Глава 15: Искусство требует жертв

Тишина в штабном фургоне сгустилась, стала невыносимо вязкой. Единственным живым звуком было мерное гудение серверов и редкие, отрывистые команды Цукаучи, который продолжал дирижировать воздушной разведкой. На экранах, подернутых рябью помех, плясали оранжевые и белые сполохи — датчики дронов захлебывались от жара Старателя. Склад в Одайбе превратился в адскую печь. Акира до скрипа сжала челюсти. «Слепну. Я слепну». Это было худшее, что могло случиться с аналитиком. Она больше не видела поле боя. Тепловые сигнатуры сливались в одно раскаленное марево. Где свои, где чужие? Сколько их осталось? Она чувствовала, как контроль утекает сквозь пальцы, оставляя только гулкое, колотящееся в висках эхо. Голос Кейго, искаженный помехами, ворвался в наушник, заставив ее вздрогнуть: — Нам не продвинуться дальше, их слишком... — фраза оборвалась на полуслове, потонув в хриплом треске статики. И следом, почти перекрывая его, — голос Изуку, запыхавшийся, но сосредоточенный: — Деку говорит. Мы спустились в катакомбы, продолжаем преследование. Куда сворачивать? Акира тряхнула головой, отгоняя наваждение. Работай. Сейчас не время. Она склонилась над схемой, где тонкая пульсирующая линия отмечала их маршрут под землей. — Направо до следующей развилки, — ее голос прозвучал ровно. — Дальше ищите люк. Судя по вибрациям, он спустился на нижний уровень. Там старый дренажный коллектор. — Принял. Обстановка давила. Сердце колотилось где-то у самого горла, но Акира заставила себя не отвлекаться на этот предательский стук. Судьба всей операции, жизни людей, которые поверили ей — все это сейчас тяжким грузом лежало на ее плечах. А затем она нахмурилась еще сильнее. Цукаучи рядом выругался сквозь зубы — очередной дрон перестал подавать сигнал. Картинка мигнула и погасла. «Как выйти с минимальными потерями? Не только людей... но и времени. Нам нельзя упустить Сайто. И нельзя допустить, чтобы Деку и Тодороки приняли бой в этих катакомбах. Их причуды не для замкнутых пространств. Айдзава нужен там, внизу». Мысли вспыхивали и гасли, сталкиваясь друг с другом. Она перебирала их, как шахматист перебирает варианты партии, где на кону — мат в один ход. Внезапно фургон содрогнулся. Тяжелый удар снаружи. Машина качнулась, заскрипела рессорами, но устояла. Акира машинально вцепилась в край столешницы, не давая себе упасть, и тут же замерла, не прерывая хода мыслей. «Телепортация. У них есть доступ к причуде телепортации, но Сайто не использовал ее для побега. Он отходит вглубь, а его люди атакуют Ястреба и Старателя. Это ловушка. Но зачем? Зачем им еще нападать и на нас?» Она несильно ударила кулаком по столешнице, выражая беззвучную злость на собственную беспомощность, и откатилась на стуле назад. Джинс, стоявший у выхода, и Цукаучи, не отрывавшийся от управления последним дроном, одновременно бросили на нее короткие, удивленные взгляды. — Мори, соберись, — рыкнул Цукаучи. Его голос был стальным, без тени сомнения. Он не мог позволить себе сомневаться в ней сейчас. — Знаю, — бросила она, зажмурившись. Она сжала пальцы в замок, уперлась локтями в колени и посмотрела на свои вытертые, пыльные кроссовки. Твердый, оценивающий взгляд. Не на обувь — внутрь себя. «Как поступить лучше? Их цель — не склад. Не герои. Это отвлекающий маневр. Но для чего он нужен? Чтобы выиграть время для Сайто? Или...» Снова удар. На этот раз вскользь, будто что-то тяжелое проехалось по крыше фургона, сдирая краску. Лязг металла резанул по нервам. — Дерьмо! — выдохнул Цукаучи, хватаясь за пульт. — Они нас засекли. Джинс, оцени обстановку! Герой метнулся к узкому окошку под потолком, припал к бронестеклу, вглядываясь в серый сумрак переулка. Акира не отвлекалась. Она замерла. Внешний мир — взрывы, крики в наушнике, грохот по корпусу фургона — всё отодвинулось, превратилось в далекий, неразборчивый шум. Как сквозь толщу воды. Внутренний голос, холодный и отстраненный, выстраивал перед ней цепочку фактов. «Сайто знал, что за ним придут. Он подготовил засаду. Его люди — нанятые головорезы, пушечное мясо. Но эта группа здесь... они точно атакуют не случайно». — Аки, — горячая ладонь легла ей на плечо, а голос Кацуки прозвучал прямо над ухом. — Успокойся. Мир звенел, сжимаясь до единственной, пульсирующей точки осознания. — Черт, — выдохнул Джинс. И это единственное слово, сказанное с несвойственной ему тревогой, прозвучало отчетливо и громко. «Они пришли не уничтожить мозг, а вытравить нас отсюда». Мозаика сложилась. Глаза Акиры резко распахнулись. «Телепорт должен быть здесь». Она вскинула голову и поднялась на ноги. Стул с грохотом откатился назад, ударившись о стену. Цукаучи и Джинс обернулись, застыв от этой внезапной, почти пугающей решимости. Она молча выхватила из кобуры один из пистолетов, проверила предохранитель, дослала патрон в патронник и, перехватив за ствол, протянула его Кацуки. Тот, уже открывший рот в возмущенном протесте, замер. Она опередила его слова: — Тебе придется принять их на себя, — отчеканила она, глядя ему прямо в глаза. — Он должен оставаться здесь, пусть лучше Джинс... — тут же возразил Цукаучи, но Акира оборвала его на полуслове, даже не обернувшись в его сторону. — Новый план. — она коснулась наушника, переключая канал на общий. — Джинс отправляется на склад. Его причуда нужна там, чтобы укрепить периметр и помочь Ястребу и Старателю прорваться. Айдзава следует за Деку и Тодороки. Нужно выкурить Сайто из катакомб. Я и Динамит принимаем бой у фургона. Передаю координирование на Цукаучи. Камуи, предельная бдительность. Врагов больше, чем мы думаем. Не дай им выйти в жилой район. Повисла секундная тишина, которую разорвал сухой ответ Айдзавы: — Принято. Акира обернулась. Джинс стоял, замерев истуканом, и смотрел на нее в упор. В его прищуре читалась тяжелая, обдумывающая мысль. Он видел перед собой не дерзкого подростка, а командира, принимающего жесткое, взрослое решение. Но сейчас у них не было времени на обсуждения. — Выполняем, — бросила она и, сорвав с плеч куртку, швырнула ее на спинку стула. Джинс тяжело выдохнул, принимая ее план. Мгновение — и его фигура метнулась к двери. Он выскользнул из фургона за секунду до того, как очередной удар сотряс машину, заставив Цукаучи выругаться сквозь зубы. Детектив коротко кивнул ей, принимая управление на себя. Акира вышла следом, на ходу перезаряжая запасной пистолет. Холодный, влажный воздух Одайбы ударил в лицо, принеся с собой запах гари, йода с залива и чего-то еще — озона, какой бывает после сильного электрического разряда. В переулке, между обшарпанными стенами цехов, метались длинные, искореженные тени. «Придется стрелять точечно». Кацуки выскочил за ней. Он мгновенно обогнул ее, загородив собой проход, и заставил остановиться. — Останься внутри. Я сам справлюсь. Акира мотнула головой, сбрасывая его руку, и указала пальцем на ухо. Он понял. Рывком отключил свой передатчик, отрезая их от общего канала. — У нас с тобой другая война, — произнесла она тихо, вглядываясь в его пылающие алым глаза. — Причуда телепорта здесь. Нам нужно вычислить ее носителя. Ты — отвлекающий фактор. Принимаешь на себя основной удар. Я прикрываю твою спину и пытаюсь его найти. Она сделала шаг влево, увлекая его за собой. И в то же мгновение прямо в то место, где они только что стояли, врезалась концентрированная сфера энергии, прошипев в воздухе. Сзади, у мусорных баков, что-то взорвалось, разметав ошметки пластика и искры. Акира и глазом не моргнула. Она крепче сжала рукоять пистолета, чувствуя, как холод металла обжигает ладонь. — Не подпускай их к фургону. Останемся без Цукаучи — всё посыплется. Кацуки смотрел на нее долю секунды. В его взгляде смешалось всё — страх, ярость, восхищение. — Понял, — голос прозвучал глухо, но в нем уже не было протеста. Он принял ее план. Его ладони окутались дымом, а затем вспыхнули яркими, раскаленными добела всполохами. — Эй, уроды! — его рык, усиленный акустикой, разнесся по всему переулку. — Хотели шоу? Вы его получите! И первый взрыв расколол тишину Одайбы. Акира тут же сместилась влево, прижимаясь спиной к холодной стене фургона. Ее глаза сканировали пространство, выискивая аномалии — любые мерцания, сгустки тьмы, фигуры, которые появляются из ниоткуда. «Первый эшелон — пятеро. Тот, что с дубиной, — правая нога подволакивает. Старая травма колена? Причуда неактивна, скорее всего, контактного типа. Двое за его спиной — стихийники, у одного пальцы в инее, у второго по предплечьям бегут электрические разряды. Держат дистанцию — значит, дальний бой. Четвертый прячется за остовом сгоревшей машины, оттуда поблескивает металл — походу что-то метательное. Пятый... нервный. Переминается с ноги на ногу. Наркоман? Или новичок. Опасен непредсказуемостью». Она машинально потянулась к уху, чтобы передать расклад Кацуки, — и пальцы схватили пустоту. «Наушника нет». Холодок, острый и неприятный, кольнул где-то под рёбрами. Она быстро ощупала воротник, провела ладонью по плечу, по груди — ничего. Выронила, когда фургон тряхнуло? Или, когда Бакуго тащил её обратно? Она не помнила. «Не заметила. Как я могла не заметить?» Мысль была злой, хлёсткой, направленной внутрь себя. Потерять средство связи в бою — непростительная ошибка для неё. Адреналин, чтоб его. Она заставила себя выдохнуть, отсекая панику. Пальцы уже нырнули в нагрудный карман, потом в боковой, потом в маленький, почти незаметный отсек на поясе, который она сама пришила когда-то для запасного маячка. И нащупали холодный пластик. Старый наушник. Её собственный, одноканальный, настроенный только на одну частоту — ту, что она использовала до UA, до всей этой операции. Она вытащила его и на секунду замерла, глядя на крошечное устройство на ладони. «Если я надену его, то останусь только с ним. Цукаучи, Джинс, Айдзава — всё пропадёт. Я буду слышать только Кацуки. И он — только меня». Риск. Огромный. Но выбора не было. Внизу что-то грохнуло — один из стихийников выпустил ледяную волну, и Кацуки пришлось уходить вверх, выписывая в воздухе короткую, рваную дугу на взрывах. Он приземлился на бетонный обломок, прижал руку к уху, и Акира увидела, как шевелятся его губы. Он что-то говорил — ей, в общий канал, который она не слышала. Он обернулся. Их взгляды встретились. Горящий, полный яростного вопроса: «Почему молчишь? Что случилось?» Акира подняла руку, показала наушник, мотнула головой. Она не знала, понял ли он. Но времени на объяснения не осталось. Очередной залп — на этот раз электрическая сфера размером с баскетбольный мяч — пронеслась в опасной близости от него, врезалась в стену за спиной и взорвалась снопом искр. Зарядило так, что у Акиры волосы на руках встали дыбом. Кацуки выругался — она не слышала слов, но увидела, как исказилось его лицо. И в следующую секунду он сделал то, чего она не ожидала. Мощный, концентрированный взрыв ударил в землю перед ним, подняв облако пыли, бетонной крошки и дыма. На несколько секунд всё пространство между ним и нападавшими превратилось в серую, непроглядную пелену. Он использовал завесу. А потом побежал к ней, сломя голову, разрывая дистанцию короткими, экономными взрывами. Акира поняла мгновенно. Оттолкнулась от стены и побежала вниз, навстречу, перепрыгивая через битый кирпич и груды мусора. Пальцы на ходу вставляли наушник, настраивали канал, выкручивали громкость. Она слышала только треск помех и биение собственного сердца. Они встретились у восточного пролома — того, что вёл к внутренней лестнице. Он не стал ждать, не стал спрашивать. Просто подхватил её, закинул на плечо, как мешок с картошкой, — и рванул вверх. Взрыв. Ещё один. Мир превратился в череду рывков, оглушительных хлопков, мелькания серых стен и битого стекла. Она вцепилась в его куртку, чувствуя, как напряжены мышцы под тканью, как бешено колотится его сердце где-то совсем рядом. Ещё один взрыв — и они влетели в разбитое окно третьего этажа. Бакуго приземлился жёстко, проехавшись по усыпанному стеклом полу, но её не уронил. Он поставил Акиру на ноги и тут же, не теряя ни секунды, сдёрнул с уха свой наушник. Протянул ей. — Бери. Без связи сдохнешь быстрее, чем я добегу. Она задержала взгляд на его локте. Рукав куртки был разодран в клочья, кожа под ним — содрана, в крови и мелкой бетонной крошке. Когда успел? Он не сказал ни слова, не поморщился. Просто стоял и ждал, протягивая ей единственную нить, связывающую его с операцией. Акира молча кивнула, принимая наушник. Взамен вложила в его ладонь свой — старый, одноканальный. Тот, что свяжет их только друг с другом. Бакуго усмехнулся — криво, но довольно. Сразу зацепил его за ухо, развернулся и, не говоря больше ни слова, сиганул обратно в пролом. Взрыв — и его силуэт растворился в дыму. Акира вставила его наушник. Щелчок. Короткий электронный писк. Зелёный индикатор загорелся ровным, уверенным светом. — «Проверка связи, — произнесла она, глядя вниз, где только что исчез Кацуки. — Слышишь меня?» Секунда помех. А затем его голос — хриплый, запыхавшийся, но с той самой, непередаваемой интонацией, которую не спутаешь ни с чьей другой: — «Громко. Убавь». — «Не убавлю. Терпи», — она усмехнулась, передразнивая его, но всё-таки покрутила колёсико громкости, делая звук чуть тише. — «Вот же ж..», — донеслось до неё сквозь шум очередного взрыва, но конец фразы потонул в грохоте. Акира быстро огляделась, оценивая новую позицию. Старое офисное здание — судя по остаткам вывески на стене, какая-то транспортная контора. Перевёрнутые столы громоздились друг на друге, как баррикады. Пожелтевшие листы бумаги, папки, какая-то канцелярия — всё это ковром устилало прогнивший линолеум. Пахло плесенью, старой пылью и химией — где-то, видимо, протекли батареи. «А спустить меня обратно не додумался, дурья башка», — мелькнула мысль. Вслух она этого не сказала — пожалела. В конце концов, позиция и правда была выигрышная. Она подошла к окну, осторожно ступая по хрустящему под ногами стеклу, и забралась на широкий подоконник. Свесила ноги вниз, держась одной рукой за оконную раму и второй загоняя пистолет обратно в кобуру. Холодный ветер с залива ударил в лицо. «Отсюда и вид получше». С высоты третьего этажа поле боя просматривалось идеально. Кацуки был в самом центре этого хаоса. Очередной взрыв — и двое противников разлетелись в стороны. Один попытался подняться, но парень уже был рядом. Ударил точно в челюсть. Тело обмякло и рухнуло обратно в пыль. — «Всего их около пятидесяти, — произнесла Акира, сканируя пространство. — Особой опасности не представляют. Уходи влево на сто метров — там двадцать три цели. Семеро с причудами усиления и стихийные, остальные — обычные головорезы. Будь осторожен». — «Без соплей», — огрызнулся Бакуго, уходя перекатом с линии атаки. Кулак в металлической перчатке просвистел в миллиметре от его виска. Бакуго не стал уклоняться. Вместо этого он рванул вперёд, сокращая дистанцию, врезался плечом в корпус противника и коротким, сконцентрированным взрывом отправил его считать звёздочки в груду ржавых бочек. Металл заскрежетал, застонал. Кто-то за спиной у Бакуго заорал грязной бранью, но он не обернулся. Его лицо — Акира видела его даже отсюда — было сосредоточенным, почти отстранённым. Двое, что лезли слева, встретили его градом ледяных осколков. Бакуго ушёл перекатом. Осколки врезались в стену за его спиной, оставив в бетоне глубокие, рваные борозды. Ещё секунда — и он уже был рядом с первым противником. Раскалённая ладонь впечаталась в грудь. Тело отлетело к стене, оставляя на сером бетоне тёмный, подпаленный след. — «Второй заходит справа, — подсказала Акира. — Причуда — вода». — «Вижу». Парень с водяным кнутом уже замахнулся. Струя резанула воздух, целя ему в голову. Бакуго нырнул под неё — движение было настолько стремительным, что водяной хлыст рассёк лишь воздух. Перекат, рывок — и он сбил нападавшего с ног, как подкошенный. Тот охнул, причуда рассеялась облаком водяной пыли, и Кацуки добил его коротким, сухим ударом в челюсть. — «Чисто», — выдохнул он, оглядываясь. И тут же отскочил назад — электрическая сфера пронеслась там, где он только что стоял, и врезалась в остов сгоревшей машины. Раздался треск, запахло озоном и горелой проводкой. — «С юга ещё десять, — быстро проговорила Акира, пересчитывая новые цели. — Из них трое — электрики. Двое — огненные. И один... — она прищурилась, вглядываясь в толпу, — ...один странный. Не атакует. Стоит за спинами, наблюдает». — «Он»? — «Пока не знаю. Продолжай. Мне нужно увидеть его в действии». Бакуго хмыкнул в ответ, и в этом звуке ей послышалось что-то среднее между «само собой» и «наконец-то кулаки почешу». Внезапно, лезвие просвистело у самого виска — она даже не услышала его, скорее почувствовала. Акира успела лишь чуть повернуть голову, и холодный металл чиркнул по скуле, оставляя тонкий, жгучий след. Тёплая струйка крови побежала вниз, к подбородку, но она даже не моргнула. Из тени между двумя ржавыми контейнерами, заваленными каким-то хламом, вылетел человек. Он скользил по воздуху, стоя на двух широких ножах. «Превосходный баланс», — мысленно восхитилась Акира, и в этом восхищении не было ни капли тепла. Она уже знала, с кем имеет дело. Мужчина был худым, жилистым. Длинные сальные волосы, собранные в низкий, небрежный хвост, падали на плечи, двигаясь в такт его движениям. На губах играла широкая, хищная улыбка — та самая, которую она видела в кошмарах, когда просыпалась в холодном поту. Но самое главное — то, что безошибочно выделяло его из толпы прочих головорезов, — это шрам. Огромный, уродливый, во всю левую половину лица, будто кто-то плеснул в него кислотой. Кожа стянулась, глаз побелел и потёк вниз, резко контрастируя с чёрным, живым и горящим безумным весельем правым. «Это точно он». Агуро Дзёно. Человек, превративший её мать в решето. Единственный сбежавший член «Фактума» после операции в Мирай-Холле. Исчезнувший со всех радаров ровно до сегодняшнего дня. Сайто был не просто окружён наёмниками. Он припас джокера в рукаве. В зелёных глазах Акиры зажглась холодная, опасная искра. Она не стала ждать следующей атаки. Оттолкнулась руками от подоконника и сиганула вниз. Второй нож Дзёно просвистел над головой, срезав прядь волос. Акира в падении выбросила руку и чудом ухватилась за ржавую оконную решётку второго этажа, но пальцы соскользнули. Она рухнула вниз. Благо, складированные кем-то мешки со стекловатой спружинили под спиной, выбив облако пыли. «Мягкое приземление вышло». Не теряя ни секунды, она схватила ржавую крышку от ближайшего мусорного контейнера. Дёрнула на себя, выставляя как щит. И вовремя. Три ножа ударили почти одновременно. Глухой, металлический лязг — и кончики лезвий прошили сталь насквозь, застряв в сантиметре от её лица. Ещё один нож чиркнул по запястью, оставляя неглубокий порез. — «Фактумовец с ножами здесь»! — бросила она в наушник, отбрасывая пробитую крышку в сторону. А в следующую секунду он приземлился прямо перед ней. Спустился с неба, как тёмный ангел, стоя на своих клинках. Его улыбка стала ещё шире, ещё безумнее. — Не думал, что ты всё-таки будешь тут! А смотри, даже на ногах стоишь! — рассмеялся Дзёно, и его голос, хриплый, полный искреннего, почти детского восторга, эхом разнёсся в пустом переулке. В наушнике затрещал голос Бакуго — напряжённый, яростный: — «Отходи! Скоро буду»! Дзёно склонил голову набок, разглядывая её, как энтомолог разглядывает редкую бабочку, которую собирается приколоть к стенду. В его единственном зрячем глазу заплясали безумные огоньки. — Знаешь, а я сразу тебя и не признал. А ты ведь так похожа на неё! На Цуметай. Акира фыркнула, вытирая кровь с щеки тыльной стороной ладони. — Детские воспоминания обычно выборочны. Дзёно склонил голову на другой бок. Его бельмастый глаз уставился куда-то мимо неё. — О, конечно. Они выбирают запомнить смерть матери, а не её убийцу, — он сделал шаг вперёд, поигрывая ножом в руке, и лезвие, подчиняясь его причуде, затанцевало между пальцами, то исчезая, то появляясь. — Признаюсь, это сыграло мне на руку. Сколько лет я спокойно ходил по этим улицам, и никто не вспоминал ту славную ночь в порту. Акира молчала. Внутри закипала ярость — та самая, тёмная, глубинная, которую она годами училась контролировать. Но она держала лицо. Не доставит ему такого удовольствия. Дзёно приближался. Медленно, крадучись. Ножи, подвешенные в воздухе вокруг него, вращались, как планеты вокруг чёрного солнца. — Знаешь, — продолжил он, и его голос стал тише, интимнее, — я всегда считал метание ножей искусством. Не просто причудой или оружием. Это... высшая форма самовыражения. А Цуметай, — он растянул её имя на слогах, смакуя, — была моим самым великолепным воплощением. Тот момент, когда лезвия входят в плоть одно за другим, и ты видишь, как жизнь уходит из глаз... Это прекрасно. — он вздохнул, будто вспоминая любимый фильм или симфонию. — Но в тебе, девочка, я этого не вижу. Ты просто копия. Дешёвая, блёклая копия своей матери. Какая досада. Десятки лезвий сорвались дождём с разных сторон, перекрывая все пути отхода. Акира ушла в перекат, выхватила свой нож и отбила три лезвия, летящих в голову. Ещё два чиркнули по толстовке, не задев тела. Она вскочила и рванула вперёд, сокращая дистанцию, понимая, что в дальнем бою ей не выстоять. Однако Дзёно даже не отступил. И вдруг рука Акиры отяжелела. Нож, зажатый в пальцах, задрожал, словно живой. Лезвие развернулось — к ней. К животу. Она почувствовала, как сталь упирается в ткань толстовки. — Покажи мне свою искренность, ну же! — закричал Дзёно, противно посмеиваясь. Акира сжала рукоять изо всех сил, но нож не слушался. Его причуда — та самая, что когда-то распяла её мать, — была сильной даже без Триггера. Хотя, может наркотик настолько въелся в кровь, что рассудок перестал теряться. Но она изначально была страшна в своей сути. Она контролировала металл. Превращала её собственное оружие в смертельную ловушку. Вдруг — оглушительный хлопок. Все ножи в радиусе метров десяти отлетели в стороны, как испуганные птицы, и зазвенели по асфальту. Левую щёку обдало горячим воздухом. Кацуки. Он возник из ниоткуда. Его ладонь перехватила лезвие у самого основания, прямо у её живота, и концентрированный взрыв разорвал металл в клочья. Сопротивление прекратилось. Рука Акиры обмякла. Но тут же мелкие осколки ножа, разлетевшиеся в стороны, вдруг замерли в воздухе. А затем снова взлетели вверх и рванули обратно. Единственное, что она успела сделать, — схватить Кацуки за плечо, рвануть на себя и заслонить собой, развернувшись спиной к атаке. Острая, рвущая боль. Осколки впились в спину, в плечо, в шею. Толстовка лопнула по шву на левом плече, обнажая окровавленную, исцарапанную кожу. Акира стиснула зубы, но не издала ни звука. Кацуки тут же закинул руку над её плечом, выставляя ладонь в сторону Дзёно. Новый взрыв — и ударная волна отбросила маньяка назад, заставив того пошатнуться на своих ножах. Но Дзёно даже не выглядел расстроенным. Он выпрямился, отряхнул плечо, и его улыбка стала ещё шире. — Какая преданность! — протянул он, разглядывая их обоих. — Закрыла собой героя. Трогательно. Жаль, что глупо. Акира выпрямилась и развернулась вполоборота. Кровь из порезов на плече стекала по руке, капая на асфальт, но взгляд её зелёных глаз был твёрд. — Твоя причуда контролирует металл, — произнесла она ровно, даже спокойно. — Любой металл в радиусе метров десяти-пятнадцати. Ты чувствуешь его, манипулируешь им. Ты — дирижёр, а ножи — твой оркестр. Но у каждого оркестра есть слабое место. Дзёно прищурился. Его улыбка чуть дрогнула. — Ты не можешь контролировать то, чего не видишь. Парень за её спиной хмыкнул, и в этом звуке было всё: ярость, азарт и готовность разорвать этого урода голыми руками. — У тебя есть план, Шестерёнка? — Есть. — она вытерла кровь с губы и чуть заметно усмехнулась. — Взорви тут всё к чёртовой матери. Кацуки не нужно было просить дважды. Его ладони вспыхнули с новой, утроенной силой — не точечные, контролируемые разряды, какими он работал до этого, а сплошная, всепоглощающая волна. Оглушительный грохот ударил по ушам, завибрировал в костях, в зубах, в самой земле под ногами. Взрывная волна пошла концентрическими кругами, сметая всё на своём пути. Ржавые контейнеры подбросило в воздух и смяло, словно бумажные стаканчики. Бочки, арматура, куски бетонных плит — всё это взметнулось вверх, закружилось в бешеном хороводе и рухнуло обратно грудой искорёженного металла. Стены соседних цехов жалобно застонали, пошли трещинами. А затем поднялась пыль, сводя видимость к нулю. Дзёно, застигнутый врасплох ударной волной, покачнулся на своих ножах и на мгновение потерял контроль. Его ножи, ещё секунду назад парившие в воздухе, беспомощно зазвенели по асфальту. Акира не стала медлить. Ни секунды. Рука метнулась к поясу, пальцы сомкнулись на рифлёной рукояти, и пистолет вышел из кобуры одним слитным, отточенным движением. Три выстрела — один за другим, без колебаний, без той дрожи, что бывает у людей, впервые направляющих оружие на живое тело. Первый попал в бок. Пуля вошла под рёбра, разрывая грязную ткань куртки, и Дзёно дёрнулся, вскрикнул. Кровь хлынула мгновенно, заливая его ладонь, прижатую к ране. Два следующих выстрела он отбил — ножи, всё ещё подвластные его причуде, метнулись наперерез и звонко отразили пули в стороны. Но было видно: каждое движение даётся ему с трудом. Он пошатнулся и ухватился за ближайший бетонный столб. Акира подошла ближе. Шаг за шагом, смакуя тишину, повисшую между ними. Она снова подняла пистолет. На этот раз дуло смотрело точно между его глаз. — Покажи мне свою искренность, Агуро, — повторила она его же слова. Голос прозвучал ровно, почти шёпотом, но в нём звенела такая леденящая угроза, что даже Кацуки на мгновение замер. Дзёно поднял голову. И в его взгляде впервые мелькнуло что-то похожее на страх. Но вместе с ним — всё тот же безумный, неугасимый восторг. Восторг человека, который наконец увидел то, что искал. — Да... — прохрипел он, сплёвывая кровь. Агуро медленно сполз спиной по столбу, вжавшись в него плечом, будто ища опоры. — Да, вот теперь я вижу. В тебе есть это. Есть! Палец на спусковом крючке дрогнул. Всего на миллиметр. Никто бы и не заметил — никто, кроме неё самой. Мышцы напряглись, готовые завершить начатое. Одно движение — и этот человек, убивший её мать, превративший её и отца жизнь в пепел, перестанет существовать. Но выстрела не последовало. Акира медленно опустилась на корточки рядом. Теперь ствол упирался прямо в обожжённую взрывом кожу подчелюстной зоны. Запах палёных волос и горелой плоти ударил в ноздри. — Где ваш телепорт? Дзёно молчал. Его единственный зрячий глаз смотрел на неё с вызовом, с насмешкой, с той самой невыносимой, всезнающей ухмылкой, которую она запомнила на всю жизнь. — Акира, в сторону, — раздался хриплый голос над ухом. Кацуки бесцеремонно отодвинул её плечом, и его горячая, дымящаяся ладонь легла на шею Дзёно. Пальцы сомкнулись — не насмерть, но достаточно, чтобы перекрыть воздух, чтобы дать почувствовать жар, который в любую секунду мог превратиться во взрыв. — Слушай сюда, ублюдок, — прорычал он, и в его голосе не было ни капли геройского пафоса. — Раз по-хорошему не хочешь, будет по-плохому. Говори, где телепорт, иначе я разорву тебе глотку и не побоюсь руки испачкать. Дзёно захрипел, но его губы, потрескавшиеся и окровавленные, снова растянулись в улыбке. — У вас, молодые люди, совершенно отсутствует чувство такта, — просипел он, косясь то на Бакуго, то на Акиру. — Никакого уважения к моменту. — Ты чего несёшь, псих? — зарычал Кацуки, сжимая пальцы сильнее. — Вы не понимаете прекрасного, — продолжал Дзёно, будто не замечая удушья. Его голос становился тише, но в нём звучала всё та же нездоровая, лихорадочная убеждённость. — Искусство требует жертв. Девочка... девочка меня поймёт. Ведь Цуметай меня понимала. В тот самый миг, когда мои лезвия входили в неё — одно за другим, медленно, — она смотрела на меня так... и в её глазах было то самое понимание. Что это красиво. Что это правильно. Акира замерла и на мгновение будто снова оказалась там. Всё внутри внезапно сжалось, фантомный холодок пробежался по спине. Она уже слышала эти слова — те самые, что он шептал тогда, в порту, прежде чем последний нож пробил её матери грудь. — Истинное произведение искусства! Видеть, как твоё лицо, такое решительное, искажается на миг болью. Это завораживает! Ты понимаешь? Это искренность! «Никакое это не искусство, кретин»! — Завали… — голос Бакуго сорвался в низкое, утробное рычание. Ещё секунда — и он бы сжёг ему глотку, не раздумывая. — А ты... — Дзёно перевёл взгляд на Акиру, и в его здоровом глазу заплясали искры. — Ты даже не дала мне шанса. Где искусство? Где танец? Где искренность момента? Ты пустая, девочка. Такая же пустая, как все они. Акира медленно перевела взгляд с его плеч на глаза. — Я пустая? — Пустая, — подтвердил Дзёно, и в его голосе зазвучала почти отеческая назидательность. — Ты не чувствуешь момента. Ты не живёшь им. Ты просто существуешь, переставляешь ноги, выполняешь приказы. Где страсть? Где огонь? Где та искра, которая была в твоей матери, когда она понимала, что умирает, и всё равно смотрела на меня с этим... с этим пониманием? Что-то щёлкнуло внутри Акиры. Этот человек не остановится никогда. Его не сломать тюрьмой. Его не сломать болью. Его не сломать ничем. Потому что он уже сломан. Сломан так давно, что сросся неправильно. Он не человек. Он — воплощение той самой тьмы, которую она пыталась выжечь из этого мира все эти годы. И тьму нельзя исправить. Её можно только погасить. — Ты называешь это искусством? — её голос прозвучал тихо, но в нём появилась та сталь, которой не было раньше. — Убивать беззащитных? Нападать исподтишка? Ты просто трус, который прикрывается красивыми словами, потому что боится признаться себе, что ты — ничто. Глаза Дзёно расширились. Улыбка дрогнула. — Что ты сказала? — Ты слышал. Акира сделала шаг к нему. Кацуки предостерегающе поднял свободную руку, но она не остановилась. Она смотрела прямо в душу с уничтожающем презрением. — Твоё «искусство» — это способ оправдать свою пустоту. Ты убиваешь, потому что не умеешь жить. Ты ищешь красоту в смерти, потому что в жизни никогда её не видел. Ты жалок, Агуро. Ты не художник. Ты просто сломанная игрушка, которая так и не научилась быть человеком. Каждое слово било точно в цель — туда, где под слоями безумия, жестокости и самолюбования пряталось то, что когда-то было душой. Дзёно дёрнулся. Его лицо исказилось — не от физической боли, а от чего-то другого. Глубинного. Того, что лежало на самом дне его искалеченного сознания. — Замолчи, — прошипел он. — Тепличным девочкам этого не понять. — Я знаю достаточно. — Акира не отводила взгляда. — Я видела таких, как ты. Вам кажется, что ваша боль даёт вам право причинять боль другим. Что ваше одиночество оправдывает всё. Но это не так. Ты просто не смог стать лучше. Не смог вырасти. Так и остался тем обиженным ребёнком, который... — Ты же Акира, да? — вдруг спросил Агуро, не поднимая головы. Голос его звучал тихо, почти нормально. Она не ответила. — У тебя остался хотя бы один человек, что тебе дорог? — он поднял голову. — А, точно. Слышал, Сайто грохнул тут твоего папашу. Бедная девочка. Акира нахмурилась. Провокация. Самая дешёвая, самая грязная. Он пытался задеть её, выбить из равновесия. — Какое право ты имеешь называть меня монстром? — голос Дзёно крепчал, в нём снова появлялись знакомые истеричные нотки. — Ты ведь сама такая же! Да ты даже хуже! Ты сама их обрекла на смерть, Акира Мори! Просто своим рождением! Если бы не ты, они бы не вляпались во всё это! Ты — чудовище в овечьей шкуре! Самое настоящее! Дзёно вырвался из хватки Бакуго. Отчаянно, не думая о боли в боку, не думая о том, что будет дальше. Его пальцы метнулись вниз, к ножу, что лежал у ног Акиры. Лезвие блеснуло в утреннем свете, взметнулось вверх... Но Кацуки был быстрее. Он перехватил руку Агуро на полпути, выкручивая запястье так, что послышался хруст. Одновременно с этим подсечка — и тело маньяка потеряло равновесие, заваливаясь набок. Последнее, что увидела Акира, — его перекошенное лицо, искажённое не яростью, а чем-то похожим на... отчаяние? Кацуки нанёс короткий, точный удар ребром ладони по шее — туда, где проходила сонная артерия. Глаза Дзёно закатились. — Прости, Юджи... — прохрипел он, прежде чем сознание окончательно покинуло его.

***

Ему снова пять лет. Комната маленькая, прокуренная, с вечно заляпанными обоями, на которых когда-то были цветочки — теперь только грязные разводы и пятна. За стеной орут. Всегда орут. Отец пришёл пьяный — это слышно по тяжёлым шагам, по тому, как летит со стола посуда. Маленький Агуро сидит в углу за шкафом, сжимая коленки руками. Он знает: если высунуться — достанется. Всегда достаётся. За то, что дышит, за то, что ест, за то, что вообще есть на свете. — Тварь! — орёт отец. — Где деньги, я спрашиваю? — Нет денег! — голос матери тонкий, визгливый. — Самим есть нечего, а он всё пропивает! Удар. Глухой, страшный звук — кулак в лицо. Маленький Агуро вздрагивает, зажимает рот ладошкой, чтобы не закричать. Нельзя. Если закричит — отец вспомнит, что он тут. И тогда будет хуже. — Ах ты сука! — ещё удар. Мать падает, он слышит, как её голова ударяется об угол стола. — Я тебя кормлю, я тут главный! А ты мне перечить? Что-то щёлкает внутри мальчика. Он вылезает из-за шкафа. — Не бей маму. Голос тонкий, дрожащий, но почему-то отец оборачивается. Смотрит на него мутными пьяными глазами. Мать на полу, зажимает разбитую губу, и в её взгляде — не благодарность. Ужас. — Щенок! — отец делает шаг к нему. — Тоже мне, защитник выискался! Рука заносится для удара. И в этот момент причуда мальчика срабатывает впервые в жизни. Он не понимает, что происходит. Просто чувствует, как что-то тёплое разливается по телу, как пальцы сами сжимаются, и вдруг — нож, обычный кухонный нож, который лежал на столе, срывается с места и вонзается отцу прямо в грудь. Тишина. Отец смотрит вниз, на рукоятку, торчащую из его тела. Потом на сына. В его глазах — не боль, не ярость. Удивление. Он падает. Гулко, тяжело, заливая пол кровью. А мать... мать смотрит на Агуро. И в её глазах — только страх. Чистый, животный страх. — Чудовище, — шепчет она, отползая к стене. — Ты чудовище. Он хочет сказать: «Я защищал тебя». Хочет подойти, обнять, чтобы она поняла — он же для неё, только для неё. Но она уже кричит. Кричит так, что закладывает уши. — Убирайся! Чудовище! Прочь! Пять лет. Он только что убил человека, чтобы защитить мать. И она назвала его чудовищем. Ему девять. Мать так и не простила. Она смотрела на него с ужасом все эти годы. Избегала, не прикасалась, не говорила. Иногда, правда, била. Когда накатывало. Когда воспоминания о той ночи становились слишком яркими. Сегодня накатило особенно сильно. — Из-за тебя! — шипела она, замахиваясь сковородой. — Из-за тебя он умер! Ты отнял у меня мужа! Выродок! Он не сопротивлялся. Уже знал: если сопротивляться, будет хуже. Просто стоял и терпел. Пока сковорода не разбилась о его голову. Пока она не схватила то, что было под рукой — бутылку с уксусной кислотой, которую держала для консервации. — Чтоб ты сдох, — прошептала она и вылила всё ему в лицо. Боль была такой, что он даже не закричал. Просто не смог. Горло свело спазмом, мир превратился в огненную пелену. Он упал, сжимая лицо руками, чувствуя, как кожа плавится, как глаз... Один глаз. Левый. Он больше никогда им не увидит. Она стояла над ним и смотрела. Без сожаления. Без ужаса. Просто смотрела, как корчится на полу её сын. — Поделом, — сказала она и ушла в свою комнату. В школе учителя ахнули, когда увидели его на следующий день. Левая половина лица — сплошной ожог, глаз заплыл, рука в волдырях. Он не мог объяснить, что случилось. Просто молчал. Всегда молчал. Полиция приехала быстро. Мать забрали, что-то кричали про лишение прав, про психушку. Его отправили в детский дом. Он не плакал. Ни тогда, ни потом. Слез просто не осталось. Вместо них внутри поселилась пустота. И вопрос, который он задавал себе каждую ночь: «Почему она меня не любила? Я же пытался. Я защищал её. Почему?» Ответа не было. Никогда не было. Детский дом назывался «Рассвет». Красивое название для места, где рассвета не видел никто. Воспитатели были такими же сломанными, как и дети. Или просто равнодушными. Директор, тощий мужчина с бегающими глазками, интересовался только отчётами и финансированием. Его жена, женщина с пергаментной кожей и вечно поджатыми губами, вела уроки рисования. Именно она первой заметила, что Агуро умеет рисовать. — Талант, — сказала она, разглядывая его каракули углём на обрывке бумаги. — Настоящий талант. Она начала учить его. Приносила репродукции, книги, альбомы. Рассказывала о великих художниках, которые видели красоту там, где другие видели только уродство. — Смотри, — говорила она, водя пальцем по репродукции Босха. — Это «Сад земных наслаждений». Здесь столько боли, столько страдания — и вместе с тем это прекрасно. Понимаешь? Искусство превращает ужас в красоту. Он понимал. Как никто другой понимал. Она показывала ему Гойю — «Сатурн, пожирающий своего сына». Кошмар, застывший в красках. Караваджо с его тенью и светом, с его убийствами и страстью. Бодлера, который писал о гнили и цветах одновременно. Лотреамона с его «Песнями Мальдорора», где красота и жестокость переплетены так тесно, что их невозможно разделить. — Великое искусство рождается из великой боли, — шептала она ему на ухо, когда другие дети спали. — Ты особенный, Дзёно. Твоя боль сделает тебя великим. Он впитывал это как губка. Потому что впервые в жизни кто-то говорил ему, что он не чудовище. Что его боль имеет смысл. Что он может превратить её в нечто прекрасное. Воспитатели его сторонились. Слишком страшный, слишком странный, слишком тихий. Дети дразнили — за шрамы, за молчаливость, за то, что он всегда смотрел куда-то внутрь себя. Он не обижался. Он просто ждал. Ждал, когда сможет вырваться из этого места и стать тем, кем должен стать. Единственным, кто не боялся его, был старший мальчик. Юджи. На год старше, вечно лохматый, с веснушками на носу и дурацкой улыбкой. Он подсел к Агуро в столовой в первый же день и спросил: — Больно было? Агуро кивнул. — А сейчас болит? — Нет. — Врёшь. — Юджи улыбнулся. — Но ничего. Я тоже всегда вру. Так легче. Они стали друзьями. Впервые в жизни у Дзёно появился кто-то, кому он был небезразличен. Юджи таскал ему еду из кухни, когда наказывали без ужина. Защищал от старших, которые пытались отобрать его рисунки. Сидел рядом ночами и слушал, как Агуро рассказывает о картинах, которых никогда не видел, но чувствовал каждой клеткой. — Ты странный, — говорил Юджи, закидывая руки за голову. — Но хороший. Странный хороший. Агуро не знал, что значит «хороший». Но с ним ему было тепло. Впервые за долгие годы — тепло. Всё рухнуло через год. Компания старших мальчиков, которые вечно издевались над младшими, нашла дыру в заборе. Каждую ночь они удирали в город, шатались по окраинам, курили, а иногда и пили. Юджи, дурак, захотел с ними. Потянул Агуро. — Пошли, чего ты боишься? Там свобода, понимаешь? Свобода! Агуро не хотел. Он знал, чем это кончается. Но Юджи был единственным, кто звал его «другом». Поэтому пошёл. Лес за забором был чёрным, холодным, пахло прелой листвой и сыростью. Старшие шли впереди, перешучиваясь и пихаясь. Юджи шагал рядом с Дзёно, сжимая его локоть — то ли чтобы поддержать, то ли потому, что сам боялся. Они вышли к железной дороге. Пути блестели в лунном свете, уходя куда-то в бесконечность. Старшие оживились. — А слабо лечь на рельсы? — заржал один, самый наглый, с противным голосом. — Когда поезд пойдёт — вскочить в последний момент. Проверить, кто смелый. Юджи дёрнулся. — Зачем? Это же глупо. — А, ссышь? — засмеялись остальные. — Ссышь, ссышь! Юджи-трусишка! Агуро сжал его руку. — Не надо, — прошептал он. — Они просто идиоты. Но Юджи уже шагнул вперёд. Дурацкая улыбка на лице, веснушки почти не видны в темноте. — Я не трус! Смотрите! Он лёг на рельсы. Раскинул руки, глядя в звёздное небо. — Ну и как тебе? — крикнул наглый. — Нравится? — Холодно, — отозвался Юджи и засмеялся. А потом земля завибрировала. Поезд. Он шёл издалека, но вибрация нарастала с каждой секундой. Агуро почувствовал её раньше остальных — подошвами, спиной, каждой клеткой израненного тела. — Вставай, — сказал он тихо. — Юджи, вставай. — Да ладно, ещё есть время, — отмахнулся тот. Но голос его дрогнул. — Вставай! Поезд показался из-за поворота. Огромный, тяжёлый, он нёсся прямо на них, и свет его фар уже выхватывал из темноты фигуру на рельсах. — Вставай, придурок! — заорали старшие, отскакивая от путей. — Живо! Мальчик попытался вскочить. Но, видимо, зацепился кожаным ремнем за тугой болт — он только приподнялся на локтях и снова упал. — Юджи! — Агуро рванул вперёд, но его перехватили. — Куда, псих! Задавит! Он вырвался. Но было поздно. Поезд пронёсся мимо с оглушительным грохотом, и когда последний вагон скрылся в темноте, на рельсах осталось только то, что уже нельзя было назвать человеком. Тишина. Агуро стоял и смотрел. Не плакал. Не кричал. Просто смотрел, как ветер шевелит окровавленные лохмотья, как луна освещает то, что ещё недавно было Юджи — единственным, кто называл его «хорошим». Старшие мальчики тряслись, бормотали, что он сам виноват, что дурак, что не надо было ложиться. — Это не мы, — залепетал наглый. — Это он сам, мы просто пошутили, а он сам... Агуро повернулся к ним. Впервые в жизни он улыбнулся. Спокойно, открыто, почти ласково. — Конечно, сам, — сказал он. — Кто же ещё? И его причуда сработала снова. Ножи? Нет, ножей не было. Были просто острые предметы — осколки стекла, куски арматуры, ржавые гвозди, валявшиеся вокруг. Впивались в тела с мерзким звуком рвущейся ткани, царапали, резали, пронзали. Кровь брызнула во все стороны — алые капли на пыльной земле, на лицах, на одежде. Они даже не успели закричать. Только короткий вдох, застывший в горле, и взгляд, полный неверия, — вот и всё, что осталось от их последней секунды жизни. Агуро стоял над ними, слушая, как кровь капает на шпалы. И в этой капели ему слышалась музыка. Печальная, прекрасная музыка, под которую хотелось танцевать. — Ты был прав, Юджи, — прошептал он, глядя на останки друга. — Свобода. Это и есть свобода. Он не вернулся в детский дом. Ни в тот вечер, ни потом. Он просто пошёл по шпалам в ту сторону, куда ушёл поезд, унося с собой единственное, что у него осталось — понимание, что боль может быть прекрасной, если правильно её оформить. Год скитаний, год выживания, год превращения из подростка в того, кем он стал. Агуро брёл по обочине дороги, почти не чувствуя холода. Он уже не помнил, когда в последний раз ел горячее. Когда спал под крышей. Когда кто-то смотрел на него без отвращения. Машина остановилась рядом. — Эй, парень, ты как? Он поднял голову. Из окна выглядывал мужчина лет сорока, с усталыми, но добрыми глазами. Рядом с ним сидел мальчик примерно ровесник Дзёно — спокойный, с каким-то странно отстранённым взглядом. — Садись, промокнешь ведь, — сказал мужчина и открыл дверь. Агуро сел. Потому что уже всё равно было, кто его убьёт — этот добрый дядечка или очередная подворотня. В машине было тепло. Пахло бензином и чем-то ещё — может, нормальной жизнью, о которой он уже забыл. — Меня зовут Баки, — представился мужчина. — А это Рин, мой сын. Едем в Йокогаму. А ты куда? — Никуда, — ответил Агуро. Баки посмотрел на него долгим взглядом. На шрамы, на пустоту в глазах, на руки, покрытые мозолями и порезами. — Понятно, — сказал он просто. — Тогда поехали с нами. В Йокогаму тоже «никуда» — неплохое направление, знаешь ли. Так Агуро попал в Фактум. Баки не задавал вопросов. Не требовал объяснений. Он просто дал ему крышу над головой, еду и работу. И, что самое главное, — смысл. — Ты не чудовище, — говорил он, когда Агуро просыпался от кошмаров. — Ты инструмент. Самый совершенный инструмент, который создало общество своей жестокостью. И как любой инструмент, ты должен найти своё применение. — Какое? — спрашивал Агуро. — То, которое сочтёшь нужным. Мир несправедлив. Люди жестоки. Ты это знаешь лучше других. Так почему бы не обратить их жестокость против них самих? Почему бы не создать из их страданий нечто прекрасное? Рин, его новый... брат? друг? сожитель? — Рин просто молчал. Он смотрел на Агуро своими странными, ничего не выражающими глазами и иногда кивал. Они почти не говорили, но в этом молчании было что-то успокаивающее. Рин не боялся его. Рин вообще ничего не боялся. — Рин особенный, — объяснил Баки. — Он видит мир иначе. Для него эмоции — просто шум. Он чистый лист. И ты можешь стать таким же, если захочешь. Отбросить боль, отбросить сомнения, оставить только цель. Агуро не стал таким же. Он не мог отбросить боль — она была частью его. Но Баки научил его превращать боль в оружие. А Рин научил его молчанию. Годы шли. Фактум стал его семьёй. Баки — отцом, которого у него никогда не было. Рин — братом, который понимал без слов. А метание ножей, которому он обучился почти случайно, стало его искусством. Первая цель появилась, когда ему было шестнадцать. Обычный торговец людьми, на которого Баки указал пальцем. Агуро убил его красиво — двенадцать ножей, вошедших в тело под разными углами, создавших на окровавленной рубашке узор, похожий на хризантему. — Красиво, — сказал Баки, осматривая тело. — Ты настоящий художник, Агуро. И впервые за много лет он почувствовал, что его поняли.

***

Акира стояла над телом и смотрела. Её пистолет всё ещё был в руке. Палец всё ещё на спусковом крючке. Она медленно, очень медленно опустила оружие. Кацуки повернулся к ней. Его лицо было в саже, на щеке — свежая царапина, костяшки пальцев сбиты в кровь. Но взгляд алых глаз был мягче, чем она ожидала. — Ты в порядке? Акира не ответила. Она смотрела на тело человека, который когда-то отнял у неё мать. Которого она мечтала убить долгие годы. Который лежал сейчас у её ног — живой, но поверженный. — Я... — она запнулась, подбирая слова. — Я думала, что почувствую что-то другое. — А что ты чувствуешь? Она подняла на него глаза. — Ничего. Кацуки ничего не сказал. Просто подошёл ближе, встал рядом. Их плечи соприкоснулись. И в этом молчаливом присутствии было больше поддержки, чем в любых словах. Выстрел. Голова Дзёно дёрнулась в сторону. Задняя часть черепа разлетелась осколками, смешанными с кровью и серым веществом. Пуля вошла точно в затылок. Акира даже не вздрогнула, в отличие от Бакуго, будто точно знала, что Агуро всё же будет убит. Её взгляд мгновенно метнулся по траектории пули. Тень мелькнула за парапетом и исчезла. — Там, — выдохнула девушка, с горькой усталой ноткой. «Его убрали». Она перевела взгляд на труп Дзёно. Кровь растекалась по асфальту, смешиваясь с дождевой водой. «Чудовище в овечьей шкуре… Он явно сказал лишнего». — Акира. — парень тронул её за плечо. — За ним? Она помотала головой. Он был точно не тем, кого они искали. — Цукаучи, — сказал он в рацию. — Агуро Дзёно ликвидирован неизвестным снайпером. В наушнике затрещало подтверждение.

***

— Может, объяснишь? Голос Кацуки разорвал тишину переулка. Они уже минут пять брели в обход, прижимаясь к стенам, стараясь не натыкаться на снующие в дыму тени. Птицы — редкие чайки, что ещё кружили над промзоной, — срывались с мест и уносились прочь при каждом громком звуке. Поэтому пришлось заставить Бакуго поумерить пыл. Никаких взрывов. Никаких резких движений. Только шаги, только напряжённое молчание, которое он наконец разбил своим вопросом. Акира спрыгнула с пожарной лестницы вниз, приземлившись на обе ноги мягко, почти бесшумно. Отряхнула ладони от ржавой пыли. — Что объяснить? Он раздражённо цокнул языком. Этот звук она уже знала — так Бакуго начинал закипать, когда что-то не укладывалось в его картину мира. — Почему мы не преследовали стрелка? Акира подняла на него глаза. Спокойно, будто он только что спросил, почему вода мокрая. — Толку никакого. Если это обладатель причуды телепортации, его бы уже и след простыл до того, как ты забрался бы на крышу. А до остальных нам нет особого дела. — Он человека убил, Акира. Он смотрел на неё и ждал. Ждал, что она поймёт. Что она разделит его возмущение. Что она — та, кого он знал, — не может ответить иначе. — И что? Вопрос застрял в ушах парня эхом. На секунду он замер. Всего на секунду — но Акира увидела, как в его алых глазах что-то дрогнуло. Что-то, чего она раньше не замечала. Не непонимание. Скорее, болезненное столкновение с реальностью. Он схватил её за плечо и припечатал к стене. Движение было резким. Ладонь легла на кирпичную кладку рядом с её головой. Но девушка даже бровью не повела. — В смысле «и что»? Акира глубоко вдохнула, будто обречённо. Это было ожидаемо. Даже неизбежно. Слишком они разные. Возможно, у него на глазах сегодня впервые погиб человек — не в бою, не в геройском противостоянии, а вот так: выстрелом в затылок, без возможности что-то изменить. Однако для неё это уже не представляло ничего особенного. Легко сохранить голову холодной, когда ты готов к таким событиям. Когда ты видел их достаточно, чтобы перестать вздрагивать. Она опустила руку на светлую макушку. Пальцы погрузились в жёсткие, пропылённые волосы, аккуратно потрепали — жест, которого она сама от себя не ожидала. Затем ладонь переместилась на спину, и она уткнулась лицом в его шею. Почувствовала, как лихорадит пульс, как тяжело он дышит, как сильно сжал ткань её толстовки на спине. — Я не хочу, чтобы ты меня понимал в такой ситуации, — произнесла она тихо, и её голос потерял ту ледяную отстранённость, с которой она говорила минутой раньше. — Но ты герой. Видеть изнанку золотой медали необходимо. И при этом не терять рассудок. Любая оплошность может стоить тебе или другим жизни. Кацуки шумно выдохнул ей в макушку. Тёплый воздух пробежал по волосам, и она почувствовала, как напряжение в его плечах чуть ослабло. — Больно? Он перешёл на шёпот, будто в этом переулке ещё кто-то, кроме неё, мог услышать. Аккуратно, почти невесомо, провёл пальцами по израненному плечу. По тому самому, куда впились осколки её собственного ножа. Где ткань разошлась по шву, обнажая окровавленную, исцарапанную кожу. — Нет. Врёт же. Он был в этом уверен. Видел, как она стиснула зубы, когда осколки вошли в спину. Видел, как капала кровь с её пальцев. Но она сказала «нет» — и он не стал спорить. — Прости меня. Она не успела спросить — за что. За то, что не успел прикрыть? За то, что оставил одну против Дзёно? За то, что вообще втянул её во всё это? Слова застряли у него в горле, но Акира поняла без слов. Она всегда понимала. Внезапно земля под ногами задрожала. Сначала — едва заметная вибрация, будто где-то глубоко под асфальтом проснулся огромный механизм. Потом — низкий, утробный гул, от которого завибрировали стёкла в окнах заброшенных цехов. А затем — треск, словно сама земля разламывалась на куски. Кацуки среагировал мгновенно. Он вжимал её спиной в стену, закрывая собой — так, что между ней и внешним миром осталось только его тело. Акира не сопротивлялась. Она выглянула из-за его плеча, и её глаза заметались по переулку. Пыль поднималась из трещин в асфальте. Где-то далеко, в стороне склада, в небо взметнулся чёрный столб дыма, подсвеченный снизу оранжевым. Гул нарастал, переходя в низкий, вибрирующий рёв. Она прислушалась — не к звукам снаружи, а к ощущениям внутри. Пол задрожал под ногами не так, как при обычном взрыве. Слишком глубоко. Слишком мощно. — Подземный подрыв, — выдохнула она. В ухе раздался голос Цукаучи — резкий, напряжённый, перебиваемый треском помех: — Динамит, Мори, срочно возвращайтесь! Девушка перевела взгляд на лицо Кацуки. Он всё ещё прижимал её к стене, всё ещё закрывал собой, но его глаза уже были не здесь. Он тоже слышал приказ. Он тоже понимал, что это значит. — Нужно обратно к фургону. Он кивнул и подхватил её под колени. Переулок проносился мимо рваными тенями. Где-то наверху, над дымовой завесой, кричали чайки, и их крики смешивались с воем сирен где-то вдалеке. А позади них, в самом сердце промзоны, земля продолжала дрожать, напоминая, что битва ещё далека от завершения. По пути обратно Акира не заметила ни единого злодея. Те самые головорезы, что ещё полчаса назад рыскали в километре от фургона, прочёсывая переулки в поисках чего-то — или кого-то, — теперь исчезли. Все до одного. Будто по щелчку. Будто кто-то дал негласный приказ, и они испарились, растворились в дыму и руинах, оставив после себя только перевёрнутые бочки, лужи крови на асфальте и гнетущую, звенящую тишину. Бакуго ворвался в фургон первым, рванув дверь с такой силой, что металл жалобно застонал и едва не сорвался с петель. Он замер на пороге, и его плечи, ещё секунду назад напряжённые для броска, вдруг чуть опустились. Совсем чуть-чуть — но Акира, вошедшая следом, заметила. Он оглядывал помещение быстрыми, цепкими движениями, будто искал невидимого противника, и не находил. Его пальцы, всё ещё дымящиеся после последнего взрыва, сжимались и разжимались в пустоту. Нервничает. Очень нервничает. Акира довольно хмыкнула себе под нос. Забавно наблюдать, как он суетится. Как его взгляд мечется между экранами, консолью, сгорбленной фигурой Цукаучи. Как он не может найти себе места в этом замкнутом пространстве, где нет врагов, которых можно взорвать, и есть только ожидание — самое ненавистное для него состояние. — Как обстановка? Его голос прозвучал резче, чем он, вероятно, хотел. Но ответа не последовало. Цукаучи сидел в кресле, уставившись пустым взглядом в монитор. Экран горел ровным, безжизненным красным — аварийный режим, потеря сигнала, обрыв связи. Мужчина не шевелился. Его руки, обычно уверенные и точные, безвольно лежали на подлокотниках. Пиджак был расстёгнут, рубашка помята, под глазами залегли глубокие, почти чёрные тени. Но страшнее всего было лицо. Оно ничего не выражало. Пустое. Выжженное. Так выглядит человек, который только что осознал, что все его планы обратились в пыль. Он не ответил. За него это сделала Акира. Девушка прошла мимо Бакуго — быстрым, решительным шагом, от которого пол задрожал чуть сильнее, чем следовало. Рывком, без церемоний, она развернула кресло детектива к себе лицом. Колёсики жалобно скрипнули по металлическому полу. Теперь он смотрел прямо на неё — вернее, сквозь неё, куда-то в пустоту за её плечом. — Хуже некуда, не так ли? Цукаучи медленно, будто преодолевая сопротивление воды, поднял на неё глаза. Чёрные, глубокие, они напоминали сейчас два колодца, в которых не осталось ни проблеска света. Он сухо усмехнулся — звук вышел похожим на треск ломающейся ветки. — В точку.