Такие важные разговоры.

Ферит устало выдохнул, ожидая этого парня в дорогом престижном кафе. Голова кружилась от бесконечных переговоров и встреч, которые, казалось, ни к чему не приводили. С этим надо было кончать. Сейран была на кладбище у тёти, а ему нужно было разобраться с этим делом. Интерьер кафе выполнен в классическом стиле: деревянные вставки, модные репродукции картин — всё выглядело дорого. Взгляд Ферита скользил по стенам. Вот фотография какойто звезды международного масштаба… Ферит, честно говоря, не представлял, кто это: в последнее время он был слишком занят бизнес проектами и выпал из медиаиндустрии. Компания была спасена, Сейран вернулась, и, хотя он хотел обсудить с ней её страхи — то, что она считала, будто ему важны только её деньги, или то, что она не хотела возвращаться, — он был рад и спокоен. Почти. Он всё ещё видел, как она корит себя за смерть Лео: иногда ей снились кошмары, и она звала его во сне. Он не ревновал — скорее переживал, что жена не делится с ним своими переживаниями. Он также подмечал, что она попрежнему избегает лестниц — будь то на улице или в узком пролёте. Она будто останавливается, считает до пяти, а потом поднимается. Парень молчаливо ждал, но, казалось, первый шаг должен сделать именно Ферит. Сейран изменилась. Нет, она всё та же бойкая, всё та же Сейран, что и раньше. Он всё ещё замечал этот прекрасный огонь в её глазах — этого не отнять. Но она как будто повзрослела. Годы, проведённые отдельно друг от друга, изменили их. Он пока не мог понять, в чём именно, но чувствовал это. Однако ничто не заставило бы его разлюбить её. Соседний стул скрипнул, и Ферит удивлённо моргнул, заметив, что пришёл Сертер. — Ты согласен? — тот смотрел прямо на него, в глазах плескалась надежда. — Ты мне его отдашь, да? Внутри Ферита вскипела злость, и желание защитить сына возросло в десять раз буквально за мгновение. Но он приказал себе успокоиться. Лёгкий выдох вырвался из груди, и он усмехнулся: — Это же тебе не игрушка. В этом и проблема, знаешь? Он сделал короткий глоток виски, призвав все силы, чтобы расслабиться, и задумчиво посмотрел вдаль. — Мы с тобой оба жертвы, — продолжил он. — Её жертвы. И ты прав: если бы я узнал об этом позже, когда ему было бы двадцать, я, скорее, возненавидел бы его. Я винил его в том, что Сейран ушла. А она ушла не из-за этого. Ферит снова перевёл взгляд на парня: — Я слышал, ты встречаешься с девушкой, даже готовитесь к свадьбе. Поздравляю! — Ферит, я не в настроении, — отрезал Сертер. — Хотя знаешь, я тебя обманул. Я бы скорее был зол, но не возненавидел бы его. Я всегда любил детей, — Ферит задумчиво провёл рукой по кудрям. — Когда он появился… — голос дрогнул, — он чуть не умер на моих руках. А в два года у него нашли аппендицит. Температура была 40∘C, и я испугался, знаешь? Боялся только я. , ещё дедушка. Ему было важно, чтобы всё было как надо. А Пело, как всегда, скандалила и даже не подходила к ребёнку. Просто твердила: «Я родила тебе Корхана, теперь я госпожа». Ферит усмехнулся: — Будто рождение ребёнка делает тебя госпожой… Затем он закусил щеку и посмотрел на ничего не понимающего Сертера: — Я не могу тебе его отдать. Я знаю, что должен. Я знаю, что для тебя это значит. Но я просто не могу. Мне безумно стыдно за это перед Сейран, перед сыном, перед тобой, но я не могу. Сертер ошарашенно открыл рот, не понимая, как реагировать. — У меня и не получится его забрать. Твой дедушка всё продумал, до малейших пунктов, — резко отрезал Сертер. — В этом-то и проблема, — с лёгкой улыбкой закончил Ферит. — Ты о чём? — Ты не думаешь о ребёнке. Вы с госпожой Зерин за моей спиной организовали встречи с ним и начали его пугать, говорить, что заберёте его у меня. Проблема не во мне, а в ребёнке — он ко мне привязан. И это естественно. Я не буду врать, — спокойно пожал плечами Ферит. И на его губах заиграла лёгкая улыбка. — Я буду любить детей от Сейран в сто раз больше, потому что это Сейран. Но я никогда не позволю, чтобы с ним чтото случилось. Я не настраиваю его против тебя. Я лишь пытаюсь его защитить. В пять лет этот мальчик узнал, что он не мой сын. В пять лет он увидел, как ты кричал, требуя, чтобы его отдали. Атмосфера в особняке очень изменилась, но отдать его, как игрушку, я не могу. Ферит тяжело выдохнул: — Я должен был отправить Пелин во Францию и высылать ей деньги раз в месяц, обеспечить ей будущее с ребёнком — и всё. Но я привёл её в особняк и потерял Сейран. Я должен был просто порвать с ней, когда понял, что мои чувства к Сейран настолько сильны. Но я не мог от неё отказаться, потому что считал её другом. Моя помощь ей была продиктована не симпатией, а дружбой. Но я должен был это сделать… Он слегка улыбнулся, провёл рукой по глазам — в них собрались слёзы — и хмыкнул: — Однако жизнь сложнее, чем всякое «должен», не так ли? Ровно так же, как и ты должен был подойти ко мне и объяснить всё как есть. Но почему-то пошёл к деду, совершенно не думая о том, что человек, который заботится об этом ребёнке, — это я. Это мой сын. Мой. Я его воспитывал пять лет. — Я понимаю, почему ты пошёл к Пелин, но я не понимаю, почему ты не пришёл ко мне. — Ты бы меня не выслушал, — ответил Сертер. — Если бы ты спокойно подошёл ко мне и вот так, как сейчас, захотел поговорить, я бы выслушал. Я бы дал вам общаться. Честно, я не монстр. Единственная причина, почему я этого не делаю, — я пытаюсь его защитить. Тот факт, что ты сговорился с моей тётей и готов был выложить статью, лишь подтверждает мои догадки. Ферит тяжело выдохнул: — Сертер, некоторые ошибки нельзя исправить, просто сделав вид, что этого не было. Их можно только принять и жить дальше. Живи дальше, построй свою жизнь, построй свою семью. Если он захочет узнать про свою родню, я не буду против. Но он не хочет. - он резко остановился , будто, обдумывая свои дальнейшие слова—Скажу тебе кое-что. Моя дочь была воспитана в другой стране, в других обычаях и другим мужчиной. И мне сложно с этим примириться — это правда. Но ломать её только потому, что она моя дочь, я не могу. Так поступали со мной, и я помню, насколько это больно. Ферит перевёл взгляд на окно, и в его глазах появилась печаль. — Моя дочь — самое прекрасное существо, которое есть на этом свете. У неё есть акцент, у неё есть родня с той стороны. И я, как отец, должен принимать её такой, какая она есть — со всеми её рассказами про другого человека, со смешными шутками, с тем, что я, возможно, не понимаю, потому что она моя дочь, дарованная Аллахом. Кулаки Сертера снова сжались, и он зло прошипел. — Она тебя хотя бы знает и тянется к тебе, — Это не я, это заслуга Сейран, её матери, — пожал плечами Ферит. — Ровно так же, как я не настраиваю твоего сына против тебя. Сейран работала над тем, чтобы дочь меня приняла. Именно поэтому я разговариваю с тобой спокойно, я понимаю твои чувства. Ведь если бы не работа Сейран и не то, как она всё это обустроила, мне было бы ужасно больно узнать, что у меня есть дочь, которая меня не принимает. Я бы так же сильно бесился, как и ты, и злился бы на Сейран очень сильно. Именно поэтому мы сидим здесь спокойно, и я не подаю на клевету из-за того, что хотел выпустить статью. Я не буду против ваших встреч, но ты его пугаешь. А если вдруг я спрошу его об этом напрямую, мальчик подумает, что я захочу его отдать? — голос Ферита дрогнул, и в глазах снова появились слёзы. — Я и так делаю его слишком взрослым… Поэтому, если он захочет, я не буду против. Но приходить ко мне и требовать, чтобы я его отдал — нет. В глазах Ферита проскользнула сталь: — А если ты ещё раз подойдёшь к Сейран, несмотря на её состояние или то, где она находится, пеняй на себя. Хватит втягивать мою семью в непонятно что. Всё это выглядит не так, как ты хочешь сына вернуть, а так, будто бы ты пытаешься сыграть в свою вендетту, оправдывая себя. Он резко встал, даже не глядя вышел из ресторана. **** Долгожданные слёзы пришли сразу после того, как она подошла к могиле тёти. Будто водопад, который сдерживала плотина, — она помнила, что в тот момент, когда узнала о её смерти, проплакала два дня. Настолько, что потом болела голова, а горло болезненно саднило. Сейран была благодарна Лёоь, который всё понял и молча отвёз Хазал с собой; они провели выходные вместе. Сейран всегда любила тётю — сколько себя помнила. Она всегда выделяла её. Тётя была независима от отца: он её слушался, и она была свободна от обязательств брака и всего того, что терпели другие. Да, возможно, она не всегда их защищала. Но её слово заставляло отца остановиться. Именно тётя подсунула ей любимый роман; именно она в дни, когда Сейран болела, лечила её. Мама всегда была занята тем, что прислуживала отцу: готовила ему кофе и угощала гостей. Нет, она тоже ухаживала за Сейран, но не так, как тётя. Слова сами вырвались из её уст, и ничто не могло их остановить: — Прости… Прости… Прости… В попытках успокоиться она отрывисто выдохнула и возвела глаза к небу: — Я хотела, правда, но не смогла приехать сюда раньше. Одно это означало бы вернуться и объясняться. Я не хотела… — она слегка задохнулась, а затем продолжила с лёгкой улыбкой: — Не хотела видеть Ферита, Пелин и ребёнка. Не хотела объясняться с ним — ведь он бы меня не отпустил. Она пожала плечами, словно указывая на всю необратимость ситуации: — Ну, я не знала этого наверняка… Боялась… Она резко выдохнула, будто найдя в себе силы, и с лёгкой, но печальной улыбкой произнесла: — Я буду разрешать Хазал видеться с папой. Я знаю, ты бы этого хотела. Её слух уловил треск ветки, и она осторожно обернулась. Там, в пяти шагах от неё, стоял отец. Он нервно топтался на месте, явно не понимая, подойти к ней ближе или отойти дальше. На лице скользнула нервная улыбка, и он тихо произнёс: — Сейран, дочка… Ты здесь. **** Морской шум прибоя успокаивал, будил ощущения чегото приятного, смутно знакомого и родного. В Лондоне такого не было. Он был переполнен людьми и их надеждами, разными магазинами и красивыми кафе, и, конечно, потрясающими историческими зданиями. Но она не могла почувствовать себя дома. Ощущение дома вернулось, как только она приехала в Турцию — словно морской солёный воздух принёс ей не только освобождение, но и чувство уюта. Она уже пять минут смотрела, как солнце красиво переливается на папиных чётках. А затем, поняв, что слишком долго смотрит на них, вздрогнула и моргнула, вспомнив свой живой интерес к чёткам — ведь отец их так любил, — она обожала играть с ними тайком, иногда даже отдельно от Суны. Она всегда их любила, как, в общемто, и отца: он рождал в ней непоколебимое чувство любви и страха. Ей нравилось видеть, как загораются его глаза каждый раз, когда она рассказывала про учёбу. Тогда он позволял себе погладить её по голове, слегка улыбался, легонько приглаживая усы, но никогда не выходил за рамки дозволенного. Он сам определял эти рамки. . Отец виновато прятал глаза. — Сейран, дочка… Прости, что я тебя тогда не послушал, — сказал он. Она удивлённо моргнула, явно не понимая, о чём речь. — Если бы я тебя тогда не выдал замуж, не позволил бы Фериту тебя забрать, на нас бы раптали. И огромный позор лёг бы на наши семьи, не давая возможности даже остаться там, — он усмехнулся, прокашлялся и продолжил: — Изза этого нам пришлось переехать в Стамбул — именно потому, что раптали про сестру. Я бы очень хотел это изменить. В моих мечтах ты бы пошла на учёбу, стала профессором, а сестра вошла бы в семью Кархан. Это был бы идеальный брак. Тётя всегда с таким воодушевлением рассказывала об этой семье, что я, если честно, радовался… Но вдруг колючий смех вырвался из неё, заставляя прохожих обернуться. — О Аллах! А вы так похожи, знаешь, папа? Давай не будем врать друг другу. У тебя была возможность доказать свои слова? Про пустые мечты и всё такое, — она сделала витиеватый знак рукой. Казым вздохнул. — Я была разведена… Немного, но была. — А ты захотел меня выдать замуж за Тарыка Тебе было плевать на моё состояние, на то, что я чувствую, кого люблю, — её глаза вдруг наполнились печалью, будто она вспомнила о комто. — Ты так же, как Суна, оправдываешь это традициями — Почему ты не сказала, почему не пошла ко мне, когда он привёл любовницу? Я всегда тебя учил этого не терпеть. Почему не рассказала? — А что бы изменилось? —Сейран почувствовала, как старая обида и злость начали колотить прямо в её сердце. — Что бы изменилось? — она резко дёрнула головой, будто бы показывая, что произошло в прошлом. — Я тебе говорила: «Я не хочу замуж», и ты знал, что я хочу учиться — весь дом знал. Надо мной даже посмеивались. Ты давал мне учиться, и за это спасибо, но ты знал, что я хочу дальше пойти в институт. Когда я тебе сказала, что не хочу выходить замуж, ты меня запер и морил голодом, — она вдруг резко выдохнула. — У меня была возможность вернуться назад и быть избитой или, хуже того, убитой тобой. Я пришла к тебе, когда захотела с ним развестись в первый раз, и что ты сделал? Ты избил меня и при этом пригрозил, сказал, что нет пути назад. Казым опустил глаза, не зная, куда прятать взгляд. — Ты думал только о деньгах — Я никогда не хотел, чтобы ты умирала… , я просто хотел тебя защитить. Она вдруг легко рассмеялась, будто выпуская всё напряжение, которое копилось под кожей. — Защитить… Ты вытащил меня на интервью. Не буду спорить, я сама виновата, что его дала, но именно ты меня к нему подначивал, «защитить». Она вдруг резко встала, повернулась к нему спиной и тут же остановилась. — Я не буду против ваших встреч. С Хазал Я… просто обиженна. И мне нужно время. Я увидела, каким может быть другое отношение, именно поэтому не стремилась сюда. Но… я скучала. И мне жаль, что я не была с тётей тогда. Я скучала и по Ферриту, и по тебе, папа, — всё тише заканчивала она. — Мне нужно время. Но это не значит, что я всё забыла. **** Комната Кая и Суны была погружена в хаос из разбросанных вещей. Всё, что она планировала, не сработало. Хотя Суна сама не до конца это осознавала, она не хотела ехать в Лондон, не хотела отправляться к свекрови и променять свою довольно богатую и сытую жизнь на чтото неопределённое. Непонятно, что именно её останавливало… Халис, её покойная отец, оставил после смерти дом — он был в принципе большим, но это всё равно не сравнится с особняком. Кая явно дал понять, что Суна должна выйти на учёбу, а затем на работу. В последнее время они ссорились довольно часто: взаимные обвинения сыпались друг на друга, словно лавина. Она обвиняла его в том, что он никак не продвинулся в фирме, а он упрекал её в том, что она сама устроила всю эту ситуацию. — Если бы ты была терпеливее, ничего бы этого не было! — резко бросил Кая— Я тебе говорил, я тебя предупреждал, что он не отдаст компанию нашему сыну. Но, ты ведь считаешь себя умнее всех, да? Это ведь ты рассказала Невре тайну про ребёнка. Вот теперь смотри, к чему это привело! Суна лишь тяжело вздохнула. Её голос повысился на несколько октав: — Он бы всё равно вернулся из Лондона, Сейран… — Вот именно! — перебил её Кая. — Ты настроила его против нас ещё тогда. Ты не главная госпожа, Суна. Слова ударили по ней, словно пощёчина. Суна почувствовала, как от лица отходит краска — сначала волна жара, а потом резкий холод окутал её и заставил задохнуться. В глазах защипало. — Ты моя жена, жена второго наследника. Да даже не наследника! Хотела быть первой госпожой — надо было выходить замуж за Ферита, а не за меня. Я делал всё, чтобы тебя уберечь, оберегал от интриг, дарил всё, что ты хочешь. А сейчас… Мы не то чтобы поменяемся местами — скорее сравняемся: ты тоже выйдешь на учёбу и на работу либо останешься сиделкой моей матери, будешь дома ухаживать за ребёнком. Кончилась твоя богатая жизнь. Скажи спасибо, что он не подал на нас в суд! Кая резко вышел, оставив её в вихре эмоций. Боль, непонимание и злость скопились в её сердце, но Суна понимала: она ничего не может сделать с этой ситуацией. *** Желание обнять его стало нестерпимым — настолько, что она потянулась к нему, а он отъехал на коляске всё дальше и дальше. «Приятно было познакомиться, моя Сара Коннор», — прозвучало неожиданно. Воспоминания сменяли друг друга, словно калейдоскоп. И она почувствовала, как тяжёлый камень на сердце становился всё тяжелее, мешая дышать. Она не захотела с ним прощаться, потому что думала: это не последняя встреча. Но именно это и стало началом конца. Она почувствовала, будто в душе бьются две силы: одна умоляла его обнять, поцеловать в щёку и убрать чёлку — сделать то, что он любил. Но она осталась на месте, запертая в клетке своих эмоций и неизбежности момента, который нельзя было изменить. Резкий выдох вырвался из её груди вместе с тихим плачем. Она попыталась как можно тише выбраться из кровати, чтобы не разбудить Ферита. Добирается до столешницы на кухне и устало вздохнула, а затем, досчитав до пяти, открыла дверцу холодильника и достала мороженое. В надежде насладиться приятным шоколадным вкусом, который будет приятно холодить… Кухня встретила её мягким светом встроенных светодиодных ламп — холодным и ровным, подчёркивающим новизну пространства. Всё здесь выглядело безупречно: гладкие фасады шкафов, столешница из искусственного камня с мраморным узором, техника из нержавеющей стали. Воздух пахнул свежестью — запахом нового дома и едва уловимым цитрусовым ароматом чистящего средства. Холодильник открылся почти бесшумно, его внутреннее пространство подсвечивалось мягким голубым светом. И вдруг она столкнулась с его взглядом. Карие глаза светились беспокойством и неподдельной заботой. — Ну и долго это будет продолжаться, Сейран? — спросил он .— Ты о чём? — ответила она. Вместо слов он резко подошёл к ней и буквально усадил на столешницу, вызвав неожиданный вскрик: — Ты что делаешь? Он посмотрел на неё снизу вверх и вдруг начал улыбаться: — Ты даже не представляешь, как ты на неё похожа. Я благодарен… сколько, по твоему, мне лет? Она удивлённо моргнула, явно не понимая, о чём он. — Я не мальчишка, Сейран. Я не буду устраивать тебе скандалы, как тогда с Юсуфом, — сказал он. Из её груди вырвался сдержанный выдох, а затем прорвались слёзы: — Я не хочу, чтобы ты сравнивал себя… Я никогда не любила никого, как тебя. И не полюблю. Его улыбка стала шире, а теплота в глазах буквально удвоилась: — Я знаю. Я знаю. Но тебе больно, и тебе нужно выговориться. Рыдания сдавили горло, и слова, словно лавина, вырвались наружу: — Я даже с ним не попрощалась! Я сказала, что не буду прощаться. Я сказала: «Не смей говорить «прощай». Это я уговорила его на операцию. Мне не нужны были его деньги, честно… Ферит тут же обнял её и начал осыпать макушку поцелуями. Вдруг усмехнулся и вдохнул запах её волос: — Уж поверь мне, я знаком с ним не так давно, но его уж точно не так просто уговорить. Он аккуратно отстранился, чтобы взять её лицо в руки: — Я бы всё равно на тебе женился, дурочка. Какие там деньги? Только бы тебя нашёл. Она тихонько шмыгнула носом. Он почувствовал, как её тело расслабилось. — Правда? — выдохнула она. — Ну конечно, правда, — с лёгкой улыбкой произнёс Ферит. — Прости, что я тебя этим огорчил. Что калол тебе глаза деньгами Твой муж дурак, ты же знаешь. — Послушай меня, — продолжил он. — Тебя никто ни в чём не винит. И ты ни в чём не виновата. Лео тебя тоже ни в чём не винит. Он сам всё это создал. Сам всё сделал. Ну же… — он начал осыпать её щёки поцелуями. Расслабление буквально окутало её тёплым пуховым одеялом, и она почувствовала, насколько сильно устала: веки стали вдруг тяжёлыми, а напряжение, которое копилось всё это время, потихоньку отступало. Она даже не поняла, в какой момент оказалась перекинутой через плечо.— Ферит! — вскрикнула она. — Тихо, дети спят.Он рассмеялся и легко её покружил. — Как же давно я этого не делал, — в голосе проскользнула нежность. А затем он стал серьёзным: — Тебе пора спать. Ты у меня очень устала в последнее время, жёнушка. Она хотела запротестовать, но силы вдруг покинули её. — Да… — прошептала она. Она не видела, куда они идут, но ощущала направление. А затем очутилась на кровати. Ферит аккуратно уложил её и подоткнул одеяло, как будто она действительно была ребёнком. В полудрёме она уловила, как он провёл рукой по её волосам, шепнув: — Спи. Теперь всё будет хорошо. Он слегка наклонился, и она почувствовала лёгкое прикосновение его губ ко лбу — нежный, почти невесомый поцелуй, от которого по телу разливалась волна тепла. Он задержался на мгновение, будто хотел запечатлеть этот момент, а затем чуть отстранился и тихо добавил: — Ты самая сильная, самая храбрая женщина из всех, кого я знаю. Его пальцы осторожно поправили прядь волос, упавшую ей на лицо, — движение было таким бережным, что на секунду ей показалось, будто она всё ещё во сне. Он снова наклонился и оставил ещё один поцелуй — на виске, рядом с подрагивающим веком. Этот поцелуй был ещё тише, ещё трепетнее, словно он боялся потревожить её покой, но не мог уйти, не сказав «спокойной ночи» так, как умел говорить только он. Она не смогла сдержать слабой улыбки, едва заметной, но искренней. Веки стали совсем тяжёлыми, дыхание выровнялось. Напряжение, копившееся неделями, окончательно отступило, унося с собой тревоги и страхи. Сон накрыл её внезапно, как тёплая волна — без снов, без воспоминаний, просто блаженное небытие, которого она так долго ждала. А гдето на краю сознания всё ещё жило ощущение его поцелуев — лёгких, ласковых, исцеляющих.