Глава 12: Дом без голосов

Ночь. Переговорная в одном из закрытых полицейских участков Токио. Единственным источником света был крупный монитор, вмонтированный в стену, его холодное мерцание выхватывало из темноты обветшалую мебель, потёртый ковер и лица пятерых мужчин, собравшихся вокруг стола. Воздух был спёртым, густым от напряжения и запаха чёрного, пережжённого кофе в пластиковых стаканчиках. Где-то под потолком тихо гудел кондиционер, бессильный против духоты. В самом углу, откинувшись на спинку кресла, сидел Тошинори Яги — Всемогущий. Вернее, то, что от него осталось. Его когда-то исполинская фигура теперь казалась хрупкой, обтянутой мешковатым костюмом. Лицо его было погружено в тень, лишь острый, неспящий взгляд следил за бегущими по экрану строками. Он дышал тихо, но каждое дыхание было немного протяжным, будто давалось усилием. Рядом с ним, подперев ладонью висок, сидел Цукаучи. Его обычно безупречный вид был потрёпан: пиджак висел на спинке стула, рубашка расстёгнута на две пуговицы, тень от пятичасовой щетины лежала на щеках. Он водил пальцем по планшету, его глаза, обычно такие проницательные, сейчас были затуманены усталостью. Он первым нарушил тишину, поставив стаканчик с недопитой горькой жидкостью на стол с глухим стуком. — Все данные по Такаши Сайто свели в один файл, — сказал он, голос был низким, без эмоций. — Геройское агентство «Эйзер». Зарегистрировано в реестре девять лет назад. Отличные показатели, чистая репутация. Затем — серия странных совпадений. Патрули в его секторе всё чаще сталкивались с распространением «Триггера» высшей очистки. Свидетели по мелким делам исчезали или меняли показания. Финансовые аудиторы подтвердили несколько мутных переводов на счета подставных фирм. На противоположной стороне стола, отставив в сторону свой кофе, сидел Незу, одетый в строгий костюм. Он слушал, не двигаясь. Лишь его палец с мягкой подушечкой время от времени размеренно постукивал по ручке кресла. — Совпадения, — произнёс он наконец, и его тонкий, интеллигентный голос прозвучал особенно чётко в тишине. — Логика не терпит совпадений, Цукаучи. Особенно когда они выстраиваются в узор, ведущий к одному человеку. Продолжайте. — Четыре года назад, — продолжил Цукаучи, переводя взгляд на Айдзаву, — в отчётах о несчастных случаях рядом с зонами патрулирования Сайто часто стали мелькать упоминания о «странных механических насекомых». Их списывали на сбои оборудования или галлюцинации от стресса. Пока не появилась эта запись. Он нажал кнопку, и на мониторе запустилось тёмное, зернистое видео с уличной камеры. Снег, ночь, размытые фигуры вдалеке. И на переднем плане, на долю секунды застывшая в луче уличного фонаря, — крупная, неестественно блестящая пчела. Её металлическое брюшко отражало свет аварийных огней. — Кадр сделан пять лет назад, — тихо сказал Айдзава. Он стоял, прислонившись к стене у двери, словно растворяясь в тенях. Его чёрная форма и шарф сливались с темнотой, и только бледное, вечно уставшее лицо было обращено к экрану. — В ночь гибели героя Цуметай. В районе порта Йокогамы. В комнате стало ещё тише. Всемогущий медленно выпрямился, его костяшки пальцев побелели, сжимая подлокотники кресла. — Пять лет, — прошептал он, и в его голосе прозвучала тяжесть, которую не скрыть. — Пять лет он прятался у нас под носом. — Не прятался, — поправил Незу, и в его глазах мелькнули быстрые огоньки анализа. — Действовал. Совершенствовался. Вспомните нападение на тренировочный комплекс USJ. — Лига злодеев использовала Ному, — сказал Цукаучи, снова прокручивая в голове отчёты. — Существ, собранных из множества причуд. Тогда мы решили, что это их главное оружие. Но случай в Камино показал другое. Ному не просто сильны. Они эволюционируют. Каждая следующая генерация имеет новые навыки, лучше адаптируется. Они — не просто оружие. Они — полигон для тестирования украденных способностей. — И инструмент для их передачи, — добавил Айдзава с места. Его голос был сухим, без интонаций. — Если Все За Одного может накапливать и передавать причуды, то что мешает ему передать одну своему агенту? Спрятать её, как запасной пистолет за поясом? Незу кивнул, его палец замер. — Гипотеза становится рабочей. У нас есть агент — Сайто. Официально одна причуда, «Мионекроз», требующая касания. Но по факту — возможное наличие второй, дистанционной, связанной с механическими насекомыми. Средство для скрытого наблюдения, диверсий, даже введения «Триггера» или других веществ. Именно такая пчела была замечена в ту ночь. И именно после её появления злодей впал в неконтролимую ярость. Совпадение? — Нет, — отчеканил Всемогущий и поднял голову. — Это не совпадение. Это почерк. Все За Одного всегда любил играть с сознанием. Ломать людей изнутри, прежде чем сломать физически. Если пчела — его инструмент, то она могла нести нейротоксин, психотроп, всё что угодно, что могло взломать психику того ножевого маньяка и превратить его в бомбу. Цукаучи тяжело вздохнул, потирая переносицу. — Значит, мы имеем дело с законспирированным агентом группировки «Лига Злодеев». Цель — внедрение в систему, сбор данных, саботаж, возможно, подготовка к чему-то большему. И теперь он догадывается, что его раскрыли. Благодаря Акире Мори. Имя прозвучало в комнате как щелчок курка. Все взгляды непроизвольно скользнули к Айдзаве. — Она передала нам всё, что собрала, — сказал Сотриголова, не меняя позы. — Включая флешку с собственными расследованиями и выводом о связи Сайто с пчелой и, как следствие, с Все За Одного. Её логика железная. И, что важнее, подтверждается аномалиями, которые мы годами игнорировали. — Где она сейчас? — спросил Всемогущий, его взгляд стал мягче. — Под присмотром Полночи в лазарете UA. С трекером. Бежать не пыталась. Ждёт решений. Незу мягко кашлянул, привлекая внимание. — Прежде чем перейти к личности мисс Мори, давайте закончим с обсуждением операции. У нас есть цель — Такаши Сайто, также известный как Эйзер. Последний сигнал с его служебного транспорта зафиксирован три часа назад в промышленной зоне Одайба. Он всё ещё в городе, но не на связи по рации. Предполагаю, что готовится к отходу на явку или уже вышел на связь с сообщниками. — Силы, — сказал Цукаучи, переключив экран на карту. — Сам Сайто, как боевая единица, не представляет чрезмерной угрозы. Его официальная причуда требует прямого контакта. Против неё достаточно одного Айдзавы. Достаточно отменить её — и он беззащитен. — Если только у него нет других причуд, — мрачно добавил Всемогущий. Он откинулся, и тень легла на его лицо. — Кроме пчёл, о которых мы знаем, может быть всё что угодно. Мы не можем идти ва-банк, считая его слабым. Нужен наблюдатель. Тот, кто будет следить за боем со стороны, фиксировать любые аномалии, любые проявления нештатных способностей. Идеально подошёл бы Снайп. Незу покачал головой, его усики дрогнули. — Снайп в командировке. Европейская часть Китая, совместные учения с местными студентами. Вернётся не раньше чем через неделю. Не вариант. В душной тишине снова загудел кондиционер. Планирование упёрлось в стену. И тогда Айдзава оттолкнулся от стены и сделал шаг вперёд, в синий свет экрана. Его чёрные глаза устало обвели присутствующих, затем остановились на высоком, худощавом мужчине, который до сих пор молча стоял у окна, наблюдая за ночным городом — Джинс, — произнёс Айдзава, и его голос прозвучал ровно, но весомо. — Ты был в Мирай-Холле. Видел её в работе. Насколько навыки Мори могут быть полезны? И насколько она сама… управляема? Все взгляды устремились на героя в бежевом пальто. Бест Джинс медленно обернулся. Его лицо, обычно спокойное и слегка отстранённое, сейчас было серьёзным. От него пахло дорогим парфюмом с нотками сандала, резко контрастирующим с запахом дешёвого кофе. Он скрестил руки на груди, обдумывая вопрос. — В Мирай-Холле она работала не как герой, — начал он, тщательно подбирая слова. — И не как линчеватель, каким её называют в сводках. Она работала как аналитик и тактик в реальном времени. Видела поле иначе. Предугадывала манёвры противника, координировала Бакуго, находя слабые точки в обороне «Фактума». Всё это — без видимой причуды. Только расчёт, скорость реакции и глубокое, почти пугающее понимание анатомии боя. Он сделал паузу, его взгляд стал отстранённым, будто он снова видел ту сцену: дым, обломки, и животную панику его преемника с еле дышащей девушкой на руках. — Что касается управляемости… — Джинс вздохнул. — Она не солдат. Не будет слепо выполнять приказы. У неё свои мотивы, и именно это делает её опасной. И ценной. Она видит то, что мы из-за своих шаблонов пропускаем. Если Сайто действительно связан с убийством её родителей, её мотивация будет на пределе. Это даст фокус, но лишит хладнокровия. Риск. — Риск, который можно минимизировать, — вступил Незу, и в его голосе вновь зазвучали нотки аналитического интереса. — Я изучал материалы, переданные Айдзавой. Её побег из лазарета UA был не импульсивным порывом. Это была чётко спланированная, хотя и спешная, операция по преодолению многоуровневой защиты. Она использовала слабые места в нашей системе, знала расположение камер, нейтрализовала охрану минимально необходимыми методами. Это говорит о высоком оперативном мышлении и способности сохранять хладнокровие под давлением. В условиях контролируемой засады, где её роль будет строго определена, она может быть не участником, но ценной парой глаз. Наблюдателем, который нам нужен. — Наблюдателем без причуды, — сухо констатировал Айдзава. — Который может стать мишенью. Или, что хуже, провалить миссию, если эмоции возьмут верх. — Поэтому её нельзя ставить на передовую, — твёрдо сказал Всемогущий. Он говорил тихо, но его слова имели вес последней инстанции. — Но её знания бесценны. Она будет на связи. Вне поля боя. Джинс, ты сможешь координировать её? Джинс задумался, его пальцы постукивали по рукаву пальто. — Если дать ей чёткую задачу — анализ, а не действие. Если Бакуго будет рядом как… сдерживающий фактор и её охрана. Да. Думаю, это рабочая схема. Она будет нашим диким картом. Тем, чего Сайто не ждёт. Цукаучи кивнул, делая пометки в планшете. — Тогда утверждаем состав. Основная штурмовая группа: Старатель, Айдзава, Ястреб. Резерв и периметр — пара проверенных стажёров из третьего курса, тех, кто уже имел опыт реальных операций, и Камуи. И группа поддержки: Мори и я — на связи, в тылу, под охраной Джинса. Его причуда позволит быстро эвакуировать их в случае угрозы. Он посмотрел на Всемогущего, затем на Незу. Оба молча кивнули. — Операция «Эйзер», — произнёс Цукаучи, и слова повисли в воздухе, обретая вес приказа. — Цель — задержание Такаши Сайто живым для допроса. Приоритет — выявление его связей и методов работы Все За Одного. Старт — на рассвете, как только разведка подтвердит его местонахождение. Айдзава, выслушав, снова отступил в тень. Его лицо в синем свете казалось вырезанным из мрамора — усталым, непроницаемым, но в глубине чёрных глаз тлела та же холодная решимость, что и в ночь в Камино. Незу поднялся с кресла. — Я дам санкцию на использование ресурсов академии для технического обеспечения, — сказал он. Его голос звучал теперь как голос стратега, расставляющего фигуры на доске. — И, Шота, — он повернулся к Айдзаве, — проследи, чтобы Бакуго понял: его задача — не геройствовать. Его задача — обеспечить сохранность нашего «дикого карта». Если Мори сорвётся, он должен будет остановить её любой ценой. Даже если для этого придётся вывести её из строя. Понял? Айдзава медленно кивнул, один раз. Он понял. Понял цену вопроса, цену доверия и цену той боли, что горела в глазах Акиры Мори. Он видел в ней не просто девушку с травмой, а бомбу замедленного действия, которую они теперь брали в свои руки. И искру невероятной, хрупкой силы, которая могла как осветить путь в самую густую тьму, так и сжечь всех дотла.

***

Лепестки последних хризантем, уцелевших у ограды UA, подхватывались порывистым ветром и кружились в воздухе. Солнце, ещё недавно греющее спину, бесследно скрылось за темными пасмурными тучами. Воздух стал резким, колким, пробирающим под одежду. Акира стояла у главных ворот, ёжась от холода, и нервно потирала ладони, пытаясь вернуть в пальцы ощущение тепла. — Терпеть не могу эту погоду, — пробормотала она себе под нос, поправляя лямку перекинутого через плечо потрёпанного рюкзака. Она закуталась носом поглубже в белый вязаный шарф — подарок старушки Чиё, но тонкая шерсть почти не спасала от пронизывающей сырости. Мысли уже уплывали вперёд, в Йокогаму. Она даже не заметила, как нахмурилась, её взгляд стал отстранённым и острым, каким бывал только в моменты глубокого анализа или болезненных воспоминаний. На горизонте, в конце аллеи, ведущей от общежитий, зашевелились три фигуры. Акира моргнула, возвращаясь в настоящее. Кацуки, конечно, шёл впереди, его осанка даже в обычной гражданской куртке кричала о привычке владеть пространством. Рядом семенил, что-то оживлённо жестикулируя, Изуку. И… третий. Парень шёл чуть позади, его поступь была спокойной, уверенной. Даже на расстоянии было видно, что он — иной. Две красно-белые пряди волос резко контрастировали друг с другом, обрамляя лицо с гетерохромией глаз. Шрам-ожог, тянущийся от лба до щеки, должен был придавать лицу суровость, даже жестокость, как писали в сенсационных статьях: «Наследник ледяного пламени», «Трагедия рода Тодороки». Но когда они подошли ближе, Акира поняла, что статьи врали. Глаза парня смотрели на неё не с холодным высокомерием геройского отпрыска, а с тихим, открытым любопытством. В них не было ни тени надменности, только внимательное, почти учтивое изучение. От него, странным образом, веяло глубоким, тёплым спокойствием, напоминающим печку в зимнем доме. Это было настолько неожиданно, что Акира на секунду растерялась. — Мори! — Изуку, как всегда, подбежал первым, энергично маша рукой, его лицо расплылось в улыбке. — Привет! У-ужасная сегодня холодрыга, правда? Ветер прямо до костей пробирает! Акира, вынырнув из потока своих мыслей, позволила уголкам губ дрогнуть в лёгкой, вежливой улыбке. — Да, не самый приятный день для прогулок, — кивнула она, одёргивая шарф. Изуку, слегка запыхавшись, сделал шаг в сторону, представляя товарища. — А это Шото Тодороки, наш одноклассник! Тодороки, это Акира Мори. Шото сделал почти незаметный, но чёткий кивок. Его движения были плавными, лишёнными суеты. Он протянул руку. — Приятно познакомиться. Акира, после мимолётной паузы, пожала протянутую ладонь. Рука Тодороки была тёплой, с сильной, но не сокрушающей хваткой. Удивительно тёплой, учитывая, что одна половина его существа, по слухам, должна была быть ледяной. — Взаимно, — ответила она, отпуская руку. В этот момент Бакуго громко, нарочито прокашлялся. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на троих с выражением лица человека, который вынужден руководить отрядом непредсказуемых идиотов. — У нас график, если вы забыли, — проворчал он, и его алые глаза сверкнули раздражением, направленным, впрочем, больше на обстоятельства, чем на присутствующих. Он перевёл взгляд на Акиру, и его взгляд стал жёстким, деловым. — Слушай сюда, Шестерёнка. На операцию основная группа выдвигается через два дня на рассвете. Нам дали фору. Потому что ты упросила посетить свой старый дом перед всем этим. Одну тебя отпустить было бы верхом идиотизма. Поэтому, — он ткнул пальцем сначала в Изуку, потом в Тодороки, — мы твой эскорт. Наша задача — глаз с тебя не спускать. Не дать вляпаться в какую-нибудь старую передрягу по пути и прикрыть тебя, если кто-то пронюхает о нашей вылазке. В случае малейшей напряжённой обстановки — сразу на связь с Джинсом и Айдзавой. Твоя же задача, — он пристально, почти буравящим взглядом, уставился на неё, — не косячить. Тихо сделать то, зачем идёшь. Никаких самостоятельных расследований, никаких уходов «на пять минут». Поняла? Все трое слушали, кивая. Изуку — с серьёзным, ответственным выражением лица, Тодороки — с тем же спокойным вниманием. Акира — слегка наклонив голову, словно изучая Кацуки под новым углом. — Переночуем в штабе Джинса в Йокогаме, — продолжил Бакуго. — Там же получим последний инструктаж и оборудование. А теперь пошевеливаемся, а то светать начнёт, пока мы тут церемонимся. Он зыркнул на Акиру особым, узким прищуром. В своих друзьях он не сомневался. Изуку мог быть тряпкой в обычной жизни, но в бою — надёжный и дотошный. Тодороки — мощь и дисциплина, проверенные в огне. Они прекрасно знали свою работу. Но эта чудачка могла выкинуть такое, чего не ожидал бы даже он. Это беспокойство жгло его изнутри, превращаясь в дополнительную порцию раздражения. Акира, поймав этот взгляд, медленно приподняла правую бровь. Затем, с видом полнейшего миролюбия, она подняла обе руки ладонями вперёд, как бы сдаваясь. — Клянусь, — сказала она, и в её голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая насмешка над всей этой театральностью. — Не нарываться. Не отходить. Быть примерной гражданской в сопровождении трёх будущих столпов геройского общества. Изуку отчего-то сдержанно хихикнул и дружески хлопнул Кацуки по плечу. — Да расслабься ты, Каччан. Всё будет в порядке. Бакуго только фыркнул, развернулся и тронулся в сторону выхода за пределы территории, дав понять, что разговор окончен. Тодороки молча последовал за ним, бросив на Акиру ещё один короткий, оценивающий взгляд. Акира поправила рюкзак и сделала шаг вслед за ними. Ветер рванул с новой силой, срывая с деревьев последние листья. Она украдкой взглянула на спину Тодороки, на контрастные пряди его волос. «Лёд и пламя, — подумала она. — Мир полон сюрпризов.» И пока они шли навстречу осеннему ветру и тени прошлого, её собственное обещание — быть рядом — висело в воздухе тонкой, зыбкой нитью. Слишком тонкой для того груза, который ей предстояло нести. Но другого выхода не было. Лепестки продолжали опадать, отмечая их путь в Йокогаму. Спустя пять часов в дороге, большую часть которых Акира провела, уткнувшись лбом в холодное стекло поезда, они наконец добрались до её старого района в Йокогаме. Воздух здесь пах иначе: не мегаполисной пылью и чем-то жаренным из закусочных на каждом углу, а солёными нотками, рыбой с утреннего рынка и едва уловимым запахом машинного масла и старого металла — ароматом портового города. Мидория и Тодороки шли чуть впереди, переговариваясь о чём-то негромко. Их разговор был слышен обрывками. Кацуки же шёл с ней вровень, не отставая и не опережая. Он не говорил ничего, но его присутствие ощущалось физически — как источник тепла и напряжённого внимания. Он то и дело бросал на неё короткие, прищуренные взгляды, будто пытаясь считать с её задумчивого лица то, что она не произносила вслух. А Акира теряла нить реальности. Знакомые улицы, вывески, трещины в асфальте на повороте к её дому — всё это действовало как ключ, отпирающий сундуки памяти. Картинки накладывались на реальность, делая её зыбкой, полупрозрачной. Поздняя ночь, она, пятнадцатилетняя, возвращается из круглосуточного с двумя шуршащими пакетами. В окнах её квартиры на третьем этаже горит свет — значит, отец ещё не спит. Она ставит пакеты на ржавую лавку у подъезда, слышен лёгкий стеклянный перезвон бутылок минералки. Садится рядом, достаёт пачку сигарет, закуривает. Взгляд устремлён в коричневое от городских огней небо. Выдыхает облако дыма, и оно медленно растворяется в сырой темноте. Она ждёт. Не знает чего. Просто сидит, чувствуя, как тёплый ветер забирается под футболку. — …и тогда Иида сказал, что мы просто невыносимы! — звонкий смех Изуку вырвал её из одного воспоминания Она перевела взгляд в даль, за дома, туда, где между крышами угадывалась узкая полоска серой воды, переливающейся на утреннем солнце. Океан. Ей шесть. Суровая, ветреная зима. Мама ведёт её на замёрзшее побережье. Лёд под ногами трещит жутковато, но мамина рука в мягкой варежке придавала уверенности. — Смотри, солнышко, — её голос, такой живой, звенит в морозном воздухе, — это как ходить, только скользишь. Делай ёлочку, вот так. Акира пыхтит, коньки разъезжаются, она хватается за маму обеими руками. Химари не может сдержать тихого хихиканья, наблюдая за нелепыми стараниями дочки. И на секунду отпускает. Акира тут же шлёпается на спину, ахнув от неожиданности. Она не пытается сразу встать. Лежит, смотрит в серое небо, откуда медленно падают крупные снежные хлопья. Они садятся на её ресницы, щёки, тают на тёплой коже. Она заворожена. И тогда мама ложится рядом, не боясь испачкать своё пальто. Она прикасается виском к голове дочери. — Запомни, Акира, — говорит Химари тихо, серьёзно, — После любого падения нужно обязательно вставать. Сколько бы раз ни упала. Поняла? — Эй. Голос Кацуки словно ножом разрезал плёнку прошлого. Акира вздрогнула, моргнула. Перед ней был знакомый, обшарпанный подъезд её дома. Изуку и Тодороки уже стояли у двери, ожидая. — Домофон диктуй. Не весь же день тут торчать. Акира кивнула, сделала шаг вперёд. Её пальцы сами нашли знакомые цифры на потёртой панели. Раздался глухой щелчок замка. Они зашли внутрь. Лестничная клетка поглотила их, отрезав от осеннего ветра и воспоминаний, витающих на улице. Но Акира знала — самое трудное ждёт впереди, за дверью квартиры №34. Там призраки были не воздушными, а материальными. Они остались в виде пыли на мебели, забытых вещей и тишины, которая гуще любого шума. Она взглянула на Кацуки, который уже оценивающе окидывал взглядом лестницу. Его присутствие, обычно такое взрывное и неудобное, сейчас казалось единственной опорой в этом зыбком мире воспоминаний. Она сделала глубокий вдох, взялась за холодную перилу и пошла наверх. Дверь в квартиру №33 с силой распахнулась, прежде чем Акира успела поднести ключ к своей собственной. На пороге стояла низкая, сухощавая женщина лет семидесяти, с короткой, нелепо обрезанной седой стрижкой. Её лицо, испещрённое морщинами гнева и обиды, исказилось при виде Акиры. — Ты! — её хриплый крик прозвучал в тесном пространстве лестничной клетки, как визг ржавой пилы. — Дождалась! Бессердечная тварь! Женщина, не раздумывая, бросилась вперёд, её костлявые пальцы с длинными, грязными ногтями целились в лицо и волосы Акиры. В её движениях была нечеловеческая, истеричная сила. Но Кацуки был быстрее. Он резко шагнул вперёд, встал между ними, приняв удар на себя. Женщина вцепилась ему в куртку, тряся с немыслимой яростью. Акира не отреагировала. Она стояла, уставившись на дверь своей квартиры, будто не видя и не слыша происходящего рядом кошмара. В её глазах не было страха, только пустота, из которой медленно, неумолимо поднималась тревога — тяжёлая, тёплая, распирающая грудь изнутри. Она уже всё поняла. — Она! Она виновата! — женщина выла, вырываясь из захвата Кацуки, но уже не пытаясь прорваться. Она трясла кулаком в сторону Акиры, её глаза залились мутными слезами ярости и отвращения. — Где ты была, а? Где ты была, когда твой отец гнил за этой стеной?! Четыре дня! Четыре дня мы дышали этим… этим смрадом! Пока полиция и эти ваши герои собирались! Изуку побледнел, застыв на месте. Шото сделал шаг вперёд, его лицо оставалось спокойным, но левая ладонь слегка приподнялась, готовясь к действию. — Он лежал там… в комнате, — женщина захлёбывалась словами, её голос срывался на визг. — Дверь не была закрыта на ключ… Мы заглянули… О, боже… О, Господи Иисусе… Она закрыла лицо руками, её плечи затряслись, но ненависть была сильнее отчаяния. Она снова уставилась на Акиру. — Его кожа… она была зелёной. Ты понимаешь? Зелёной! Лицо… его лица распухло, глаза вылезли из орбит! А рот… из рта текла какая-то чёрная жижа, и в ней… в ней ползали… Она сдавленно закашлялась, давясь собственными воспоминаниями. Запах, который она описывала, казалось, витал в воздухе лестничной клетки — сладковатый, приторный, невыносимый запах глубокого разложения. — И всё это время, — прошипела она, вытирая рот тыльной стороной ладони, — Мы звонили тебе! Твой номер был в его записной книжке! Ты бросила его умирать в одиночестве, а потом даже не приехала похоронить! Мы, соседи, скидывались, чтобы его кремировали! Потому что от него уже… уже мясо от костей отходило! Каждое слово било по Акире, как молотом. Но внешне она оставалась неподвижной статуей. Тревога в груди превратилась в ледяной ком, который давил на лёгкие, не давая дышать. Она видела это. Видела это ясно, как будто сама стояла на пороге той квартиры. Зеленовато-прозрачное лицо отца. Стеклянные, выпученные глаза. Чёрную кровь. Ползучих, крошечных существ в ней. Кацуки, всё ещё державший женщину на почтительном, но твёрдом расстоянии, бросил на Акиру быстрый, острый взгляд. Он видел, что она вовсе не дышит. Видел эту пустоту в её глазах, которая была страшнее любых слёз. — Всё, хватит. Вы сказали своё. Теперь уйдите. Женщина, выплеснув свою ярость, казалось, вдруг сдулась. Ненависть в её глазах сменилась измождённой, старческой горечью. Она ещё раз с отвращением глянула на Акиру, что-то пробормотала себе под нос и, шаркая тапками, отступила в свою квартиру, захлопнув дверь. В коридоре повисла тяжёлая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Кацуки и почти неслышным шорохом, когда Изуку нервно переминался с ноги на ногу. Акира медленно, очень медленно перевела взгляд с двери своей квартиры на Кацуки. В её зелёных глазах, наконец, появилось что-то живое — не боль, не страх, а глубокая, бездонная усталость. И та самая, знакомая ему по гаражу, решимость, пробивающаяся сквозь шок. — Замок… не поменяли, — тихо, сипло произнесла она. Её голос прозвучал чуждо, как будто её горло было заполнено тем самым сладковатым смрадом, о котором кричала соседка. Она протянула руку. Пальцы дрожали, но ключ вошёл в скважину ровно. Щелчок прозвучал невыносимо громко в тишине. Дверь захлопнулась прямо перед носом Изуку с глухим, окончательным звуком. Щёлкнул ключ, повернутый изнутри. На мгновение воцарилась абсолютная тишина, а затем её разорвал крик Кацуки. — МОРИ! ОТКРОЙ, ЧЁРТ ТЕБИ ДЕРИ! — его кулак обрушился на деревянное полотно, от которого задрожали косяки. — АКИРА! ВЫЙДИ! НЕЛЬЗЯ ОДНОЙ! Но слова тонули в звенящей тишине за дверью. Она поглощала всё, как чёрная дыра. Внутри квартиры царил затхлый холод заброшенного места. Воздух был тяжёлым, спёртым, но того мерзкого смрада, о котором кричала соседка, уже не было — только пыль, алкоголь и… что-то ещё. Что-то металлическое, въевшееся. — Пап… — вырвался сдавленный, надрывистый стон, будто царапая сдавленное комом горло. Она сделала шаг, потом другой, ноги двигались сами, ведя её по короткому, тёмному коридору в гостиную. Солнечный свет, тусклый и безжизненный, пробивался сквозь грязные шторы, разрезая полумрак пыльными лучами. И тогда она её увидела. Огромная, занимающая центр комнаты лужа прямо перед потертым диваном, на котором они с отцом когда-то смотрели старые фильмы. Она была тёмно-бурой, будто въевшейся намертво в светлый паркет, став его частью. По краям её текстура менялась — были видны потёки, брызги, засохшие капли, будто кто-то пытался отмыть, но сдался. Акира схватилась за косяк. Пальцы впились в дерево так, что под ногтями побелело. Вторая ладонь прижалась ко рту, пытаясь загнать обратно тот огромный, тяжёлый клубок, что поднимался из самой глубины груди, грозя разорвать её изнутри. Глаза противно, жгуче защипало. Дыхание перехватило. Воздух застрял в горле, превратившись в ледяной, непроходимый ком. Она сползла на колени. Её взгляд не мог оторваться от этого чёрного солнца на полу. Она сжала кулаки на груди, вцепившись в собственную куртку так, что ткань затрещала, а костяшки побелели, словно мрамор. — Папа… На этот раз это было громко. Слово вырвалось хриплым, надтреснутым воплем, полным такого отчаяния, что стены, казалось, содрогнулись. А потом плотина прорвалась. Раннее утро прокралось в квартиру сизоватым, почти неживым светом. Четыре час. Акира, разбуженная жаждой, скользнула босиком по холодному линолеуму в сторону кухни. Она щёлкнула выключателем. Яркий свет люстры-«ромашки» на мгновение ослепил её, и когда зрение адаптировалось, открылась картина. За столом, спиной к окну, сидел её отец. В растрёпанной футболке и спортивных штанах, с торчащими в разные стороны тёмными волосами. В его руках была большая кастрюля, ещё тёплая, судя по лёгкому пару. А он, не используя тарелку, жадно, почти по-зверски уплетал варёную картошку прямо оттуда, закусывая толстыми ломтями чёрного хлеба. И самое главное — сверху, прямо из тюбика, он заливал всё это обильными, жирными белыми зигзагами майонеза. Он услышал щелчок и застыл с полной ложкой картофеля на полпути ко рту. Они уставились друг на друга. Пауза длилась секунду. Потом черты его лица дрогнули. Губы растянулись в широкую, виноватую, по-детски неловкую улыбку. В уголках его усталых глаз собрались лучики озорства. — Тсссс! — прошипел он. Он поставил кастрюлю на стол с глухим стуком. — Только маме не говори, дочь. Клянусь, я с её геройскими диетами и паровыми брокколи скоро с голоду помру! Его голос был хрипловатым от сна, но в нём звучала такая искренняя, наигранно-трагическая мольба, что Акира не выдержала. Из её горла вырвалось тихое, сонное хихиканье. Она подошла ближе к столу, её глаза блестели от веселья. Она игриво поднесла указательный палец к своим губам, изображая идеальную, театральную гримасу «секрета». — Я ничего не видела, — прошептала она в ответ, кивая с полной серьёзностью, которую тут же выдавало дрожание уголков рта. Кенджи фыркнул, с облегчением откинувшись на спинку стула, и снова набросился на картошку, но теперь уже без стеснения. Она не просто заплакала. Она разрыдалась. Громко, безудержно, по-детски беспомощно. Слёзы хлынули потоками, смешиваясь со сдавленными, хриплыми звуками, которые вырывались из её горла. Она тряслась всем телом, её плечи дёргались в конвульсивных рыданиях, а пальцы сжимали ткань куртки, будто пытаясь вырвать из себя ту самую, непереносимую боль. Здесь, в этой комнате, перед этим пятном, Акира Мори перестала существовать. Осталась только маленькая девочка, которая пришла домой и обнаружила, что дома больше нет. За дверью Кацуки замер. Его кулак, занесённый для нового удара, повис в воздухе. Сквозь дерево доносился тот самый звук — душераздирающий, животный плач, от которого холод пробегал по коже и сжимал горло. Он прижался лбом к шероховатой поверхности двери, закрыв глаза. Его собственное дыхание стало резким, прерывистым. Каждый всхлип, каждый сдавленный стон отзывался в его груди острой, чужой, но почему-то до боли знакомой болью. Он будто чувствовал эту тяжесть, этот разрывающий грудь ком. Он видел её перед глазами — не здесь, а там, внутри: сломленную, рыдающую, теряющую последние опоры. Изуку, стоявший рядом, медленно опустился на корточки, прислонившись спиной к стене. Его лицо исказилось от сочувствия, губы дрожали, а глаза наполнились влагой. Он смотрел в пол, но видел только свою беспомощность сейчас. Он был слишком эмпатичен, слишком хорошо умел ставить себя на место другого, и сейчас это было пыткой. Тодороки, не меняя своего обычного спокойного выражения, опустился рядом с Изуку. Его глаза оставались ясными, но в них появилась глубокая, безмолвная тяжесть. Он положил ладонь на плечо друга, не для утешения словом, а как молчаливую поддержку, якорь в этом море чужих, но таких пронзительных страданий. Он смотрел на дверь, слушая, и его собственное ледяное спокойствие казалось теперь не отстранённостью, а формой тихого уважения к этой боли. Никто не говорил ни слова. Они просто слушали. Слушали, как за тонкой преградой дерева рушится человек. И вдруг… всё стихло. Рыдания резко оборвались, сменившись звенящей, леденящей тишиной. А потом — звонкий звук разбивающегося стекла. Кацуки отшатнулся от двери, его правая рука взметнулась вперёд. Небольшой, сконцентрированный взрыв рванул у самого замка. Древесина вокруг него почернела и рассыпалась с глухим хрустом, металлический механизм с треском вылетел внутрь. Дверь, уже не держащаяся на защелке, отскочила. Он ворвался внутрь. Первое, что он увидел, — её. Акиру, стоявшую посреди комнаты спиной к нему. Она была неподвижна. У её ног валялись осколки старой рамки с фотографией — та, что висела ранее на стене. На полу, среди битого стекла, улыбались молодые Кенджи и Химари, обнимая маленькую Акиру с двумя косичками. А потом он увидел лужу. И его сердце упало куда-то в бездну. Он обошёл её, чтобы увидеть лицо. Лицо Акиры было мокрым от слёз, но абсолютно пустым. Слёзы продолжали течь по щекам, но в её широко раскрытых зелёных глазах не было ничего. Ни боли, ни отчаяния, ни ярости. — Шестерёнка… — его голос сорвался, прозвучав непривычно тихо и тепло. Она не отреагировала. Кацуки медленно, будто боясь спугнуть хрупкое привидение, протянул руку и положил свою ладонь ей на затылок. Грубо, неловко, но с такой сокрушительной, оберегающей нежностью, на какую только был способен. Её тело дёрнулось от прикосновения, как от удара током. Она медленно, очень медленно перевела на него свой пустой взгляд. Узнала ли она его в этот миг — было неясно. И тогда она просто наклонилась вперёд. Упала бы, если бы он не поймал её. Он обхватил её руками, прижал к себе, почувствовав, как всё её тело мелко и часто дрожит, будто в лихорадке. Она не обнимала его в ответ. Её руки беспомощно повисли по бокам. Она просто уткнулась лицом в его куртку, и в ткань впитались новые, беззвучные слёзы. Он стоял, держа её на весу, гладя одной рукой её взъерошенные волосы, а другой прижимая к себе так крепко, как только мог. Его собственное лицо было искажено незнакомой ему самому гримасой — болью, состраданием и яростной, бессильной злостью на весь мир, на судьбу, на себя за то, что не может эту боль забрать. Он смотрел на чёрное пятно на полу, и ему казалось, что он наконец-то понимает. Понимает глубину той пропасти, в которую она смотрела все эти годы. Изуку и Тодороки стояли в разбитом дверном проёме, не решаясь войти. На глазах у Изуку наконец скатились слезы, которые он всё это время смахивал рукавом. Тодороки лишь ещё глубже вжал свои руки в карманы, его разноцветные глаза были прищурены, а во взгляде читалось суровое, взрослое понимание: иногда самые страшные битвы происходят не с монстрами, а с призраками в собственной гостиной. И помочь в такой битве можно только одним — просто быть рядом. Молча. Акира внезапно вырвалась из его объятий, будто её обожгло. Её движения стали резкими, механическими. Она что-то шептала себе под нос, неразборчивое, прерывистое. Отстранившись, она прошла мимо него, не глядя, направляясь в сторону ванной. Через мгновение вернулась с мокрой, серой тряпкой в руках. Она опустилась на колени перед тем чёрным солнцем на паркете. И начала тереть. Сначала просто, потом всё яростнее, с таким ожесточением, будто пыталась стереть не пятно, а саму память, само время. Тряпка хлюпала, издавая отвратительные звуки, вода растекалась, размазывая границы, но тёмная, въевшаяся красно-бурая печать лишь слегка тускнела, никуда не исчезая. Слёзы текли по её лицу беззвучным потоком, капали на пол, смешиваясь с грязной водой. Воздух в маленькой комнате ещё дрожал от недавних криков. Тренировка сегодня была особенно суровой. Химари не шла ни на какие компромиссы, её голос, обычно такой ровный, резал пространство, как лезвие: «Снова! Нет, ты не видишь! Ты не думаешь! Считать надо, Акира, всегда считать!». А потом, когда у Акиры от усталости и обиды дрогнула нижняя губа, мама просто развернулась и вышла, хлопнув дверью. Финал был хуже любой нотации. Акира лежала, свернувшись калачиком под тонким одеялом, вцепившись в край подушки. Громкие, детские рыдания уже отбушевали, сменившись тихими, прерывистыми всхлипами, от которых вздрагивали плечи. Всё внутри ныло от несправедливости: она же действительно старалась изо всех сил! Дверь скрипнула, открывшись ровно настолько, чтобы пропустить внутрь полоску света из коридора и знакомую тень. Кровать мягко, с поскрипыванием пружин, прогнулась под новым весом. — Аки, ну чего ты сопли развесила, а? — голос Кенджи прозвучал негромко, без привычной командирской строгости, а с какой-то грубоватой, смущённой нежностью. Его большая, тёплая ладонь опустилась ей на голову прямо сквозь одеяло, тяжело и утешительно. Акира громко шмыгнула носом и издала протяжный, жалобный стон, в котором сплелись и обида, и желание, чтобы её пожалели. — Я правда очень стараюсь! — выдохнула она в подушку, голос дрожал. — Почему мама этого не видит? Она… она меня не любит? Последние слова прозвучали шёпотом, словно страшная, запретная догадка. Кенджи не стал ничего говорить. Он просто навалился на её комочек под одеялом, обнял его одной сильной рукой, прижав к себе. Его объятие было не таким, как у мамы — не лёгким и точным, а грузным, укрывающим, как скала. — Глупости не говори, — его губы почти коснулись её уха сквозь ткань. — Мы с мамой очень сильно тебя любим. Очень. И видим, как ты стараешься. Каждый день видим. Ты у нас большая молодчинка! Он слегка потрепал её за макушку сквозь одеяло. — Ну, хватит нюни развешивать из-за пустяков, — сказал он, и в его голосе появились знакомые, бодрые нотки. Он приподнялся, отодвинув одеяло с её головы. — Пошли ужинать. Я сегодня твоё любимое карри приготовил. А то остынет всё. Акира вылезла из-под одеяла, лицо было раскрасневшимся, в слезах, но в глазах уже зажёгся слабый, заинтересованный огонёк. «То самое карри» было её личной победой — папа начал добавлять в него больше специй, когда она в восемь лет заявила, что детская еда — это скучно. — Правда? — хрипло спросила она, вытирая лицо рукавом пижамы. — Честное геройское, — Кенджи подмигнул ей. — Так что бегом умываться. А то я всё сам съем, и тебе достанется одна брокколи, которую мама оставила. Это было волшебное слово. Акира сползла с кровати и побежала в ванную, где тёплая вода и папино карри должны были по кусочкам собрать обратно её разбитый обидами мир. — Ты же герой… — прошипела она сквозь стиснутые зубы, голос был хриплым от рыданий и ярости. — Почему дал себя убить? Почему? Надо было не слушать тебя… Силком затащить в этот чёртов поезд… Чёрт бы побрал всё… Чёрт бы побрал и меня… Какой смысл…? Она замерла, тряпка безвольно выпала из её пальцев. Взгляд упал на осколки фотографии. Её мысли, острые и безжалостные, кружились как осенние листья в вихре. «Что меня держит? Информацию о Сайто я передала. Его возьмут. Я не смогла спасти даже его… Чёртового пьяницу!» Перед её внутренним взором промелькнули образы: суровое лицо отца на тренировке, его требовательный голос: «Снова. С пятой точки. Пока не получится идеально». А потом — те же руки, грубые и нежные, вынимающие крошечную пружинку магнитом и кладущие её ей в ладонь. «Иногда, солнышко, чтобы найти ответ, нужно посмотреть под другим углом». Она потеряла их обоих. Умудрилась потерять последнего, кто дорожил ею просто так. Не за навыки, не за пользу. А просто потому, что она была его дочерью. Акира медленно подняла фотографию с пола, осторожно обходя осколки стекла. Ночь накануне одиннадцатого дня рождения тянулась мучительно долго. Акира ворочалась под одеялом, прислушиваясь к тихим шорохам в квартире и пытаясь угадать, что готовят ей родители на этот раз. Дни рождения в их семье никогда не превращались в шумные застолья с гостями. Это были их личные, камерные ритуалы. Мама обычно дарила что-то практичное, но безупречно точное — новый набор инструментов, сложную головоломку, книгу по тактике. Папа же всегда искал способ удивить, сделать момент волшебным. В прошлом году он ночью запустил в её комнату радиоуправляемый вертолёт с подвешенной шоколадкой. Что будет в этот раз? Под утро, когда серый свет только начал размывать очертания окна, дверь в её комнату беззвучно приоткрылась. Кенджи крался с преувеличенной осторожностью, как медведь в посудной лавке. — Аки… Аки, проснись-ка, — он присел на корточки рядом с кроватью и начал трясти её за плечо с настойчивостью будильника. Акира нехотя разлепила глаза, в которых ещё плавала дымка сна. Перед ней расплывалось лицо отца, освещённое предрассветным сумраком. — С днём рождения, солнышко! — прошептал он, и его обычно суровые глаза светились почти мальчишеским озорством. Девочка поморгала, прочищая сознание, и на её губах расплылась сонная, но уже счастливая улыбка. — В этот раз, — торжественно, продолжая шептать, объявил Кенджи, — Я решил поздравить первее мамы. Так что… та-даааам! Он ловко вытащил из-за спины то, что прятал. В его большой, грубоватой руке оказался небольшой, но невероятно нежный букет. Розы. Не красные, пафосные, а кустовые, розовые, с полураскрытыми бутонами, от которых исходил тонкий, свежий, чуть пряный аромат. Каждый цветок был идеален, будто только что принесён из какого-то секретного сада. Акира замерла на секунду, её глаза расширились. А потом из её груди вырвался сдавленный, восторженный визг, который она тут же заглушила, прижав ладони ко рту, но счастье уже переливалось через край. Она отбросила одеяло и буквально бросилась отцу на шею, обнимая его так сильно, как только могла. — Па-а-па! Они волшебные! Кенджи обнял её одной рукой, всё ещё бережно держа цветы в другой, чтобы не помять. — Запомни, — сказал он тихо, но очень чётко, и в его голосе не было ни шутки, ни озорства. Только абсолютная, гранитная серьёзность и какая-то огромная, бездонная нежность. — Ты моя папина дочка. Она не видела его лица в этот момент. Но чувствовала, как крепче сжимаются его руки. Потом, конечно, ворвалась Химари, сделав вид, что страшно обижена, что её опередили. Завтрак был особенным, смех звенел, а розы стояли в вазе на столе, наполняя всю квартиру своим нежным, праздничным дыханием. В тот день Акира чувствовала себя не просто именинницей. Она чувствовала себя любимой, защищённой, самой важной девочкой на свете. Она зашла на кухню. Кацуки, стоявший посреди гостиной, будто вросший в пол, лишь повернул голову, следя за ней взглядом. Каждый его инстинкт кричал, чтобы он двинулся, остановил, но что-то в её пустом, отрешённом выражении лица сковало его. Отнюдь не ярость, не горечь. Это была тишина перед бури. Страшная, всепоглощающая тишина. На кухне пахло старым чаем и пылью. Она подошла к столу, положила фотографию. Потом открыла ящик. Металлический лязг прозвучал оглушительно громко. Она достала нож. Обычный кухонный нож, с широким лезвием, которым отец когда-то резал хлеб для их скромных ужинов. Она повернулась спиной к дверному проёму, за которым стоял Кацуки. Подняла лезвие перед лицом. На отполированной стали отразилось её собственное искажённое, мутное отражение — заплаканные глаза, бледная кожа, губы, подрагивающие в беззвучном шепоте. «Какая же я слабачка», — пронеслось в голове, ясно и холодно. Мысль была не оскорблением, а констатацией. Слабачка, которая не смогла спасти. Слабачка, которая выжила. Слабачка, которая не видит смысла дальше тащить этот груз. Её пальцы сжали рукоять крепче. Дыхание перехватило. Всё внутри будто сжалось в одну тугую, болезненную точку где-то в горле. Она поднесла холодный край лезвия к коже на шее. Ощущение было одновременно чужим и до жути знакомым — металл, обещающий прекращение всей этой боли, всего этого шума в голове, всей этой невыносимой тяжести. Замах был недолгим. Решительным. Но её руку перехватили в движении с такой стремительной, нечеловеческой скоростью, что она сама не поняла, что произошло. Кто-то вырвал нож из её пальцев, и он с лязгом отлетел в угол, ударившись о плитку пола. Перед ней оказался Изуку. Его лицо было бледным, глаза широко раскрыты, в них плескалась смесь ужаса и непоколебимой решимости. — Акира, послушай меня! — его голос прозвучал громко, чётко. Он взял её за плечи, развернул к себе, заставил встретиться взглядом. Его зелёные глаза, обычно такие мягкие, сейчас сверлили её насквозь. — Стал бы он радоваться, увидев тебя там так скоро? Скажи! Хотел бы он этого? Вопрос врезался в неё, как тот нож в кафель, что она только что держала. Акира затрясла головой, дыхание снова стало рваным, захлёбывающимся. — Я не могу… я не могу так больше… — выдавила она, и это был голос того самого, потерянного ребёнка. — Чтобы он сейчас тебе сказал прямо сейчас? — не отступал Изуку, его пальцы мягко сжимали её плечи. И тут, без её воли, из самых потаённых, самых сокровенных глубин памяти всплыли слова. Не те, что она слышала наяву. А те, что знала сердцем. Те, что были вплетены в каждый его взгляд, в каждую редкую улыбку, в каждый его суровый урок. «Только будь счастлива и здорова». Они пронеслись в её сознании с ослепительной, сокрушительной ясностью. Она никогда не слышала их вслух от него. Никогда. Но она знала. Знала так же верно, как знала, что солнце встаёт на востоке. Это было его самое главное, самое простое и самое невозможное желание для неё. Её тело содрогнулось, будто от удара током. Новая волна рыданий накрыла её с головой — уже не тихих и пустых, а глубоких, душераздирающих, полных осознания всей глубины этой потерянной любви и всей тяжести невыполненного обещания. Изуку не стал ничего больше говорить. Он просто притянул её к себе и крепко обнял. Она не могла перестать плакать. Но теперь в этих слезах была не только боль. Было что-то ещё. Что-то тяжёлое, тёплое и бесконечно горькое — понимание, что её остановили. И, возможно, впервые за долгие годы, она была этому рада. Кацуки, застывший в дверном проёме, наблюдал за этой сценой, его кулаки медленно разжимались. Взгляд, полный тревоги, смягчился, уступив место глубочайшей, всепоглощающей усталости и какому-то новому, незнакомому чувству — признанию. Признанию того, что в этот миг нужен был не его взрывной напор, а именно это — тихое, непоколебимое человеческое тепло, которое источал этот вечный «сопляк» Деку. А Тодороки, стоявший позади, лишь молча наклонился, поднял отброшенный нож и убрал его в дальний ящик, навсегда запирая его там вместе с призраком самого страшного решения.

***

Квартира-укрытие, которую Джинс называл «штабом», оказалась обычной однокомнатной в старом доме на окраине Йокогамы. Кацуки, Изуку и Тодороки разместились в кухне-гостиной, втиснув спальники между узким диваном и барной стойкой. Акиру без возражений определили в единственную комнату — маленькую спальню с окном во двор, где за мокрыми ветвями угадывались контуры соседних крыш. Она вошла, закрыла дверь и сразу села на пол, прислонившись спиной к холодной стене. В голове стоял белый шум. Не боль, не отчаяние — просто гул, похожий на помехи старого телевизора между каналами. Тело будто налилось тяжёлым свинцом. Каждое движение требовало усилия, которого у неё больше не было. Она слышала приглушённые голоса за стеной: тихую, сдавленную ругань Кацуки, бормотание Изуку, который, судя по интонациям, пытался его успокоить. Постепенно звуки стихли, растворились в шорохе дождя за окном. Часы на тумбочке светились зелёным: два ночи. Чувство леденящего холода внутри стало нестерпимым. Оно поднималось откуда-то из груди, растекалось по венам, вымораживая остатки тепла. Она встала на автомате, не включая свет, и вышла в коридор. В гостиной было темно, только уличный фонарь за запотевшим окном рисовал бледные прямоугольники на полу. Тодороки лежал на диване, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. Он не спал. Вообще не ложился — спальник рядом на полу оставался нетронутым. Он повернул голову, когда её силуэт появился в проёме, и проводил взглядом до кухни. Акира включила тусклую подсветку над плитой, поставила чайник и начала бездумно открывать шкафчики. Кружки, тарелки, кастрюли. Ничего похожего на чай. — Чай ищешь? — прозвучало почти шёпотом за её спиной. Она обернулась. Шото поднялся с дивана, переступая через спящего Мидорию. Тот даже не пошевелился — вырубился сразу, как только голова коснулась импровизированной подушки из толстовки. — Угу, — тихо согласилась она, пряча руки в рукава кофты. Он подошёл к шкафчику у мойки, открыл нижний ящик — тот самый, который она пропустила — и достал потрёпанную упаковку. — Садись. Я сделаю. Голос у него был ровный, без той нарочитой мягкости, которой часто пытаются утешать. Акира послушно опустилась на высокий табурет у барной стойки, обхватила себя руками. Шото поставил перед ней кружку. Ромашковый. Она не спрашивала, откуда он знал, что именно такой ей нужен сейчас. Может, догадался. Он сел рядом. Они пили молча. Тишина между ними была тяжелой, но в ней не чувствовалось неловкости. Только усталость и понимание, которое не требует слов. Шото смотрел на неё краем глаза. На то, как она сжимает кружку побелевшими пальцами, будто пытается согреться через керамику. На тени под глазами, которые в этом тусклом свете казались почти чёрными провалами. На то, как её губы шевелятся беззвучно — она что-то говорила себе, может быть, считала вдохи, чтобы не сорваться. Он знал этот взгляд. Слишком хорошо знал. Так смотрят люди, которые стоят на краю и пытаются убедить себя, что падать не страшно. Так смотрел в зеркало он сам много лет назад. — Я понимаю, — сказал он наконец, глядя в свою кружку. Не на неё — так было легче. Меньше давления. — Это чувство. Когда в доме остаётся только тишина и пустота. Акира не ответила. Только сильнее сжала кружку, и он увидел, как дрогнули её пальцы. — У меня был старший брат. Тойя. — его голос оставался ровным. — Я почти его не помню. Мне было лет пять, когда всё случилось. Но я помню, как он смеялся. Как таскал меня на плечах, когда родители не видели. Как обещал научить управляться с огнём, когда я подрасту. Он замолчал на секунду, давая ей осмыслить. — Он не был сильным. Не подходил под стандарты отца. Слишком слабая сопротивляемость к собственному пламени. Ты знаешь, что бывает с теми, у кого огонь внутри, но тело не выдерживает? — Акира едва заметно покачала головой. — Они сгорают. Медленно, мучительно. Каждая вспышка причиняет боль, но они не могут перестать пытаться. Потому что кто-то ждёт от них величия. Кто-то, чьё признание стоит любой цены. Шото перевёл взгляд на окно, где дождь чертил мокрые дорожки по стеклу. — Однажды он попытался доказать обратное. Вышел за рамки своих возможностей. Просто взял и не вернулся домой. Потом нам сказали, что он сгорел заживо. Что от него почти ничего не осталось. Что это был несчастный случай. Он сделал глоток чая. Горьковатый, с лёгкой сладостью. Ромашка всегда помогала ему держать лицо, когда внутри всё кипело. — После этого в доме стало намного тише. Мама перестала улыбаться. Отец... он стал другим. Потом исчез и второй брат. Сестра вышла замуж и оборвала почти все связи. А мама попала в лечебницу. И я остался один на один с этим наследием. — Зачем ты мне это рассказываешь? — голос Акиры прозвучал хрипло, с той особенной ломкостью, которая бывает, когда долго сдерживаешь слёзы. Шото наконец посмотрел на неё прямо. — Потому что боль от потери семьи... она не бывает уникальной. Она всегда одинаковая. Всегда разрывает изнутри, всегда заставляет искать виноватых — в первую очередь в себе. — он сделал паузу, давая словам осесть в воздухе. — И потому что иногда знать, что кто-то рядом понимает эту боль — это единственная соломинка, за которую можно держаться, чтобы не утонуть в этой тишине. Он видел, как дрогнуло её лицо. Как сжались губы, пытаясь удержать то, что рвалось наружу. И он молчал — не мешал, не лез с утешениями, просто оставался рядом, давая ей право чувствовать то, что она чувствует. Акира опустила взгляд в кружку. По тёмной поверхности пошли круги — мелкая, едва заметная дрожь передалась от рук. Капля упала с ресницы в чай, разбивая рябью отражение тусклой лампы. — Я знала, что он его убьёт, если я уеду в Токио, — вырвалось у неё шёпотом. Слова падали в тишину тяжёлыми камнями. — Знала. Чувствовала. Почему я оставила его одного? — Насколько я знаю, он профессиональный герой. — Это не играет роли. — Нет. — его голос стал твёрже. — Ты не виновата в чужой жестокости. В этом заключается ловушка. Думать, что мы могли что-то изменить. Просчитывать варианты, искать моменты, где можно было повернуть иначе. Но мы не могли. Потому что не знали. Потому что не видели всей картины. И потому что тот, кто это сделал, всё равно бы нашёл способ. Он поставил кружку на стойку и повернулся к ней всем корпусом. — Мы можем только нести это дальше. — Зачем? —  в её голосе прозвучала детская беспомощность. — Какой в этом смысл? Они погибли. Их не вернуть. Моей вины это не искупит. Боль не уйдёт. — Чтобы их смерть не стала окончательной победой того, кто это сделал. Он посмотрел на свои руки — левая чуть теплее правой, всегда, с самого детства. Наследие отца, проклятие и дар в одном флаконе. — Мой брат сгорел, пытаясь доказать свою значимость человеку, который её не видел. Он умер за идею, которая оказалась ложной. Но это не значит, что его жизнь была бессмысленной. — Шото перевёл взгляд на Акиру. — Я живу, чтобы доказать, что его значимость была. Что она — не в силе причуды, не в том, сколько врагов можешь победить. А в том, каким он был человеком. Каким он был братом. Он увидел, как в её глазах что-то дрогнуло. Как сквозь пелену боли пробился слабый, едва заметный интерес. — Твои родители были героями. Настоящими. Не теми, кого показывают по телевизору, а теми, кто каждый день выходил на работу и рисковал жизнью. Акира, это твоё наследие. — он выделил последнее слово. — Не дай Эйзеру и Все За Одного стереть и это. Он допил свой чай в два глотка и поставил кружку на стойку. — Спи, если сможешь. — он поднялся с табурета. — Я буду здесь. Он уже сделал шаг к дивану, когда её голос остановил его: — Тодороки. Он обернулся. — Скажи. Когда мы одержим победу... как мне дальше жить? Вопрос повис в воздухе. Настолько простой и настолько сложный одновременно. Шото посмотрел на неё — на эту девушку, которая всего несколько часов назад стояла на краю и которую он едва знал, но почему-то чувствовал родственной душой. И тепло улыбнулся. Редкая улыбка для него — лёгкая, едва заметная, но в ней было столько света, сколько не мог бы дать ни один фонарь за окном. — Счастливо, — произнёс он тихо. — Как сама того захочешь. Он вернулся на диван и лёг, глядя в потолок, где плясали тени от уличного фонаря. Тихо звякнула кружка, щёлкнул выключатель, скрипнула дверь в спальню. Тишина снова опустилась на квартиру, но теперь в ней не было той ледяной пустоты, что висела здесь час назад. Шото смотрел на тени и думал об Акире. О том, как она сжимала кружку. О том, как дрожали её руки, но голос держался до последнего. О том, как она задала тот самый вопрос — вопрос, который он сам задавал себе каждую ночь после смерти Тойи, после исчезновения Нацуо, после того как мама перестала узнавать его в больничной палате. «Как мне дальше жить?» Ответ пришёл не сразу. Он приходил годами, по крупицам, через боль и отрицание, через злость на отца и жалость к себе. Через встречу с Мидорией, который ломал все шаблоны и показывал, что быть героем — это не про силу причуды. Через бой на турнире, где он впервые позволил себе принять левую сторону, ту самую, отцовскую, но использовать её по-своему. «Счастливо. Как сама того захочешь». Он надеялся, что она услышит. Что эти слова упадут в её израненную душу семенем, которое однажды прорастёт. Потому что он знал: никто не сможет вытащить её из этой ямы, кроме неё самой. Можно только сидеть рядом на краю и ждать, пока она решит, что готова выбираться. Или просто быть рядом, если она решит не выбираться вовсе. Между тем, Кацуки не спал. Он слышал всё. Каждое слово Тодороки, каждую паузу, каждый вздох Акиры. Слышал, как дрожал её голос, когда она спросила: «Зачем?». И как Тодороки ответил — не жалостью, не пустыми утешениями, а тем единственным, что могло зацепить её сейчас: правдой. Кацуки злился. Не на них — на себя. На свою беспомощность, на то, что в квартире, когда она сломалась, он мог только стоять и смотреть, как этот вечный сопляк Деку делает то, на что у самого Кацуки не хватило слов. На то, что сейчас, в темноте, он лежит и слушает, как чужой человек говорит ей те вещи, которые он сам хотел бы сказать, но не умеет. Он вспомнил её лицо там, в квартире. Пустое, мокрое от слёз, с глазами, в которых не осталось ничего живого. Вспомнил, как она стояла над той лужей и смотрела, будто видела там не просто грязное пятно, а всё своё прошлое, всю свою боль, всю свою вину. Вспомнил, как она сползла на колени и закричала — закричала так, что у него самого сердце остановилось на секунду. Он никогда не видел такой боли. Ни у кого. Даже у Деку, когда тот узнал правду о Всемогущем, даже у Тодороки, когда тот рассказывал о своей семье, даже у Киришимы, когда они думали, что проиграют в Камино — ничего подобного. Это было не просто горе. Это было разрушение. Когда человек перестаёт существовать как личность и остаётся только оболочка, которая кричит от того, что внутри неё умерло всё. А потом она взяла этот нож. Кацуки сжал кулаки под спальником так, что ногти впились в ладони. Он видел это краем глаза — момент, когда она повернулась спиной, когда её рука потянулась к ящику. Он хотел встать, рвануть туда, выбить эту дверь, но что-то остановило. Наверное, страх. Страх, что если он ворвётся, если испугает её резким движением, она сделает это быстрее. А потом Деку уже был там. Этот придурок, который всегда лезет не в своё дело, который вечно хочет всех спасти, оказался быстрее. И Кацуки ненавидел себя за то, что благодарен ему за это. — Бакуго. Не дай ей сломаться. Голос Тодороки прозвучал в тишине неожиданно, но Кацуки даже не вздрогнул. Он ждал этого. Знал, что Шото поймёт. Тодороки вообще многое понимал — слишком многое для человека, который почти не показывает эмоций. Кацуки не ответил сразу. Он смотрел в потолок и думал о том, что это, черт возьми, значит — «не дай ей сломаться». Как он может не дать? Он даже слов нужных не знает. Он умеет только орать, взрывать и требовать. А она сейчас не та, на кого можно кричать. И взрывать тут нечего, кроме собственной злости на несправедливость этого мира. Но одно он знал точно. Он не позволит ей уйти. Не после того, как видел, что она может. Не после того, как она, без причуды, с голыми руками, в одиночку вычислила то, что герои годами не замечали. Не после того, как она стояла на коленях в крови собственного отца и находила в себе силы дышать. Она не сломается. Не сегодня. Не завтра. Не из-за какого-то ублюдка, который убил её родителей. А если попытается — он будет рядом. Будет орать, если надо. Молчать, если надо. Держать, если надо. Что угодно, лишь бы она осталась здесь, в этом мире, где ещё есть ради чего жить. — Не дам. Ответ прозвучал в темноте мгновенно. Тихо, сдавленно, но с такой стальной уверенностью, что Тодороки, глядящий в потолок, позволил себе едва заметно кивнуть самому себе. Он знал, что Бакуго ответит именно так. Потому что Кацуки Бакуго, при всей своей взрывной натуре, был самым надёжным человеком из всех, кого Шото знал. Если он сказал «не дам» — значит, не даст. Даже если для этого придётся самому сгореть дотла. За стеной спальни Акира лежала на узкой кровати, глядя в серый потолок. Ромашковый чай ещё грел изнутри, но главное — грело что-то другое. То, что её родители были героями не на экранах, а в жизни. И слова Тодороки про то, что она — их наследие. Она не знала, поверила ли в это. Но впервые за долгое время в голове появилась мысль, которая не причиняла боли. «Может быть, завтра я узнаю, права ли ты была, мам. Насчёт того, что после любого падения нужно вставать». Дождь за окном стихал, и где-то далеко, над заливом, начинал пробиваться серый, промозглый рассвет.