Моменты Искренности

      Она проснулась ближе к обеду. В этот раз не было слёз, не было кошмаров. Не было и чёткого ощущения, что она делает что‑то неправильно, но всё равно Сейро ощущала дискомфорт, словно на коже остался невидимый налёт тревоги. Она просто не понимала, как на это реагировать. Ферит был слишком… импульсивным. Она уже и забыла, каким он мог быть — резким, непредсказуемым, Жизнь с Лео приучила её к покою. С ним всё было понятно и легко возможно, именно потому, что они не были мужем и женой в традиционном смысле. Лео был для неё скорее отцом, которого у неё никогда не было. Он никогда не влезал в её дела, не заставлял делать то, чего она не хотела, внимательно слушал. Единственное — проверял партнёров, с которыми она работала, чтобы, не дай бог, она не попала впросак. Заботился по‑тихому. Стал для неё защитой. И за это она ему всегда будет благодарна — безмерно. Она хотела бы сказать, что не скучала по своей семье, но это было ложью. Скучала. Очень скучала — особенно по отцу. Но не могла позволить себе вернуться: не хотела, чтобы её дочь видела, в чём её растили. Ферит был другим. Он был заботливым, добрым, но взрывным. Он был к ней внимателен и старался прислушиваться к её словам — Сейран видела это, чувствовала. Но когда она была на грани, он всё равно поступал по‑своему. Она не жалела о прошлой ночи — нисколько. Что‑то изменилось, она не могла понять, что именно, но сожалений не было. Однако тревога всё ещё жила в её сердце, пульсировала, как скрытый очаг воспаления. «Нет, надо уходить», — решила девушка. Собравшись буквально за пять минут, она надела спортивный костюм, который уже был в доме, и тихо спустилась вниз. Сейран не знала, где Ферит, — надеялась, что он куда‑то вышел: за кофе, чаем или продуктами, ведь холодильник был пуст. Она ступала тихо, неслышно, словно кошка. Тёплые носки согревали ноги, обволакивали и дарили покой. В воздухе витал слабый запах жасмина — наверное, из вазы на подоконнике. Девушка уже дотронулась до ручки входной двери, как вдруг услышала: — Ну и куда ты собралась? Сейран резко развернулась, от испуга уронила сумку и столкнулась с его взглядом. Ферит сидел на кухне, скрестив руки перед собой, и буквально буравил её глазами. На столе перед ним стояла недопитая чашка кофе, а за окном медленно плыли серые облака, словно подчёркивая напряжённость момента. — Я надеюсь, к врачу? Тогда давай я тебя подвезу, Сейран, — в его глазах читалась надежда, но в голосе уже звенела сталь. Девушка сглотнула — во рту пересохло. Она попыталась найти в себе слова и лишь произнесла дрожащим голосом: — Не надо, Ферит. Я всё ещё… не готова. Он резко встал и начал подходить к ней медленно, будто боясь спугнуть. Каждый его шаг отдавался в её висках. — Ты собиралась уйти от меня, Сейран? — в его голосе звучало раздражение. Ферит удивлённо поднял бровь. — Где ты этому научилась, жёнушка, — убегать от любовников? У тебя явно есть в этом опыт. Фраза долетела до неё не сразу. Сейран дважды моргнула, а потом осознала. Кровь прилила к лицу, в ушах застучало. Звук пощёчины разрезал комнату. Ладонь закололо, будто она ударила по оголённому проводу. — У меня не было любовников, Ферит, — сказала она, немного обиженно, и насупилась. — Я не ты. Она ожидала раздражения, но увидела в его глазах… ликование. Он подловил её. Воспользовался моментом, чтобы вытащить наружу то, что она годами прятала под слоями молчания. «Как он может радоваться этому?» — пронеслось у неё в голове. Ферит медленно провёл языком по нижней губе, словно смакуя её вспышку. — Значит, не было, — сказал он с улыбкой, от которой у Сейран похолодели кончики пальцев. Она почувствовала, как румянец поднимается по шее, обжигает щёки. В груди стало тесно, будто кто‑то затянул корсет на пару размеров меньше. Руки непроизвольно сжались в кулаки. Резко развернувшись, она схватилась за ручку двери. — Я не играю в твои игры, — выпалила она, не оборачиваясь. Уже хотела выйти из дома, как оказалась в крепких объятиях. Тело пропустило электрический разряд и машинально подтянулось к нему. «Чёртово тело‑предатель», — пронеслось в её голове. — Прости, Сейран. Я знал, что никого не было. Я просто… разозлился, — прошептал Ферит, прижимая её ближе. Она вырвалась из его объятий, дыхание сбилось. В глазах защипало, но она не позволила слезам пролиться. — Что ты хочешь, Ферит? Что вы все от меня хотите? Ты привёл её на выставку! — голос дрогнул, но она продолжила, повышая тон. -Ты знал, что это ранит меня! Ферит выглядел оскорблённым. Он сделал шаг назад, руки опустились, но взгляд остался твёрдым. — Я не приводил. Она сама пришла. — Ну да, конечно. Старая песня: наш Ферит ни в чём не виноват. А кто ее привёл? Лео? — слова, казалось, задели его, и в глазах промелькнула ревность. На мгновение в комнате повисла тяжёлая тишина. За окном проехала машина, звук её колёс приглушённо донёсся сквозь стекло. — Ну да, конечно. Он же такой хороший. Только зачем ты про наш брак ему рассказывала — голос Ферита звучал ровно, но в нём чувствовалась затаённая боль. Сейран задохнулась от возмущения. — Я не рассказывала! Я не… — она запнулась, пытаясь подобрать слова. ----- Ладно, ладно. Кое‑что рассказала. И где я соврала? Где? Усталость, накопленная за две недели, непонятная ситуация с Неврой, осознание, что Лео медленно умирает, и то, что ей пришлось столкнуться с возвращением в дом Карханов, всё это скопилось в один большой ком. Он давил на грудь, мешал дышать. Она боялась. Сейран не хотела возвращаться в Турцию. Точнее, она не желала повторения той ситуации — болезненной, выжигающей душу дотла. А вчерашняя сцена лишь укрепила уверенность: всё повторится. То, что происходило в её браках — и в первом, и во втором, — ужасно ранило её. Оставило глубокие шрамы, которые никак не хотели заживать. Но ещё сильнее она боялась того, что не могла ему доверять. Безумно хотела — но не могла. Сейран устало выдохнула, провела ладонями по лицу, словно стирая невидимую пелену, и тяжело произнесла: — Слушай, Ферит. Давай так. Я не против слияния, правда. Лео согласился на трансплантацию — и это, — она с улыбкой добавила, — заслуга Хазал. Ферит удивлённо моргнул: — Это значит, ты останешься с ним? В его голосе проскользнули раздражение, злость и обида — три ядовитые нити, сплетённые воедино. За окном медленно сгущались сумерки. Редкие капли дождя стучали по стеклу, отсчитывая секунды напряжённого молчания. На столе стояла забытая чашка кофе — давно остывшая, с тонкой плёнкой на поверхности. — Нет. Я просто с ним разведусь. Продолжу работать под его началом. Но я не выйду за тебя. Слияние будет. Я договорюсь так, чтобы вы стали партнёрами. Может, объедините две компании — я не знаю, я в этом не разбираюсь. Я слишком устала, — она начала жестикулировать, словно пытаясь выстроить перед собой невидимую стену из слов. — Всё это… управление… это не моё. Но свадьбы не будет. Я устала. Я не хочу. Она не смотрела ему в глаза — будто боялась увидеть там то, что разрушит её хрупкую оборону. В воздухе витал слабый запах жасмина из вазы на подоконнике, и этот домашний уют лишь подчёркивал болезненность разговора. Сейран продолжала говорить — скорее самой себе, расписывая план, исходя из новых составляющих реальности: — Ты можешь видеться с дочерью. Я не против того, Ну, пожалуйста, не надо… — Ты из‑за меня маньяка хочешь сделать и не знаешь как? — тихо произнёс он. — В смысле? Брака не будет. Это слияние ни к чему без тебя. Она лишь закатила глаза, и в этом жесте читалась не только усталость, но и давняя привычка защищаться сарказмом: — Не неси бред. Я знаю, что ты в сложной ситуации. — Да плевать мне на сложную ситуацию! — резко выкрикнул он. Голос эхом отразился от стен, заставив её вздрогнуть. — Мне плевать на бизнес! Он шагнул к ней, схватил за плечи и слегка потряс. В его глазах полыхало что‑то неукротимое — смесь отчаяния и упрямой надежды: — Мне на это плевать, Сейран! Я пользуюсь этой возможностью только потому, что… я тебя нашёл. Я люблю тебя. И всегда любил. Неужели ты не видишь? Без тебя моя жизнь ничего не стоит. Он развернулся, раскинул руки в стороны и грустно улыбнулся: — Сейран, посмотри на меня. Первый год после того, как ты ушла, я жутко пил. И если бы не сын… я бы так и продолжил. Дед умер, а я даже, к сожалению, ничего не почувствовал. Потому что ненавидел его всеми фибрами души. Он перехитрил меня, убрал статью в турецкой прессе через неделю, но потом пошёл на мировую. Откуда я знал? Снова шаг к ней — он пытался дотянуться, но остановился, словно боясь, что одно неосторожное движение разрушит хрупкий мост между ними: — Откуда я знал, что ты в Лондоне? Я так тебя искал, я не понимал, где ты. Я поссорился с матерью, когда узнал, что вы переписывались, а потом вы резко перестали… Как я тогда злился! Он снова подошёл, перехватил за талию. Его руки дрожали — едва заметно, но она это почувствовала: — Сейран, у меня никого нет. Никого и не может быть. Мы должны были заключить слияние — да, ты права. — Он вдруг усмехнулся, горько и безнадёжно. — Я это слияние отодвигал все шесть лет, пока тебя искал. Если бы оно пошло… если бы это было всерьёз… — он сглотнул вязкую слюну, — я бы превратился в него. Я бы продолжал катиться вниз. Каждое его слово, каждое признание заставляли сердце Сейран совершать кульбиты. По телу пробегала мелкая дрожь — то ли от холода, то ли от нахлынувших чувств. Ферит резко подошел к ней аккуратно прислонился лбом к ее лбу ; — Прости, что не сдержался вчера, — прошептала он, и его голос дрогнул. — Ты была такой красивой… а я так по тебе соскучился. — В его голосе проскользнуло лёгкое раздражение. — Ты мне не отвечала целые две недели, Сейран. Я с ума сходил. Она чувствовала его дыхание на своих губах. Тело предательски расслабилось в его руках, отказываясь сопротивляться ласкам. Где‑то на краю сознания билась мысль: «Нельзя поддаваться», но мышцы уже не слушались. — Вас никто не тронет, — прошептал он. — А если и тронут… если, не дай Аллах, я об этом узнаю — я клянусь, я их выгоню. Одного за другим. И тут она заплакала. Громко, навзрыд, словно ребёнок, выпуская всё, что копилось, казалось, два года. Цепляясь за его плечи, будто за спасательный круг. Её слёзы были горячими, они обжигали его шею, оставляя мокрые дорожки. Ферит удивлённо моргнул — ещё раз, ещё раз — а потом крепко обнял её. Его сердце колотилось так бешено, что, казалось, она могла услышать этот ритм: — Тише, тише… Он аккуратно покачивал её в объятиях, целовал плечо, вдыхал аромат её волос тот самый, который он помнил даже во сне. Она здесь. Настоящая. Не призрак из воспоминаний. — Я тебе клянусь. Слово Ферита Корхана Больше тебя никто не тронет. И не будет никаких любовниц. Я вас в обиду не дам. Он вдруг посмотрел ей в глаза. Её ресницы были мокрыми, а взгляд — потерянным, В этот момент она казалась ему невероятно уязвимой — и оттого ещё более дорогой. — Я серьёзно сказал. Но для этого… — он запнулся, подбирая слова, — ты не должна от меня ничего скрывать. Если тебя обижают, если ты чувствуешь, что тебе плохо — ты мне говоришь. Поняла меня? Не замалчивай, потому что боишься сделать мне некомфортно. Говори прямо, Сейран. Она легонько шмыгнула носом и слегка кивнула. За окном дождь усилился. Капли барабанили по стеклу, создавая странную мелодию — то ли плач, то ли обещание нового начала. — А теперь… произнёс он, проводя пальцами по её щеке, стирая остатки влаги. Его прикосновение было почти невесомым, будто он боялся сломать её, как хрупкий цветок. — Теперь, — произнёс он строго, — тебе надо к врачу. — Потом, — отмахнулась она. — Сейчас нет времени. — Сейран, я уже доверился твоим друзьям — и оказалось, что у меня родилась дочь. А узнала я об этом через восемь лет. Семь и девять, если быть точным. Быстро к врачу. **** Они сидели в машине. Ферит внимательно изучал распечатки анализов, будто сканировал их взглядом. Сейран задавалась вопросом: понимает ли он их значение? Уже пять минут он сверял показатели с референсными значениями, хмурясь и время от времени кивая. — Да я же сказала: я в порядке, просто переутомление, — выдохнула она. — Из‑за этого вообще не нужно было делать проблему. Надо просто выспаться нормально и поесть — и всё. Она легонько пожала плечами, попыталась улыбнуться: — Поехали, Ферит. Он не отрывался от распечатки: — А сколько ты работаешь? Я имею в виду, сколько времени в день? Вопрос ударил в самую больную точку. Сейран понимала: если ответит честно, ей не поздоровится. — Ну, я… мне выставку открывать надо было… — Поэтому я и спрашиваю: сколько ты работаешь, Сейран? — Сколько надо, столько и работаю, Ферит. Тебе какое дело? И вообще, я не ребёнок. Она отвернулась, пытаясь разобраться с ремнём безопасности и скрыться от его въедливого взгляда. — Ответь на вопрос. — Дорогой, я тебе пока ещё не жена, так что не обязана отвечать на твои вопросы. И вообще, если мы не поедем, я сейчас выйду. Он лишь удивлённо поднял бровь: — Но если ты так хочешь, мы можем ускорить твой развод и быстренько сделать свадьбу. Сердце Сейран сделало кульбит. Она вновь подняла на него глаза — и поняла: он не отступит. Она знала этот взгляд — сканирующий, будто заглядывающий в самую душу. — Ладно… — она легонько пожала плечами, словно в этом не было ничего особенного. — Двадцать часов. Сплю по четыре. На его лице заиграли желваки. Если бы глаза могли убивать, она бы давно кормила рыб на дне Босфора. — Ты с ума сошла? Мне что, трекер для сна тебе покупать? И Лео это позволил? Она возмущённо задохнулась, неловко поправила шарф, пытаясь избежать его взгляда: — Я у него не спрашиваю разрешения. Мы вообще не лезем в жизнь друг друга. Только последнее время… ну, и я слежу за его лечением. Всё. Её глаза вдруг наполнились слезами — настолько неожиданно, что Ферит удивлённо моргнул: — Эй, я же ничего такого не сказал. Я переживаю. Он легонько дотронулся до её руки, потом более смело взял и крепко сжал: — Ну ты чего, фисташка? - Надо было раньше его уговорить. Надо было… Ферит порывисто обнял её: — Всё‑всё, малышка. И вдруг улыбнулся — тёплой, почти детской улыбкой: — А говоришь, не лезешь. Видишь, как ты за него… — Это не то, — попыталась возразить она. Ферит мягко перебил, заглядывая в её глаза: — Я знаю, Сейро . Я знаю. Вы как отец и дочь. Он вдруг легко засмеялся — так, что в уголках глаз появились слёзы: — О Аллах, я вчера себя почувствовал мальчишкой, которого отчитывают. Проведя рукой по кудрям, он добавил: — Я его боюсь. Он ведь реально может отменить свадьбу. Внезапно его лицо стало серьёзным: — Но я ему благодарен. В отличие от Казыма, он правда не даёт тебя в обиду. Он посмотрел на неё с такой нежностью, что она невольно задохнулась. — Он просит привозить Хазал на лето, если всё получится, — сказала она тихо. — Я согласилась, но… не знаю, как ты отреагируешь. Первое, что почувствовал Ферит, — острое желание отказаться. Он ревновал дочь к Лео, видя, насколько Хазал к нему расположена. Его обижало, что он пропустил те моменты взросления, которые никогда не вернуть. Второе чувство — сожаление за собственные мысли. Ведь сам он находился в похожей ситуации. Однако, в отличие от Лео, он не собирался отдавать сына. Во‑первых, мальчик к нему сильно привязался — как и он сам к мальчику. Во‑вторых, вся эта история с тем, что родной отец появился лишь через пять лет после рождения ребёнка, выглядела подозрительно. Ферит был уверен: Сертер знал. Не мог не знать о том, что она беременна. Он ведь был лучшим другом её кузена. То, как странно Сертер появился лишь через пять лет после рождения мальчика, и то, как настойчиво он требовал вернуть ребёнка, походило скорее на месть Фериту, нежели на искреннее желание стать отцом. Да, и кого возвращать? Баязет не знал другого отца. Он ведь и не игрушка. — Конечно, — тихо произнёс Ферит, — конечно, она может к нему приезжать. В тот же миг он очутился в её тёплых объятиях. Почувствовал лёгкие поцелуи на шее — и слёзы, катящиеся по коже, холодные, будто капли ночного дождя. — Спасибо, спасибо, спасибо, единственный мой, — шептала она, прижимаясь всё крепче. Ферит глотнул вязкую слюну, пытаясь унять дрожь в руках. — Извини, что я не сказала… не спросила сразу. Она ведь и твоя дочь. Он закрыл глаза, прислушиваясь к биению собственного сердца — удар, ещё один, потом ещё, всё быстрее, бешеный ритм, от которого темнело в глазах. В отличие от Пелин, Сейран знала. Всегда знала, чья это дочь. И всегда думала о нём. Он всё ещё видел в глубине её взгляда отблеск вины — как иногда она нервно покусывала губу, будто вспоминая что‑то, чего не могла изменить. А сейчас она искренне благодарила его за разрешение — и одновременно просила прощения за то, что не спросила его сразу. Он разомкнул объятия лишь для того, чтобы взять её лицо в ладони и поцеловать — долго, бережно, словно пытался передать без слов то, для чего не находил слов. Он попытался углубить поцелуй, но она мягко отстранилась. — Ферит… — она стыдливо опустила глаза. — Здесь все знают, что я Рочестер. И хоть они не знают меня в лицо… ну, если вдруг пресса нас заснимет… У него будут проблемы. Да и у меня. Она неловко пожала плечами, пальцы непроизвольно сжали край шарфа. — Я не хочу, пожалуйста… не на людях. Умоляю. И снова эта привычка — кусать губу, прятать взгляд, будто пыталась скрыться от самой себя. — Объятия пока тоже не надо… не потому, что я не хочу… — Я понял, всё, я понял, — в его словах сквозила улыбка, лёгкая, почти невесомый отблеск тепла. — Прости, не сдержался. Он невесело улыбнулся: — Что ты со мной делаешь второй раз за сутки, Сейран? — Давай ты будешь отвечать на мои сообщения, — сказал он тише. — И мне надо познакомить тебя с сыном. Она подняла на него глаза — в них читалась смесь страха и тревоги . — С сыном?.. — Да. ****** Это были бешеные две недели. После того как его жена устроила ему сюрприз, всё пошло, как он давно хотел. Отец принял его полностью, да и мать тоже — хотя она всегда его принимала. Иногда к их прогулкам с родителями присоединялся Джордж, и они проводили время весело: смех, шутки, запах осенних листьев под ногами. И вот сейчас он сидит на диване, отдыхая после прогулки. На коленях у него спит Сейран. В последнее время она начала спать гораздо больше, чем обычно. Да и есть тоже. Её нездоровая зацикленность на работе будто бы уменьшилась. Что‑то ему подсказывало: причиной тому был кареглазый брюнет, который раз в неделю присылал букет пионов. А она лишь закатывала глаза: . Трансплантация назначена через полтора месяца. Лео переживал. Он подготовил для Сейран целую команду юристов — они будут сотрудничать с ней и помогать первое время при слиянии. Он также собрал подарки для Хазал: обычного кролика дополняли вещи по возрасту. Он надеялся, что угадает. Ровно так же, как надеялся, что выживет. Хотя, если бы он умер, он бы за это не переживал. Лео не врал: ему нравится его жизнь, ему нравится то, как она сложилась. Да, он не хочет её терять. Но бороться сил уже не осталось. Он просто принял ситуацию и наслаждался временем, которое ему подарили, — временем, которое он проводил со своими близкими. «Дядя Лео», маленький кудрявый барашек, подбежал к нему. Лео тихо поднёс палец к губам, показывая, что мать спит. Аккуратно переложил Сейран на подушку, Бережно укрыл невесомо поцеловав ее в лоб а потом встал и без коляски прошёлся до кухни, держа девочку за руку. — Только маме ни слова, — сказал он. — Она мне потом устроит головомойку. — Что вы хотели, юная леди? — присел он к ней на корточки. Она, нервно кусая губы — так же, как и Сейран, когда волновалась, — произнесла: — Это правда, что мы переезжаем к папе? — Да, — тихо ответил Лео. — А ты не хочешь? Она стыдливо прятала глаза, пальцы теребили подол платья. — Хочу, очень хочу, но не хочу оставлять тебя. Сердце наполнилось теплотой, и он выдохнул: — Черничка, ты меня не оставишь. Я договорился с мамой— ты будешь приезжать летом. В зелёных глазах девочки загорелся огонь, и она тихо сказала: — Правда, правда, правда? — Правда, — сказал он с тихой улыбкой. Но он вдруг затих и попытался аккуратно подобрать слова: — Послушай… Может быть такое, что трансплантация не сработает. И мои комарики замучают сердце. Девочка замотала головой, губы задрожали: — Нет, не хочу! — Хейзал, — сказал Лео немного строго, лишь для того, чтобы привлечь её внимание. — Слушай меня. Я делаю всё, чтобы этого не случилось. Но если вдруг… — Ты меня оставишь? — тихо проговорила Хазал, и его сердце разбилось на тысячу осколков. — Ну конечно же, нет, — сказал он тихо. — Я бы всё отдал, чтобы быть с тобой рядом. Так бывает. Но это не значит, что я тебя не люблю. Ты же знаешь. Она легонько шмыгнула носом, смахнула слезинку: — Знаю. — А теперь пообещай: ты поедешь туда и будешь радоваться, несмотря ни на что. И если  с тобой что то  случится, ты должна сказать об этом папе или маме, ты меня поняла? — Да, — немного насупившись, сказала она. — Ну или мне, если ты будешь ко мне приезжать. — Хорошо. -Ну иди сюда. «— Мама не разрешает тебе тяжёлое поднимать», — сказала Хазал, глядя на него с тревогой. — А мы ей не скажем, — подмигнул он. — Ну давай, расскажи: тебе папа и братик? Глаза Хазал сразу засветились, будто покрылись тысячей искорок. Она всплеснула руками: — Они замечательные! Папа водил нас на аттракционы. Там такие высокие горки! — она показала высоту руками, чуть не задев чашку на столе. — А ещё мама, оказывается, любит шоколад. Представляешь, шоколад! Папа говорил, что она его очень любит. — Да ты что, — сказал Лео с улыбкой, чувствуя, как тепло разливается в груди. — Давай приготовим мне шоколадный торт?