Глава 11: Нейронный след

Сон часто возвращал её сюда, в ту морозную зиму. Двенадцатилетняя Акира видела бой иначе — сквозь колючую дымку собственного дыхания, таявшего в ледяном воздухе. Весь её мир сузился до трёх фигур внизу и того, как они движутся. Нет — не просто движутся. Как они работают. Злодей, которого они взяли в кольцо, был высоким, тощим парнем с лихорадочным блеском в глазах, горящих в морозном воздухе. Его причуда — метание ножей. Десятки лезвий парили вокруг него, сверкая в отражённом снегом свете. Он дирижировал ими, заставлял описывать сложные дуги, змейками уходить в тень и выныривать с другой стороны, оставляя на снегу мелкие, чёрные прорехи. Но для Акиры это был не хаос. Это была задача, которую она должна была разбирать на составляющие. Вот её мама, Цуметай. Она стояла далеко впереди, её поза расслаблена, но глаза, чуть прищуренные, были остры как бритва. Акира знала, что мама сейчас видит не просто парня и ножи. Она видит сквозь кожу и мышцы. Её причуда — нейросканирование — рисовала перед ней живую карту его нервной системы. Каждая вспышка активности в моторной коре, каждый сигнал, бегущий по нервам к пальцам, предшествовал траектории лезвия. Мама читала его намерения за мгновение до того, как они становились действием. — Левое плечо дёрнется вверх, это финт, — тихо прошептала бы Акира, если бы говорила вслух. — Настоящая атака пойдёт снизу, от правого бедра. Два ножа. Именно так и произошло. Один нож рванулся вверх, но Химари даже не пошевелилась, зная, что он пролетит мимо. Второй и третий, скрытые первым манёвром, понеслись к её ногам. Она сместилась на полшага, и лезвия впились в бетон там, где она стояла секунду назад. Рядом с ней работал папа, известный в массах как Вектор. Его взгляд, холодный и методичный, скользил по поверхности, выискивая ту самую слабость. Его причуда — «нить» — была для Акиры почти осязаемой. Она видела, как его внимание фокусировалось, и в её голове сама собой рисовалась тонкая, сияющая линия, тянущаяся от него к противнику. Девочка предположила, что сейчас она была привязана к левому колену злодея. Старая травма, плохо залеченный разрыв связки. Кенджи ждал. Он двигался не так, как Химари. Его шаги были короткими, экономными. Он не уворачивался от ножей — он предвосхищал их появление на пути, сдвигаясь ровно настолько, чтобы лезвие просвистело в сантиметре от куртки. Его цель была не в том, чтобы парировать каждую атаку, а в том, чтобы незаметно сократить дистанцию, занять позицию, с которой его удар по «слабому звену» будет неотразим. Бой напоминал странный, смертоносный балет. Злодей, почувствовав ловушку, участил атаки. Ножи теперь летели не поодиночке, а стаями, стараясь загнать героев в угол, отрезать пути отхода. Химари, её лицо покрылось лёгкой испариной от концентрации, продолжала читать его замыслы. Она вихрем двигалась в ограниченном пространстве, её движения были точными и выверенными: наклон головы — и бритвенно острый клинок просвистел у виска; плавное приседание — и веер лезвий расщепил воздух над ней. — Он нервничает, — мысленно констатировала Акира. — Паттерны в его мозгу становятся короче, импульсивнее. Он пытается загнать маму в мёртвую зону у левой стены. Кенджи видел то же самое. Его «нить» дрогнула и перепривязалась — теперь она указывала не на колено, а на правое предплечье злодея, на мышцу, которая неустанно напрягалась, управляя десятками лезвий. Усталость. Вот точка приложения. Папа сделал рывок. Короткий, взрывной. Он проскочил под двумя перекрещивающимися ножами, которые мама заранее «отметила» для него лёгким кивком, и оказался в радиусе удара. Его кулак, сконцентрировавший в себе всю силу «нити», метнулся к истощённому предплечью злодея. Удар не достиг цели. В последний миг, когда Вектор был уже в сантиметре от цели, тонкое лезвие складного ножа, вонзилось ему в бедро. Глухой стон вырвался из груди отца. Он отпрянул, хромая, оставляя на белом снегу яркие, прерывистые алые капли. «Неудача. Ошибка в расчёте расстояния, или он предугадал? Нет, мама бы увидела. Что-то другое». Акира пригнулась за перевёрнутым ржавым автобусом, её пальцы впились в обледеневший металл. Мозг лихорадочно анализировал. «Оба — игроки ближнего боя. А противник — исключительно дальний, манёвренный, контролирует поле. Получается сильный дисбаланс. И далеко не в нашу пользу. Необходима подмога, очевиднее некуда. Почему они медлят?» Она увидела, как Химари, её лицо стало ещё сосредоточеннее, одной рукой поднеся рацию ко рту, что-то быстро и чётко произнесла. Потом двинулась резко вперёд и вбок, отсекая злодею прямой обзор на раненого Кенджи. Её движение было стремительным, она намеренно подставилась под новый веер лезвий. — Кенджи! Отходи! — её голос, обычно такой ровный, прозвучал резко сквозь вой зимнего ветра. Вектор, стиснув зубы, отполз за укрытие грузовика, вырвав нож из бедра. Кровь хлестнула горячей струёй на снег. Химари стала центром бури. Она уворачивалась, изгибалась, предвидя траектории, но противник, ободрённый ранением одного героя, удвоил напор. Один нож, самый быстрый, просвистел у её бока — не прямо, а по касательной. Лезвие рассекло голубую ткань её костюма у талии, оставив длинный, зияющий разрез. На миг показалась белая кожа, а затем её залила горячая кровь. Химари выпустила воздух сквозь стиснутые зубы. Рука мгновенно прижалась к ране, но поза её не дрогнула. Алая жидкость быстро, неумолимо расползалась по светлой ткани, превращая её в тёмно-багровое пятно, чудовищно яркое на фоне снега. И тогда злодей рассмеялся. Звук был высоким, задорным, полным искреннего, почти детского восторга. — Ох, как же ты прекрасна! — воскликнул он, его голос звенел в морозном воздухе. — Истинное произведение искусства! Видеть, как твоё лицо, такое решительное, искажается на миг болью. Это завораживает! Ты понимаешь? Это искренность! Он говорил, почти не следя за атаками, как будто делился сокровенным наблюдением. Его ножи продолжали свой танец, но теперь они будто подчёркивали его слова, кружась вокруг Химари с театральным изяществом. И в этот момент, из тени за спиной злодея, возникла ещё одна фигура. Высокая, в тёмном плаще. Такаши Сайто. Он двинулся бесшумно, рука была занесена для удара — его причуда, «мионекроз», требовала касания. Обычно он был дубинкой, которую приберегали на самый крайний случай, когда врага нужно не просто остановить, а обездвижить. Но злодей, не оборачиваясь, как будто почувствовал присутствие спиной, сделал лёгкий, почти танцевальный шаг в сторону, и ножи, кружившие вокруг Химари, внезапно изменили траекторию, рванувшись веером в сторону Сайто. Тому пришлось резко отпрыгнуть, уклоняясь, и дистанция снова была потеряна. «Эйзер? Серьёзно? — мысль Акиры полыхнула холодным, юным возмущением. — Прислали ещё одного героя ближнего боя! Что он может сделать? Ждать, пока тот подойдёт на расстояние вытянутой руки? Бесполезно!» Обстановка на поле боя накалилась до предела. Химари, истекая кровью, продолжала сковывать основное внимание, но её движения теряли былую точность. Боль, кровопотеря и длительная концентрация делали своё дело. — КЕНДЖИ! — её крик снова прорезал воздух, на этот раз отчаянный и чёткий. Она метнула взгляд в сторону автобуса, где пряталась Акира. Кенджи, уже кое-как перевязавший бедро обрывком рукава от своей куртки, кивнул. Его лицо было бледным, но глаза горели решимостью. Он, превозмогая боль, рванулся не к жене, не к противнику, а к дочери. Снег хрустел под его тяжёлыми, неуверенными шагами. Он достиг укрытия, и его окровавленные руки схватили Акиру за плечи. — Слушай меня, — его голос хрипел, дыхание сбивалось. — Ты должна бежать. Сейчас. По тому маршруту, что мы отмечали. Там люк в теплотрассу. — Но мама… — начала Акира, её собственный голос прозвучал тонко и чуждо. — Я выведу её! — отрезал он, и в его глазах была не просьба, а приказ. — Ты — слабость, которую он может использовать. Поняла? Беги! Сейчас! Он толкнул её в сторону грузового терминала порта, туда, где в сугробе был едва заметный люк. Акира, споткнувшись, обернулась на последний миг. Она видела, как её отец, хромая, сжимая в руке вырванный из своего тела окровавленный нож, разворачивается и с тихим рыком бросается обратно в бой, навстречу летящим лезвиям и безумному смеху злодея. Видела, как её мать, вся в крови, встречает его взгляд, и в нём — не страх, а ясное, страшное понимание и согласие. И видела, как Сайто, отступивший в тень, просто стоит и наблюдает. Его руки снова в карманах. Как будто он не участник, а зритель в первом ряду. Акира уже повернулась, готовая нырнуть в чёрную пасть люка, как над самым её ухом внезапно прожужжало что-то маленькое и стремительное. Она замерла, инстинктивно пригнувшись. «Пчелы? В такое время года?» Она поймала её взглядом. Насекомое зависло в воздухе в метре от неё, словно оценивая. Оно было крупнее обычной пчелы, и его брюшко отливало холодным, металлическим блеском в отблесках аварийных фонарей. Оно жужжало ровно, механично, но крылышки трепыхались — оно было живо. Насекомое развернулось и полетело прямиком к центру поля боя. В тот же миг краем глаза девочка увидела, как тёмный плащ Сайто мелькнул в проёме между грудами контейнеров и исчез в переулке. Лёд тронулся по спине у Акиры. Она сделала шаг обратно, пытаясь осмыслить эту несогласованность. И тогда её маленький мир взорвался. Оглушительный, раздирающий барабанные перепонки рёв, вырвавшийся из груди её преступника. Это был вопль абсолютного, животного ужаса и предсмертного отчаяния. Звук был такой силы, что Акиру отбросило на колени. Её ладони впились в ледяной снег, а уши заложило свистящей, оглушённой тишиной. Она подняла глаза. И её сердце сжалось в ледяной ком, пропустило один, два, три удара, и в груди воцарилась пустая, звенящая пустота. Отец стоял перед ней, заслоняя собой весь мир. Он тяжело, хрипло дышал, и каждое дыхание вырывалось клубком пара. Он был изодран в клочья. Мелкие и глубокие, рваные раны усеивали его руки, лицо, шею. В его правой ладони, зажатой в смертельной хватке, торчала рукоять ножа — он поймал лезвие голой рукой, и оно пронзило её насквозь. Второй клинок был воткнут ему в икру. Но он стоял. Даже не взглянув на неё, наклонился, и окровавленные, сильные руки подхватили её, закинули на плечо, как мешок. И ей открылся вид. Весь вид. И тогда сердце забилось снова. Дико, бешено, безумно, пытаясь вырваться из груди и сбежать, спрятаться, никогда этого не видеть. Дыхание перехватило. Воздух застрял в горле ледяным комом. Глаза расширились до предела, вбирая в себя картинку, которую мозг отказывался обрабатывать. «Мама…». Она стояла на коленях посреди алого, растоптанного круга на снегу. Её не просто пронзили. Её распяли. Десятки лезвий торчали из её тела, держа его в жутком, почти вертикальном положении. Ножи в плечах, в бёдрах, в животе. Светло-голубой костюм был изуродован, превращён в кровавое решето. Химари хрипела, и с каждым хрипом из её перекошенного рта выплёскивалась алая пена, стекая по подбородку и капая на снег. Капельки крови медленно, с гипнотической неотвратимостью, стекали с кончиков торчащих из неё клинков, оставляя контрастные, яркие следы. Акира не смогла издать звук. Весь мир сузился до этой картины. И тогда последний, длинный, ржавый нож, все ещё круживший в воздухе, дёрнулся. Он вонзился ей в грудь с мерзким, влажным хрустом, пройдя сквозь тело и глубоко вонзившись в землю позади. Химари вздрогнула всем телом, как марионетка, у которой дёрнули все нити разом. Её голова запрокинулась. И она упала. Не обмякла. С тяжестью упала в снег, который тут же начал жадно впитывать вытекающую из неё жизнь. — М-мам… — прошептала она тихо, не узнавая своего голоса. Её глаза остались выжжены в памяти навсегда. Те самые зелёные глаза, что всегда светились стальной решимостью и той самой, тщательно скрываемой, тёплой, материнской любовью. Жизнь уходила из них, как вода из пробитого сосуда. И на её лице, искажённом болью, вдруг застыла улыбка. Нежная, прощальная, невыразимо печальная и любящая. Последняя гримаса души, пытающейся утешить. А потом свет погас. По телу Акиры пробежала дрожь, парализующий холод, сковавший мышцы, кости, разум. Слёзы текли по её щекам ручьями, обжигая щеки. В ушах стояла звенящая тишина, в которой теперь навсегда поселился тот самый, сочный звук рвущейся плоти. Прошло пять лет. Но холод той ночи так и не отпустил её. Он жил где-то глубоко внутри, в костях, в мышечной памяти. Липкое, пожирающее чувство вины, что она выжила, что не смогла ничем помочь. И эти пустые глаза смотрели ей в душу из каждого тёмного уголка. При малейшей вспышке памяти по телу Акиры пробегали не мурашки, а целый табун ледяных игл, сковывающий дыхание, заставляющий сердце биться в паническом ритме. Картина впилась в сознание так глубоко, что вытеснила всё остальное — шум, холод, даже собственную боль. Она видела только алую лужу, торчащие лезвия и этот пустой взгляд. Слишком ярко. Слишком навязчиво. Поэтому странности той ночи долгое время оставались на периферии. Заблокированные шоком. Бегство Сайто? Трусость. Неудачная тактика. Она цеплялась за простое объяснение, потому что сложное требовало признать, что смерть была не случайностью. А признать это — означало сойти с ума от ярости здесь и сейчас. Понимание пришло медленно. Через два года. Не озарением, а тихой, методичной работой ума, который иначе не мог функционировать. Она начала тихое расследование. Ещё не из мести — из потребности понять. Узнать, что заставило злодея в тот миг взорваться такой чистой, неконтролируемой яростью. Она искала следы, аномалии в отчётах, странности в поведении патрулей. И чем больше копалась, тем яснее становилось: Сайто не просто сбежал. Он знал. Он занял позицию зрителя до того, как спектакль достиг кульминации. А сегодняшний сон… Он вернул не просто боль. Он вернул детали. Всё в той же леденящей, кристальной чёткости, но теперь её ум увидел в них узор. Пчела. Недостающий пазл, вытесненный травмой, теперь встал на место с оглушительным щелчком. Она была не частью фона. Она была инструментом. Странная, механическая, совсем не к месту. Мысли закрутились: «Кто-то работал из закулисья? Был ли Сайто его сообщником? Или… или этой пчелой управлял он сам?» Она была уверена — это причуда. Контроль насекомыми или их создание. Но по всем официальным документам, по реестру героев, у Такаши Сайто была только одна причуда — «Мионекроз». Проявившаяся в пять лет, как и у всех. Это считалось неоспоримым, аксиоматичным фактом. Если бы не один человек. Тень, от которой до сих пор содрогалась вся геройская система. Человек, окрасивший небо Токио в багровые тона хаоса несколько поколений назад. Она изучала засекреченные, едва доступные отчёты о той многолетней операции. О битве, где Всемогущий столкнулся с существом, ломающим сами основы их мира. Существо, способное красть, накапливать и передавать причуды. Оно называло себя «Все За Одного». Его прошлое, его настоящее лицо — тайна. Логические цепи в её голове замкнулись, высекая искры леденящего ужаса. «Если пчела — причуда… Если у Сайто официально только одна причуда… Если вторая, скрытая причуда совпадает с методом дистанционного ввода «Триггера»… Если «Триггер» — это инструмент или побочный продукт экспериментов с причудами…» Тогда Сайто — не просто продажный герой. Он — агент. Актив Все За Одного, встроенный в саму систему, призванный её уничтожать. Её личное расследование о мести и восстановлении справедливости… только что наткнулось на край чего-то неизмеримо большего. На заговор, корни которого уходят в самое сердце тьмы, противостоящей всему геройскому обществу. Дело не просто выходило за рамки личного. Оно взрывало эти рамки, превращая её в песчинку, затерявшуюся на краю надвигающейся бури, масштабы которой она только начинала осознавать. И осознание это было горьким, металлическим вкусом страха и новой, безжалостной решимости. Она больше не могла просто мстить. Теперь ей предстояло воевать. И враг был страшнее любого кошмара. Именно поэтому, проснувшись в холодном поту, с сердцем, колотящимся как птица в клетке, её не смутило отсутствие Кацуки. Не остановили и ворчащие, обеспокоенные оклики старушки Чиё, которая, услышав её резкие движения, заковыляла к койке. — Милая, что такое? Ты вся дрожишь! Нельзя так резко… Акира её не слышала. Звуки доносились как сквозь толстое стекло. Её мир сузился до одной цели. Она сорвалась с постели, игнорируя пронзительную боль в боку, которая кричала о недавней травме, и устремилась к маленькой тумбочке, где стоял её ноутбук. Пальцы ударили по клавишам ещё до того, как она опустилась на корточки рядом. Она искала. Не методом случайного тыка, а с хищной целеустремлённостью. Все её старые запросы, все полузабытые цепочки, все намёки, которые она когда-то отбросила как паранойю, теперь складывались в единую, чудовищную картину. Крошечные, механические насекомые в отчётах о несчастных случаях рядом с определёнными героями. Аномалии в распространении «Триггера» высшей очистки — наркотика, позволяющий усиливать способность многократно. Случайные исчезновения свидетелей по делам, которые вёл или курировал Сайто. Фантомные финансовые потоки, уходящие в никуда. Она не знала конечной цели их плана. Но она поняла главное: он не вписывался в рамки обычной коррупции или жажды власти. Это была архитектура иного масштаба. Что-то, что готовилось давно, методично, с терпением. Грело что-то страшное. Не просто преступление. Сдвиг парадигмы. Война, о которой мир даже не подозревал. И Сайто знал. Знал, что она догадается. Знал, что рано или поздно её мозг сложит пазл. Поэтому он и гнался по её следам с такой яростной настойчивостью. Она была не просто свидетелем. Она была живым доказательством его связи с силой, которой не должно существовать. Последний файл скачался с тихим уведомлением. Её пальцы дрогнули лишь на миг, когда она извлекала из порта ту самую, ничем не примечательную флешку. Теперь на ней лежала не просто её месть. На ней лежала бомба, способная взорвать основы геройского общества. Годы страха, бега, сомнений — всё это теперь было сжато в этом холодном кусочке пластика и металла. Она накинула на плечи чёрную куртку, — не застёгивая. Больше нельзя было терять ни секунды. Спустя столько лет она наконец нашла в себе смелость не бежать от воспоминаний, а взглянуть на них целиком. Столько лет ходила вокруг да около, боялась заглянуть в самую суть кошмара. А ответ всегда был с ней. Прятался в подсознании, в обрывке сна, в образе блестящей, жужжащей пчелы. — Мори! Куда?! Тебе нельзя! — крикнула ей вслед Чиё, но её голос потерялся за уже захлопывающейся дверью. Акира вырвалась в коридор, а оттуда — на улицу. Холодный воздух раннего утра ударил в лицо, обжёг лёгкие, но это было очищающее, отрезвляющее пламя. Он выжигал остатки сна, страха, нерешительности. Она бежала. Босиком по холодной тротуарной плитке, потом по мокрой от росы траве, направляясь к главному корпусу UA. Каждый шаг отдавался болью, но она только сильнее сжимала в ладони флешку. Контуры пластика впивались в кожу, оставляя отметины — физическое напоминание о тяжести того, что она несла. Буря, о приближении которой она догадалась, уже собиралась на горизонте. И теперь у неё был шанс предупредить тех, кто мог с ней сразиться. Дверь в учительскую с грохотом распахнулась, ударившись о стену. Несколько пар глаз тут же устремились на неё. Акира стояла на пороге, опираясь о косяк, грудь вздымалась от бега. Босые ноги были в грязи, волосы растрёпаны, а на лице застыло выражение не просто паники — чистого, неразбавленного ужаса, будто она только что смотрела в глаза самому кошмару. — Мне нужен Шота Айдзава, — выдохнула она, голос сорванный, но чёткий. — Срочно. В комнате на секунду повисла тишина. Затем от одного из столов поднялась женщина с мягкими чертами лица и добрыми глазами. Она поспешно подошла к Акире, обеспокоенно окинула её взглядом с ног до головы, затем кивнула через плечо светловолосому мужчине. Тот тут же вышел в коридор. — Эй, что случилось? — мягко спросила женщина, пытаясь взять Акиру за руку и отвести вглубь комнаты. — Давай присядем. Может воды? Акира позволила отвести себя к кожаному дивану у стены, но её тело оставалось напряжённым, как пружина. Она уставилась в пустоту, пальцы судорожно сжимая и разжимая край куртки. — Что произошло? Почему тебе нужен именно Айдзава? — продолжала расспрашивать женщина, но Акира лишь мотала головой. — Только с ним, — отрезала она. — Буду говорить только с ним. В этот момент дверь снова открылась. Вошли двое. Первым — сам Шота Айдзава. Сегодня в его обычной маске вечной усталости появилась трещина. Его чёрные глаза, обычно полуприкрытые, пристально смотрели на Акиру, сканируя её состояние, её босые ноги, её смертельную бледность. За ним, чуть поодаль, шёл мужчина щуплого телосложения с впалыми голубыми глазами и осунувшимся лицом. Айдзава же, не говоря ни слова, на ходу подхватил стул, развернул его спинкой вперёд и опустился перед Акирой, так что их колени почти соприкасались. Он не стал расспрашивать, не стал успокаивать. Он уставился на неё своим тяжёлым, пронизывающим взглядом, и его первая фраза прозвучала сухо, без капли обычного сарказма: — Ну, здравствуй, проблемная подружка Бакуго.

***

Дверь в палату с силой распахнулась, разорвав покой звенящей тишины. — Айдзава снял меня со смены, — выпалил он, шагая внутрь и позволяя двери захлопнуться за спиной. — Сказал, бегом идти к тебе. Что натворила на этот раз? Акира сидела, прислонившись к подушкам, и листала книгу — одну из тех, что ей принёс Изуку. Её брови были слегка сведены, взгляд скользил по строкам, но было ясно, что мысли её витали далеко за пределами страниц. На его слова она лишь медленно, с тихим вздохом, отложила книгу на одеяло. — Появились новые наводки на Сайто, — сказала она ровно. — Проблема оказалась куда масштабнее, чем я предполагала. Поэтому я пошла с этим к Айдзаве. Кацуки насторожился. Он подошёл и присел на край кровати, его поза стала сосредоточенной, привычная гримаса раздражения сменилась вниманием. — Масштабнее? — переспросил он, не сводя с неё глаз. — К делу причастен Все За Одного, — произнесла Акира, и её голос прозвучал в тихой палате с ледяной чёткостью. Кацуки изменился в лице. Не резко, а словно по нему прошла тень. В памяти всплыл образ — чёткий и леденящий душу от воспоминаний о битве в Камино два года назад: высокий силуэт в строгом костюме, пустые затянувшееся кожей глазницы и та самая, широкая, нечеловеческая улыбка. Улыбка того, кто смеялся над Всемогущим. Над его, Кацуки, собственным поражением и слабостью. Неприятная дрожь, знакомая и ненавистная, пробежала по спине. Но почти сразу её сменило острое непонимание. — Он же уже как два года в Тартаре, — возразил он, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Это был вопрос. Акира подняла на него взгляд — усталый, с глубокими синяками под глазами, будто она не спала несколько ночей. — А кто тебе сказал, что у него нет возможности дёргать за ниточки оттуда? Кацуки резко поджал губы, но промолчал. Он не мог с этим спорить. Сам Тартар был доказательством того, что невозможное — возможно. — Я передала дело Айдзаве и Цукаучи, — продолжила Акира, отводя взгляд к окну. — Информация в их руках будет полезнее. — Каков план действий? — Кацуки не отступал. Его взгляд, острый и требовательный, будто пытался заглянуть ей в душу и вытащить ответы раньше, чем она их озвучит. — Айдзава же сказал что-то ещё. — Я буду принимать участие в операции, — ответила Акира, и её голос прозвучал просто, как констатация факта. — Мне дали доступ к факультету поддержки. Надо же как-то компенсировать свою беспричудность. Наступила тишина. Сначала Кацуки просто не понял. Слово отскочило от его сознания, как горох от стены. Потом значение врезалось в него с опозданием, но с чудовищной силой. Его брови медленно поползли вверх, глаза расширились на долю секунды, в них мелькнуло чистое, ничем не разбавленное изумление. — Ты… беспричудная? — произнёс он, и его собственный голос прозвучал непривычно глухо, почти сдавленно. Акира, уловив его реакцию, с лёгким недоумением покосилась на него. — Я думала, ты знал. В его груди что-то сжалось. Небольшой, но очень плотный и холодный узел. Он видел её в бою. Видел её скорость, расчёт, ту хищную, отточенную грацию. Он восхищался этим. Всё это время в его голове она была… кем-то вроде него. Опасной, сильной, но со своей, особой, хитроумной причудой, которую она просто скрывала. Идея, что всё, что он видел — всё, чем она была, — это просто она. Чистое умение, воля и тело, без помощи врождённого дара. Акира внезапно стала в его глазах одновременно невероятно восхищающей и чудовищно хрупкой. В мире, построенном на причудах, она шла в бой абсолютно голой. И она собиралась лезть в операцию против Всего За Одного. Того, кто похоронил геройскую карьеру Всемогущего. Холодный узел в груди резко дёрнулся, разливаясь волной острого, почти панического беспокойства. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки на коленях. — Нет, — выдавил он, и слово прозвучало резко, как выстрел. Акира моргнула, её недоумение сменилось лёгкой настороженностью. — Что «нет»? Он поднял на неё взгляд, и в его алых глазах плясали знакомые искры ярости, но на сей раз они были направлены не на неё, а на невидимую, абстрактную угрозу, которая вдруг обрела чудовищные очертания. — Ты не примешь участия в этой операции. Взгляд Мори, только что усталый и рассеянный, загорелся знакомым Кацуки огнём. — Только у меня есть полная картина, — начала она, и её вибрировал от низкого, сдавленного напряжения. — Мои знания и навыки вам необходимы. Его челюсть была напряжена, взгляд — непробиваемой стеной. Её фигура перед глазами пробила его броню в ту самую, свежую, кровоточащую рану — в память о том, как её тело обмякло у него на руках в Мирай-Холле, как её кровь сочилась сквозь его пальцы. Он до сих пор видел этот сон. Чувствовал тот вес. Слышал тот хрип. — Нет, — вырвалось у него, больше похожее на мольбу. Голос сорвался, обнаружив ту трещину, которую он так яростно скрывал. — Ты не пойдёшь. Ты не… — Он не смог договорить. Слово застряло комком в горле. «Ты не умрёшь» И вот тогда она это увидела. Не его категоричность. Чистый, животный, детский страх, который глядел на неё из глубины алых глаз. Он боялся за неё. Так, как, наверное, не боялся никогда ни за что. От этого осознания стало больно. Острая, щемящая боль где-то под рёбрами, там, где, казалось, уже не осталось ничего живого. И из этой боли, сквозь неё, проросло что-то новое — нежность, странная, смешанная с яростью. Она замолчала. Вся её буря слов схлынула, оставив после себя тихую, страшную ясность. Уголки её губ дрогнули в искренней улыбке. Её пальцы коснулись его виска, скользнули вверх, в его взъерошенные, колючие волосы. — Кацуки, — произнесла она тихо, и её голос стал низким, глухим, лишённым всего, кроме этой новой, непонятной даже для неё самой нежности. — Я не полезу в сражение. Но если я останусь здесь, — её голос дрогнул. — Тогда та ночь, их смерть, моя жизнь… всё это не будет иметь смысла. Я не смогу с этим жить. Ты понимаешь? Она наклонилась чуть ближе, её взгляд приковал его, не позволяя отвести глаза. — Поэтому мы не будем спорить о «да» или «нет». Мы будем спорить о «как». Ты хочешь меня защитить? Хорошо. Защити. Но не запирай. Найди способ встроить меня в план так, чтобы я была максимально полезна и недосягаема. Используй меня как инструмент, как ты и говорил. Она убрала руку, но её взгляд по-прежнему держал его. В её зелёных глазах не было просьбы. Было требование — не к нему, а к их общему союзу, к той клятве, что была скреплена кровью в холодном гараже. Требование быть партнёрами не только в погонях и драках, но и в этом — в самом страшном. Его гнев, его панический запрет, всё это будто наткнулось на новую, непредвиденную преграду — не на стену, а на открытую, уязвимую решимость. Он видел в её глазах не упрямство, а ту же самую бездну, что и в его кошмарах. Только смотрящую вперёд, а не назад. И в этой бездне он узнал своё собственное отражение. Он резко выдохнул, откинув голову назад, к стене. Его рука непроизвольно сжалась в кулак на колене. Кацуки чувствовал, как его загнали в угол его же собственными чувствами. — Чёрт, — прошипел он, закрывая глаза. — Чёрт возьми, Шестерёнка. Когда он снова открыл их, в его взгляде уже не было той паники. Была неизмеримая усталость. — Ладно, — выдавил он. — Ладно. Но слушай и запомни раз и навсегда. Если твой «способ» хоть на миллиметр будет похож на тот трюк с падением… если ты снова… — он не договорил, лишь резко ткнул пальцем в её сторону. — Я сам тебя прикую к батарее отопления. Поняла? Акира не улыбнулась. Но что-то в её взгляде смягчилось, потеплело. Она кивнула, один раз, чётко. — Поняла, — сказала она тихо. — Значит, договорились.