оставить следы на коже. Окончательная мысль пронеслась в сознании, кристально ясная, как приговор самому себе: «Я должен. Должен, чтобы твоя смерть не была напрасной». Он открыл глаза. Гримаса исчезла будто её и не было. Осталось лишь привычное, непроницаемое выражение. Он выпрямил плечи и твёрдым шагом зашагал по коридору, растворяясь в темноте, неся в себе бремя своего молчаливого обета и холодное золото памяти в сжатом кулаке.

***

За окном кабинета лазарета UA медленно угасал осенний день. Небо было цвета холодного чая — серо-жёлтое, низкое, изредка прорезаемое криком улетающей на юг стаи. Воздух в комнате пах стерильной чистотой и лекарственной мазью. Стояла скучная, давящая тишина. Акира лежала на койке, уставившись в потолок. Белый матовый пластик с едва заметными точками литья. Она уже знала наизусть весь его узор. Рана в боку ныла тупым огнём как назойливое напоминание. Швы под повязкой саднило, будто под кожу насыпали мелкого песка. После побега и холодной ночи в гараже появилось воспаление, и Чиё-сан, цокнув тогда языком, сказала, что заживление затянется. На её левой лодыжке, поверх больничных штанин, туго сидел широкий металлический браслет матово-серого цвета. Никаких кнопок на нём не было, только крошечный индикатор, мерцавший мягким синим светом раз в тридцать секунд. Первое время его наличие напрягало, но вскоре привыкла к его тяжести. Неделя. Целых семь дней в этой белой коробке с видом на газон и дорожку к главному корпусу. Семь дней скуки, прерываемой только визитами Чиё-сан — исцеляющей героини, чьи тёплые, морщинистые руки за три сеанса свели рану с задетым легким до простой глубокой царапины. Кацуки появлялся редко, набегами — врывался, бросал на тумбочку пакет с сэндвичем или питательным батончиком, стоял у окна, бросая короткие, рубленые фразы: «Как шов?», «Не тупи», «Скоро выпишут». И так же внезапно исчезал, словно боялся задержаться. Эта странная, новая для него спешка. Будто присутствие здесь, в этой тихой комнате, было для него испытанием на прочность, которое он каждый раз с треском проваливал. Он не спрашивал, не сбежит ли она снова. Он просто следил, и его молчаливая бдительность была красноречивее любых слов. От скуки Акира чинила свои очки. Тонкую оправу удалось спасти, а вот линзы с проекционным слоем пришлось заказывать у знакомого поставщика через Бакуго и собирать почти с нуля. Сейчас она, полулёжа, настраивала синхронизацию, управляя голографическим меню кнопками на дужках. На втором, невидимом постороннему глазу слое, бежали строки данных: сводки по мелким группировкам Токио, обрывки полицейских частот, глухие новости из Йокогамы. Ничего о Сайто. Ничего о «Фактуме». Тишина. И гнетущее ощущение, что время, которое должно было быть потрачено на поиски новых зацепок, утекает сквозь пальцы, пока она лежит здесь, плюя целыми днями в потолок. Дверь открылась с тихим щелчком. Акира не оторвалась от проекции, лишь краем глаза зафиксировала движение. Вошёл Мидория Изуку. Он был после тренировки — это читалось во всём. Его зелёные волосы, обычно торчащие пушистой массой, были тёмными от пота и прилипли ко лбу и вискам. Серый пиджак геройского костюма болтался расстёгнутым, белая рубашка под ним промокла на спине и груди и безнадёжно помялась. Галстук он не завязал, а просто накинул петлёй на шею. В руках он нёс небольшой бумажный пакет, из которого выглядывали два крупных, идеально красных яблока. — Привет, — его голос прозвучал немного хрипло от недавнего напряжения, но по-прежнему мягко. — Не помешал? — Нет, — Акира выключила проекцию, сняла очки и положила их на тумбочку. — Просто убивала время. Изуку вошёл, аккуратно прикрыв дверь. Он приходил часто — почти каждый день, с тех пор как узнал, кого Бакуго привёз в тот вечер. Сначала его визиты были робкими, полными нескрываемого беспокойства — он расспрашивал о самочувствии, о боли, смотрел на неё большими зелёными глазами, в которых читался целый вихрь эмоций: тревога, ответственность, какое-то странное понимание. Потом, когда стало ясно, что угрозы жизни нет, тревога сменилась тихим, но настойчивым любопытством. Иногда Акире казалось, что в его регулярности была какая-то добросовестная обязательность — будто он выполнял чью-то просьбу присмотреть, пока тот, кто эту просьбу бросил сквозь зубы, отрабатывал положенные часы на другом конце кампуса. Они сдружились. Как-то незаметно. Он приносил книги, потом перешёл на фрукты. Говорили о героях. Вернее, Изуку говорил — взахлёб, с горящими глазами, с цифрами, датами, анализом причуд и тактики. Она слушала, изредка вставляя точные замечания о физике процессов или слабых местах в броне. Он впитывал её слова, как губка, а потом возвращался с новыми вопросами. Три дня назад, зашёл разговор о природе причуд. Изуку, увлечённо жестикулируя, спросил: — А твоя причуда, Мори, она больше связана с анализом или с кибернетическим усилением? Я читал про подобные случаи, когда… — У меня нет причуды, — спокойно перебила его Акира. Он замолчал. Рот приоткрылся. В его глазах промелькнуло непонимание, потом что-то вроде шока, а затем — стремительная, почти видимая переоценка. Он смотрел на неё, на её тонкие, исчерченные мелкими шрамами руки, на пустые глаза, на всё её существо, выточенное в условиях, где выживает сильнейший. — Ох, — только и выдохнул он тогда. — Прости, я не подумал… — Ничего страшного, — пожала она плечами. Но с того вечера что-то изменилось. Он смотрел на неё иначе. Не с жалостью — Изуку не был на это способен. Скорее, с новым уровнем понимания. Как будто разгадал часть сложного уравнения и теперь видел не просто цифры, а стоящую за ними историю. И сейчас, поставив пакет с яблоками на тумбочку, он снова смотрел на неё этим взглядом. Более пристальным. Более… разгадывающим. — Как самочувствие? — спросил он, отводя взгляд и начиная рыться в пакете. — Чиё-сан говорила, что завтра, возможно, снимет швы. — Болит, но терпимо. Скучно, — честно ответила Акира, следя за его движениями. Он достал одно яблоко и неловко, будто делая это впервые, начал искать нож, чтобы очистить. Его пальцы, сильные и покрытые свежими ссадинами, казались неуместно грубыми для такой тонкой работы. — Дай-ка я, — она протянула руку. Он вздрогнул, затем с лёгкой улыбкой передал яблоко и сел на стул у кровати. Акира взяла со стола свой многофункциональный инструмент — не складной нож, а именно инженерный инструмент с тонкими лезвиями. Быстрым, точным движением она начала снимать кожуру длинной, непрерывной спиралью. — Спасибо, — пробормотал Изуку, наблюдая за её работой. Его взгляд скользнул по её рукам, по царапине, рассекающей ладонь по диагонали. — Каччан сегодня был? — спросил он, меняя тему. — Утром. Принёс рисовые шарики. Сказал, что они «менее отвратительные, чем больничная баланда». Изуку тихо фыркнул, уголки его губ дрогнули. — Похоже на него. — он помолчал, потом сказал осторожно: — Он… очень переживал. Тогда. Когда ты была ранена. Впервые видел его таким. Лезвие в руке Акиры на миг замерло. Потом снова задвигалось, ровно, методично. — Он чувствовал себя виноватым. — Нет, — тихо, но твёрдо сказал Изуку. Он смотрел прямо на неё, и в его зелёных глазах не было ни капли сомнения. — Я думаю, тут дело вовсе не в вине. Акира не ответила. Она дочистила яблоко, разрезала его на аккуратные дольки, вынула сердцевину и протянула тарелку Изуку. Он взял одну дольку, но не стал есть, просто вертел её в пальцах. — Мне нужно спросить, — наконец произнёс он, не поднимая глаз. — Когда ты поедешь обратно в Йокогаму… тебе понадобится помощь? Акира медленно подняла на него взгляд. В его тоне не было жалости. Но более интересно было то, как он это сказал. Не «если ты поедешь», а «когда ты поедешь». Он знал о планах. Значит, его просьба «присмотреть» была не просто формальностью. Кацуки поделился с ним контекстом. Больше, чем должен был. — Ты знаешь, во что ввязываешься? — спросила она вместо ответа, её голос стал чуть тише, жестче. — Откуда тебе известно о Йокогаме? Изуку слегка подался вперёд, будто пойманный на слове, но не испугался вопроса. Он встретил её взгляд. — Каччан не вдавался в детали. Он просто сказал, что у тебя там остались… незаконченные дела. И что есть люди, которые могут попытаться тебе помешать, когда ты выйдешь за территорию. — он сделал паузу, его взгляд стал более сосредоточенным. — А то, что за тобой охотятся, Мори… это не нужно объяснять. Тогда, когда мы впервые встретились, ты смотрела на входную дверь так, будто за ней стояла смерть. Ты была загнана в угол, как зверь, который готов вырваться через стену, лишь бы не ждать удара в спину. Ты говорила, что уходишь, чтобы не тащить свои проблемы к нам. Мама позже плакала и повторяла, что у тебя ничего и никого не осталось, и за тобой идёт беда, которую ты не хочешь на нас обрушить. Изуку посмотрел прямо на неё, и в его взгляде была не жалость, а жёсткое узнавание. — Я знаю этот взгляд, Мори. Я знаю, что значит быть мишенью, за которой придут. И сейчас, здесь… — он кивнул на её лодыжку, где мерцал синий огонёк браслета, — …это лишь подтверждение. Так не поступают с гостем. Так контролируют угрозу. Или того, кого хотят защитить от другой угрозы. В любом случае — ты в центре бури. И ты до сих пор так же смотришь на дверь. В его голосе прозвучали отголоски не ученика, а будущего стратега, человека, который слишком хорошо знаком с прицелом на спине. Он не строил догадок. Он констатировал факты, которые видел своими глазами и которые ему объяснило материнское сердце Инко. Акира переварила его слова. Кацуки поделился ровно настолько, чтобы Изуку понял серьёзность ситуации, но не скомпрометировал её. А Изуку сложил два и два сам. Возможно, он даже больше подозревал, чем знал наверняка. И всё равно предложил помощь. — Я знаю, что охотиться на кого-то в одиночку — плохая тактика, — продолжил он уже спокойнее. — Даже если ты очень силён. Или очень умён. Он откусил дольку яблока. Хруст прозвучал громко в тишине комнаты, нарушая напряжённость момента. Акира наблюдала за ним. Он не лгал. Он действительно понимал. И, что важнее, Кацуки доверил ему часть правды. Значит, в его надёжности Бакуго не сомневался. И это, пожалуй, было лучшей рекомендацией. Мори на секунду задумалась, её взгляд упал на пустую тарелку, потом на окно, где темнело небо. — Я не одна, — вдруг сказала она тихо, но чётко, как будто проверяя эту мысль на звук. — С Каччаном? — уточнил Изуку, не меняя мягкой интонации, но в его глазах промелькнула тень сомнения. — Он… ты же знаешь. Он отличный боец, сила его причуды огромна, но он… — Изуку подобрал слово, — непростой. Не из тех, кто легко работает в команде и доверяет планы другим. Он тяжел на подъём. — Я знаю. И это меня устраивает, — Акира медленно повернула к нему голову. Мидория слегка приподнял бровь. — Он не притворяется. Не прячет своё раздражение или презрение за вежливой улыбкой. С ним всё честно. Его «нет» — это «нет». Его «да» — это да. И если он дал слово, то сдержит его, даже если для этого придётся рвать и метать. Эта… прямолинейная взрывоопасность — она предсказуема. В ней есть своя логика. С ней можно работать. Если бы его характер меня отталкивал или пугал, я бы даже думать не смела о сотрудничестве с ним. Изуку слушал, не перебивая, и постепенно лёгкое недоумение в его глазах сменилось медленным, глубинным пониманием. Он смотрел на её руки, сжимавшие край простыни. — То есть… тебе не нужен кто-то «лёгкий». Тебе нужен надёжный человек. — Мне нужен тот, на кого я могу рассчитывать, — поправила она с лёгкой, почти невесомой усталостью в голосе. — Чьи действия не будут продиктованы скрытой жалостью или желанием «исправить» меня. Он видит во мне инструмент для достижения своей цели, а я в нём — своей. Это честный обмен. Он долго молчал, переваривая её слова. Потом его лицо тронуло что-то вроде просветлённой грусти. — Когда ты так говоришь, это звучит… очень одиноко. — Это звучит реалистично, — парировала Акира, но без прежней остроты. — А сейчас, — она кивнула в сторону пакета, — это второе яблоко ты себе принёс или мне? Изуку вздрогнул, вернувшись из мира сложных рассуждений в уютную реальность больничной палаты, и вдруг смущённо улыбнулся. — Ой! Нет, это тебе! Он потянулся за пакетом, и Акира снова взяла свой инструмент. Тишина в комнате снова стала мирной, которую разорвал грохот распахивающейся двери. В лазарет, почти влетев, завалился Бакуго. Он был в чёрной, слегка помятой форме службы безопасности UA, с нашивкой на плече. Опирался одной рукой о косяк, подтягивая ногу, и на ходу, скача на одной ноге, пытался завязать шнурок на тяжелом армейском ботинке. — …Эта школота меня скоро доконает, — бубнил он себе под нос, не глядя по сторонам, яростно дёргая за шнурки. — Сколько можно махаться за школой? Подорву, точно когда-нибудь подорву всех, к чёртовой матери! Только закончив с узлом, он резко выпрямился, отряхнул руки и поднял взгляд. И застыл. Его алые глаза перебежали с Акиры, которая приподняла бровь, на Изуку. Мидория неловко улыбнулся, помахав рукой. — Привет, Каччан. Смену заканчиваешь? На лице Бакуго на секунду отразилась чистейшая ярость от того, что его застали в момент ворчания, но он тут же взял себя в руки, сведя всё к привычной хмурой гримасе. — Ты чего тут торчишь, задрот? — Да ладно тебе, Каччан, — Изуку улыбнулся уже искреннее, с лёгким подтруниванием. — Мы же тоже на первом курсе заставляли Айдзаву-сенсея понервничать. — Это был один единственный раз! Не десять за день! — рявкнул Бакуго, но без настоящей злости, скорее по инерции. Его внимание уже переключилось на Акиру. Он тяжело прошёл к койке и плюхнулся на её край, так что пружины жалобно скрипнули. — Ну? Как оно? — Скучно, — ответила Акира, но в уголке её рта играла чуть заметная, сдержанная улыбка от всей этой картины. — Я про рану. Она, без лишней стеснительности, приподняла край голубой больничной футболки и отодвинула повязку, обнажая шов — длинный, аккуратный, из тёмной хирургической нити, обрамлённый покрасневшей, но уже не воспалённой кожей. Линия проходила наискосок над рёбрами, розовая и плотная в центре, более красная по краям. Выглядело это грубовато, но чисто и крепко. Изуку, застигнутый врасплох внезапной демонстрацией, смущённо и быстро отвёл взгляд в окно, покраснев до кончиков ушей. Бакуго же, напротив, наклонился ближе, прищурившись. Его пальцы, грубые и в царапинах, легли рядом с раной, не касаясь её, будто замеряя температуру или степень натяжения кожи. — Долго, — констатировал он, не отводя взгляда. — Чиё-сан объясняла, — спокойно сказала Акира, опуская футболку. — Её причуда забирает много энергии, особенно при таких серьёзных повреждениях. Полное исцеление сразу ввело бы меня в кому на пару недель. Поэтому она выбрала гибридный метод: традиционные швы и ежедневные сеансы по чуть-чуть. Так и для неё устойчивее, и для ткани… естественнее. — Логично, — пробурчал Бакуго, откидываясь назад. — И какие прогнозы? — Чуть больше недели, и буду как новенькая, — она довольно хмыкнула, проводя ладонью по месту, где была повязка. — Швы снимут через пару дней, потом только контроль. В комнате повисла короткая, но не неловкая пауза. Изуку, всё ещё глядя в окно, вдруг остро почувствовал себя лишним. В этой тихой, почти бытовой сцене было что-то настолько закрытое, настолько своё, что постороннему взгляду там явно не было места. Он наблюдал за Кацуки — за тем, как тот сидел, слегка развалясь, но всё внимание было приковано к Акире, за отсутствием привычных колючек и язвительности в голосе. Каччан, которого он знал, не стал бы так просто сидеть и разговаривать. Не стал бы так… беспокоиться. Мысль пронзила его, ясная и неоспоримая: Эта девушка ему не безразлична. И от этой мысли по лицу Изуку, прежде чем он успел сдержаться, расползлась широкая, совершенно радостная улыбка. Каччан меняется. — Ладно, — сказал Изуку, поднимаясь со стула и ловя на себе удивлённо-подозрительный взгляд Бакуго. — Мне пора, вечерняя тренировка. Акира, выздоравливай. Каччан… не распугай всех перваков, ради бога! — Да катись ты уже! — автоматически бросил ему вдогонку Бакуго, но уже беззлобно. Дверь закрылась. В тишине лазарета снова остались они вдвоём. Бакуго тяжело вздохнул, потянулся, и костяшки его пальцев хрустнули. — Надоело, — заявил он, глядя в потолок. — Сказали, завтра последний день отработки. Потом махнём в Йокогаму. Он остался сидеть на краю койки, и разговор сам собой потек куда-то в сторону. Говорил в основном он — ворчал на тупые инструктажи по безопасности. Рассказал, как Киришима сегодня утром чуть не сорвал ему патрулирование, пытаясь устроить внезапную «проверку на прочность» прямо у ворот, и как пришлось чуть не взрывом отгонять этого назойливого идиота. Потом, скрипя зубами, поведал, как Минета умудрился пробраться в женскую часть общежития, и как Джиро, недолго думая, зарядила ему гитарой по голове. — Его вопли слышал весь корпус, — пробурчал Бакуго, но в уголке его глаза дрогнула едва уловимая искорка чего-то, почти похожего на уважение к однокласснице. — Дебил. Так ему и надо. Акира слушала, изредка вставляя короткие реплики или тихо посмеиваясь. Потом и она разговорилась — о том, как настраивает интерфейс очков, пытаясь закольцевать аудиопоток с наушниками для мгновенного переключения между частотами полиции, героев и глухих сканеров. — Нужен буфер, чтобы не спалил слух, если сигнал резко врежется, — объясняла она, плавно жестикулируя пальцами в воздухе, будто чертя схемы. — И фильтр помех от сильных причуд в эфире. Тот же твой взрыв на низкой частоте даёт свист, который может заглушить всё. Она увлеклась, глядя в пространство, и лишь через пару минут поняла, что Бакуго уже давно не комментирует. Мори повернула голову. Кацуки развалился рядом, его спина опиралась о стену, нога свисала с койки, а голова беспомощно завалилась на её плечо. Он спал. Его лицо, всегда искажённое гримасой раздражения или сосредоточенной ярости, было полностью расслаблено. Веки сомкнуты, длинные светлые ресницы отбрасывали едва заметные тени. Рот был чуть приоткрыт, и доносилось тихое, ровное сопение — настолько беззлобное, что Акира на мгновение замерла, ошеломлённая контрастом. Его грудь равномерно вздымалась под чёрной формой. Она не стала его будить. Вместо этого позволила себе то, чего никогда бы не позволила, будь он в сознании — внимательно, в деталях, рассмотреть его лицо. Резкую линию бровей, высокие скулы. Её взгляд скользнул выше, к корням взъерошенных пепельных волос. И там она нашла небольшой, давно заживший шрам — тонкая белая полоска, пересекавшая лоб у самой линии роста волос. Она осторожно, почти неосязаемо, провела подушечками пальцев по его запястью, чувствуя под кожей ровный пульс. Она задержалась на его ладони — на той самой, где лезвие оставило неглубокий след. Рана заживала быстрее её, покрылась тёмной, плотной корочкой, местами разодранной от зуда. Затем, медленно, чтобы не потревожить его сон, она переплела свои пальцы с его — совсем невесомо, без давления, просто положив свою руку поверх его расслабленной ладони. Она была тёплой, шершавой от мелких ссадин и заживающих царапин, и на удивление… успокаивающей. Акира прикрыла глаза, позволив голове откинуться на подушку. Усталость, которую она держала она держала под контролем всё это время, накрыла её густой, тёплой волной. В ушах, под мерный стук собственного сердца и тикание часов в пустом лазарете, теперь отчётливо звучало его дыхание — ровное, немного шумное, живое. Погружаясь в сон, она в последний раз уловила мысль, обрывком, уже почти лишённую слов: «Такой бешенный… а может быть по-настоящему очаровательным…»