А ну стоять Ферит Корхан

Вспышки камер душили — резкие, ослепляющие, будто удары в висках. Сейран нервно сжимала пальцы, но должна была держаться. В который раз поблагодарив Аллаха за маску, скрывавшую глаза, она продолжила: — Как и хотел мой муж, слияние состоится через три недели. Репортёры зашумели: — Оно должно было быть через неделю! Почему отодвинули? — Из‑за сложившейся ситуации сроки скорректировали, — сухо ответила она. — Госпожа Сара, как вы себя чувствуете? Этот вопрос заставил её внутренне содрогнуться. Хотелось либо вцепиться в волосы, либо опустошить желудок. Голова кружилась, но она держалась. Перед этим она отправила Хазал с Феритом в Турцию. Строго наказала не вести девочку  в особняк— сама ненароком обронила, что её могут забрать. Хазал восприняла новость тяжело: плакала, захлёбываясь слезами, не могла успокоиться, даже начала злиться на мать за то, что та не пускает её к «дяде Лео». Это вызывало в Сейран боль, которую невозможно описать словами. Она не злилась на дочь — понимала, что девочка проживает утрату по‑своему. Единственный человек, на которого она злилась, — она сама. «Надо было раньше его уговорить… Или не уговаривать вообще — тогда бы он прожил ещё месяц…» Эти мысли терзали её постоянно. Бен, как и обещал, не оспаривал наследство. Сейран оказалась богатой наследницей всего состояния. «Чёртов стратег Лео… Этот засранец продумал всё до мелочей. До мельчайших подробностей». Она не знала, как на это реагировать. Голос невольно повысился на октаву: — А как я могу себя чувствовать? Мой муж умер! Прошу воздержаться от нелестных комментариев. Мы скорбим. Сказав это, она резко развернулась и вошла в пустой особняк, оставив репортёров ни с чем. Ферит стоял у двери матери, нервно переминаясь с ноги на ногу. В подъезде пахло сыростью и старой краской — ремонт замер на полпути, как и их жизни в последнее время. Холодный сквозняк пробирал до костей, но он не уходил. Где‑то этажом выше хлопали двери, доносились приглушённые голоса — обычная жизнь, которая казалась ему чужой. Он снова нажал на звонок — длинный, настойчивый звук разорвал тишину, отскакивая от стен, как эхо его собственных мыслей: «Почему я не сказал им раньше?» В висках стучало, ладони стали влажными. Он сжал и разжал кулаки, пытаясь унять дрожь. Дверь открылась. На пороге появилась мама, а за её спиной — отец. Свет из квартиры ударил в глаза, на мгновение ослепив. Когда зрение вернулось, он увидел их силуэты: мать в домашнем халате, с небрежно собранными в хвост волосами; отец — в рубашке с закатанными рукавами, будто только что отложил газету. Это заставило Ферита сконфуженно выдохнуть и почувствовать прилив злости. Хазал стояла позади него, её не было видно. — Вы издеваетесь? Вы опять сошлись?! — выпалил он на турецком, надеясь, что Хазал не поймёт. Всё это время он общался с ней на английском именно поэтому. В квартире пахло свежесваренным кофе и слегка подгоревшим тостом — бытовой уют, который резал глаза на фоне внутреннего хаоса. — Сколько можно, мама? Папа? — он переводил взгляд с одного на другого, пытаясь хоть как‑то их вразумить. За семь лет это происходило уже в четвёртый раз. На мгновение он даже забыл, что рядом — Хазал. Мать лишь всплеснула руками — привычный жест, который он помнил с детства. Она всегда так делала, когда не знала, что сказать, — И это мне говорит человек, который хочет жениться на незнакомке! — её голос звучал твёрдо, но в глазах читалась тревога. И вдруг Хазал заговорила — тихим, тоненьким голосом, на турецком, но с сильным английским акцентом: — Так ты же тоже вернулся к маме? Так ведь? Или нет? Ферит почувствовал, как в ногах растекается слабость. Он удивлённо моргнул, опустился на колени. Холодный пол пробрался сквозь джинсы, но он не ощущал этого. Только стук сердца — громкий, как барабан. — Ты откуда знаешь турецкий, красавица моя? Гюльгюн и Орхан замерли, глядя на девочку во все глаза. В квартире стало тихо — только где‑то за стеной лаяла собака, нелепо вторя напряжению момента, и тикали старинные часы на полке. Их мерный ход будто отсчитывал секунды, которых у них оставалось всё меньше. — Мама учила нас с дядей Лео. Он узнал лучше, потому что взрослый… — её губы задрожали. Она крепче прижала к груди двух потрёпанных кроликов — видно, что их обнимали тысячи раз. — А когда вы встречались, вы ругались на турецком. Но я хотела привлечь твоё внимание… Дядя Лео сказал, что можно привлечь внимание экстравагантно. — Она пожала плечами и вдруг громко расплакалась: — Ты просто не спрашивал! Я хочу к маме! Я на неё накричала… Ферит ощутил, как земля уходит из‑под ног. Он порывисто обнял её: — Ну всё, всё… Ты моя красавица. Моя маленькая доченька. Какая ты молодец, ты столько всего знаешь! — Он осыпал её щёки поцелуями, пытаясь успокоить. — Ты наша умница, правда? Всё хорошо… Его пальцы слегка дрожали, когда он гладил её по волосам. В ноздри ударил знакомый аромат — шоколад и шалфей — Что здесь происходит? — слабым голосом произнесла Гюльгюн. Она прислонилась к стене, будто ей не хватало воздуха. — Почему я словно смотрю на твою детскую фотографию? Было видно, что она вот‑вот упадёт в обморок. Орхан, несмотря на собственный шок, аккуратно поддержал её за локоть. Его пальцы слегка дрожали — редкое проявление слабости от человека, привыкшего держать всё под контролем. — Сынок, ты не хочешь нам что‑то объяснить? — спросил он, стараясь говорить ровно, но в голосе проскользнула тревога. Хазал вдруг резко успокоилась, отстранилась от Ферита и протянула им ручку. Немного дрогнувшим голосом она сказала: — Здравствуйте, я Хазал Хейзл Рочестер. Её глаза быстро нашли Гюльгюн, и она с детской непосредственностью произнесла: — Мама рассказывала, что ты добрая, как фея. И ты, дедушка, тоже хороший. Сердце Гюльгюн подскочило к горлу. Она растерянно уставилась на Ферита: — Объясни. Сейчас же. Её голос вдруг обрёл резкие нотки, заставив девочку вздрогнуть. Но как только она это заметила, смягчилась. На глазах выступили слёзы. Она присела: — Какая ты красавица… Скажи мне, кто твоя мама? Хазал, немного обиженная и сконфуженная, всё так же смешно выговаривая буквы на турецком, ответила: — Сара. Ну, ещё её зовут Сейран. У нас у обеих два имени. — Она легко пожала плечами, всё ещё держа вытянутую ладошку. Гюльгюн почувствовала, как свет перед глазами будто померк. В ушах зазвенело, а пол под ногами стал мягким, как вата. Она схватилась за край стола — ногти впились в дерево, оставляя полукружия. «Ферит в два шага подскочил к ней: — Мама! Мама, ты в порядке? В следующее мгновение она очнулась на диване. Хазал немного растерянно сидела за стулом, сжимая под мышками двух кроликов. Она смотрела на Гюльгюн большими зелёными глазами — совсем как у Сейран. Орхан пытался привести жену в чувство, поднося к носу ватку с нашатырём. — Да я в порядке, — резко сказала Гюльгюн. Потом смягчилась: — Доченька, подойди ко мне. Звук отодвигаемого стула привлёк внимание. Хазал тихо и аккуратно подошла. Гюльгюн ощутила прилив огромной теплоты. Девочка смотрела немного напуганно, но с искренним интересом. — Какая ты красивая… — Гюльгюн улыбнулась самой широкой улыбкой, хотя на глазах стояли слёзы. — О Аллах, спасибо тебе… Ты такая красивая. — Она резко обняла девочку, вдыхая причудливый аромат шоколада и шалфея. Хазал слегка дрожала — то ли от страха, то ли от переполнявших чувств. Гюльгюн немного ослабила объятия и бросила на Ферита испепеляющий взгляд: — Потом поговорим, — сказала она строго. Глаза сына нервно блеснули. Было видно, что он переживает: теребил край рубашки, нервно закусывал губу. Внимание Гюльгюн снова вернулось к Хазал. Самым мягким голосом она спросила: — Ты голодная? Ну же, девочка, что ты любишь? Давай я закажу это. Хазал лишь слегка помотала головой: — Не голодная. — Ты, наверное, устала, — подхватил Орхан. Он всё так же удивлённо разглядывал девочку с головы до ног. — Надо её уложить, — вдруг сказал он. — Да, точно. Надо расстелить кровать, уложить девочку… Уложить нашу Хазал, — повторила Гюльгюн и вышла, пытаясь хоть как‑то переварить случившееся. Она даже не взглянула на Ферита. Через час она вернулась к сыну и сразу начала легонько бить его — не больно, лишь чтобы снять напряжение: — Вы оба издеваетесь, что ли? Ты как мог это скрыть от меня? Как ты мог, сынок? Ферит немного споткнулся об собственные ноги и обиженно произнёс: — Ты сама скрывала письма от неё… — О, - немного обиженно произнесла Гюльгюн. Её глаза опасно блеснули, а лицо на мгновение стало похожим на надутого хомяка. — То есть мы теперь устраиваем соревнования, да? Она начала ходить по кругу, повторяя его нервный жест: — Я всё это время не понимала, что происходит! Я была так счастлива, что ты отказался от брака с этой змеёй Неврой , но почему‑то ты решил жениться на британке? Да ещё и замужней! Да ещё которая ждёт смерти своего мужа! Он резко прервал её: — Она не ждёт и не ждала. Он всё устроил. Она вдруг остановилась и жестом заставила его замолчать: — Естественно, не ждёт. Это же Сейран, Ферит, ты что здесь устроил? И где Сейран? Где моя дочь? Где моя невестка? Ферит глотнул слюну, легонько улыбнулся и сказал: — Так и знал, что ты её больше любишь. — Ой, не начинай, — она закатила глаза. — Я её люблю так, потому что ты её любишь так сильно, что жить без неё не можешь. Он почувствовал прилив благодарности к матери, улыбнулся своей застенчивой улыбкой и продолжил: — Она должна решить вопросы по слиянию. Она приедет. Ну, мама, не веди их в особняк. Я оставлю её у тебя. Баязет всё знает. Она сдавленно выдохнула: — То есть мой в старший нук всё знает, а мне ничего не сказал? Отлично, спасибо вам, ребята. — Она всплеснула руками, показывая всю неотвратимость ситуации. Закусила губу — и вдруг рассмеялась: — Боже, она так на тебя похожа! Она просто копия тебя. Только глаза — её…   такая храбрая. — В голосе проскользнули мягкость, тепло, нежность. — Господи, что же она пережила… Как же она, наверное, боялась? ***** Он приехал в Лондон, взяв с отца обещание, что тот не расскажет ничего «рыжей бестии», и пригрозив, что в противном случае выгонит его из компании. Взял слово с Баязета, что тот будет её защищать, — и отправился обратно за женой. Лондон встретил его проливным дождём. По улицам разъезжали чёрные такси; их покрышки блестели в редких лучах солнца. Оживлённые улицы казались наполненными всеми цветами радуги — но Ферит не замечал красок. В голове крутились одни и те же мысли: «Где она? Что с ней? Почему не отвечает?» Его телефон зазвонил, застав его врасплох. Он взял трубку: — Да, Ферит Корхан. Что случилось? На том конце раздался приятный женский голос — это была секретарь мистера Рочестера: — Господин Корхвн, миссис Рочестер уже три дня не выходит на связь. Мистер Рочестер оставил ваш номер на всякий случай, если такое случится… Сердце Ферита пропустило удар — раз, два, три. В душе зарождалась паника, стягивая внутренности ледяными щупальцами. — Господин Бен оставил вам запасные ключи, — продолжила секретарь. — Вы можете приехать? — В её голосе звучала надежда. Ферит сглотнул, пытаясь унять дрожь в пальцах: — Я уже в пути. ***** Первое, что она сделала, — заказала годовой запас его любимого шёлфиева шоколадного чая. Будто попытка вернуть его присутствие, зацепиться за знакомый аромат, который когда‑то наполнял дом жизнью. В особняке всё осталось таким же. Коляска стояла пустой. Уже третий день подряд она спала не в спальне, а на диване в гостиной, закутавшись в его любимый плед. Ткань почти потеряла его запах, но Сейран всё равно прижималась к ней, вдыхая остатки — будто это могло её спасти. Она не плакала. Вообще. Лишь опустошение сковало её изнутри, и она не знала, что с этим делать. Слабость окутала её, как тяжёлое одеяло, заставляла спать больше, чем когда‑либо. Время текло мимо, а она будто застыла в вакууме. И вдруг она услышала, как в замочной скважине поворачивается ключ. Сердце подскочило к горлу. С надеждой она выбралась из‑под одеяла. «Лео…» — мелькнуло в голове. Умом она понимала: это невозможно. Ведь сама поцеловала его в лоб, когда он лежал в гробу. Но безумно этого хотела. Она вышла в коридор особняка, шаркая ногами, — и столкнулась с карими глазами Ферита. Они светились беспокойством, злостью, непониманием — и радостью. Всё одновременно. — Сейран, ты с ума сошла? Почему не отвечаешь на звонки?! — Его голос дрогнул. Первая мысль породила страх: «Что с Хазал?» Ферит вдруг замолчал, заставляя её сердце сжаться на тысячу кусочков. — Ферит, не молчи… Он резко подошёл к ней и обнял. Аккуратно покачиваясь из стороны в сторону, тихо прошептал: — Всё хорошо… — Вдыхал её запах, пытаясь успокоиться и успокоить её сердце. Он действительно боялся, что случилось непоправимое. — Всё отлично. … Облегчение, наполнившее душу Сейран, прорвалось слезами. И она, до этого державшая всё в себе, расплакалась — будто маленький ребёнок. — Я даже его не обняла… … А он так любил, когда я его обнимаю… Говорил, что болезнь подарила ему преимущество… — Лёгкий смешок сорвался с её губ сквозь рыдания. Она чувствовала, как расслабляется в руках Ферита, ощущая привычный запах «Версаче» и ощущение безопасности. — Я его убила… Убила… Ферит резко разорвал объятия и серьёзно посмотрел на неё: — Не смей. Не смей так говорить. Он сам на всё шёл. Сам. Она затравленно посмотрела на него — будто ребёнок, не знающий, куда деться. Ферит нежно провёл пальцами по её щеке: — Ну всё, всё… Успокойся, девочка… В воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь её прерывистым дыханием. За окном медленно сгущались сумерки, отбрасывая длинные тени на паркет. **** Она почти не ела уже четвёртый день подряд. Просто смотрела в одну точку, не понимая, что делать. Мысли крутились в голове, как застрявшая пластинка: «Я должна была быть рядом. Я должна была…» Они сидели в столовой особняка. На столе стояла нетронутая тарелка с завтраком — яичница, тосты, чашка чая. Всё выглядело идеально, как на открытке, но ни один из них не притронулся к еде. Ферит вдруг резко выдохнул, положил ложку и вилку на тарелку и сказал: — Нет, Сейран. Так не пойдёт. Я не хочу слияния. Точнее, не хочу брака. Она удивлённо моргнула, посмотрела на него: — В смысле? — Ты слишком к нему привязана. Я будто заставляю тебя делать это против воли. Я знаю, что у вас ничего не было. Но я не хочу заставлять тебя выходить замуж в третий раз. Её глаза расширились, губы дрогнули. Она медленно отодвинула стул, словно каждое движение требовало невероятных усилий: — Прости, мне нужно уйти… — А ну стоять, Ферит Корхан! — её голос прозвучал твёрдо, впервые за много дней. Она произнесла, выделяя последние два слова: — Ты… понравился мне почти сразу. Он резко остановился. Она тяжело выдохнула и продолжила: — Да, я в тебя не влюбилась сразу, но ты мне понравился . Одна из немногих причин, почему я отвечала так дерзко, была в том, что если мой отец узнает об этом, нам бы попало. И не только мне — маме и сестре тоже. Каждое слово оставляло на нём отпечаток — то ли боли, то ли неверия, то ли счастья. — Я так нервничала, что ты захочешь секса… А потом ты привёл Пелин. Я расстроилась. Потом мы заключили договор, но ты вдруг сразу начал его нарушать. Я влюбилась в тебя почти сразу, но не могла позволить, чтобы ты мне изменял. Она нервно смотрела на свои руки, стараясь не поднимать на него взгляд. — Я понимаю, для тебя это странно. И тебе больно слышать, что он подарил мне семь лет покоя. Но я бы ни за что не променяла эти два года полные любви, что прожила с тобой. — Сейран… — выдохнул он, и голос его дрогнул. Она резко встала из‑за стола: — Я так была рада, когда узнала, что беременна. Что у меня будет частичка тебя… Я даже за Лео вышла замуж, потому что он напоминал мне тебя — своей добротой. . Я бы не вышла замуж, если бы он был обычным. Она вдруг резко подошла к нему, заставила взглянуть ей прямо в глаза: — Да, я привязалась к нему — это правда. Но люблю я только тебя, дурачок. Я не жалею о том, что у нас будет свадьба. Я просто напугана… — Она пожала плечами, словно показывая всю неотвратимость ситуации. — Ферит, я напугана. Я боюсь, что если вернусь, всё повторится. — Не повторится, — тихо произнёс он. — А если ты, Ферит Корхан , ещё раз усомнишься в моих чувствах — Её голос стал твёрже.— Я тебя изобью, посажу под замок и буду тренировать, как собаку Павлова, пока до тебя не дойдёт, что единственный мужчина, который меня интересует, — это ты. Я готова за нас бороться. Он обрушился на неё с поцелуями — резкими, сводящими с ума, лишающими рассудка. — Сейран, божье ты моё наказание… Что же ты со мной делаешь? — Его голос дрожал. Он осыпал её лицо поцелуями, но она вдруг отстранился. — Прости. Не сейчас, ладно? Она опустила глаза, ресницы дрогнули. — Конечно, — сказал он с лёгкой улыбкой. — Конечно. Он уже хотел уйти обратно в свою квартиру, но она потянула его за рукав: — . Я хочу уснуть с тобой. Я не могу здесь спать. Я уже четыре дня не могу сомкнуть глаз. Её комната — фисташкового цвета, мягкая, тёплая, наполненная светом. На комоде стояли фотографии: Хазал, Лео, детские рисунки. Всё здесь дышало покоем, заставляло расслабиться, забыть о боли. . Аккуратно легла и буквально заставила его лечь рядом. Развернулась в его объятиях и резко расслабилась. — Я люблю тебя, — тихо произнесла она. — Вбей себе это уже в голову, пожалуйста. Он почувствовал слабость, головокружение и радость одновременно. — Я тоже тебя люблю… Больше жизни, Сейран. Больше жизни. И оставил лёгкий поцелуй на её лбу. За окном медленно опускался вечер. Где‑то вдалеке звучала музыка — тихая, едва уловимая. В комнате пахло её духами и его одеколоном — смесь, которая теперь казалась единственно верной. Она прижалась к нему, будто пытаясь стать ещё ближе, и прошептала: — Обещай, что больше не будешь сомневаться. — Обещаю, — ответил он, обнимая её крепче. — Никогда. икогда.