Навождение

Она чувствовала прилив моря: волны накатывали с глухим шёпотом, обдавая щиколотки прохладой, а следом приходило тепло — будто солнце стекало по коже и собиралось в каплях на плечах. Россыпь щекотных брызг заставляла её снова и снова подскакивать и смеяться — звонко, непринуждённо, будто внутри щёлкал какой-то маленький счастливый механизм. Лёгкие звуки музыки долетали до них, смешиваясь с криками чаек, и всё вокруг становилось похожим на сон, который страшно спугнуть резким движением. А Лео, нелепый и очаровательный в этой своей гавайской рубашке, уверенно вёл её в танце, не отступая ни на шаг и ни на секунду не оставляя одну. Его ладонь лежала на её пояснице — тёплая, твёрдая, привычная, но сегодня в этом касании чувствовалось что-то новое, будто он старался удержать не только её тело, но и её настроение, не дать ему сорваться вниз. Она вдруг резко засмеялась — звонко, непринуждённо, чуть запрокинув голову, так что в уголках глаз собрались слёзы, а ветер тут же холодил влажную кожу. — Ты невозможен, знаешь? Мы сейчас как в глупой романтической мелодраме! Зачем всё это? Ты бы лучше отпраздновал то, что отказался от трастового счёта с другим… Но он не слушал. Лишь сделал оборот вокруг её оси и мягко улыбнулся. Она на миг почувствовала, как его пальцы чуть сильнее сжались на её спине, будто он хотел сказать этим жестом: «Я здесь, я держу». — Это говорит та, которая даже не поинтересовалась, точно ли ребёнок любовницы от её мужа, — шутливо пожурил он. Она цокнула языком и закатила глаза: — Зря я тебе рассказала! Теперь будешь припоминать мне это несколько лет. Он тоже закатил глаза и устало выдохнул: — Ты просто невозможна, Сейран, настолько наивна… Как можно было не узнать об этом? Мужчины, знаешь ли, становятся ужасно глупыми, когда пытаются сделать всё «как надо». В такой ситуации мой отец первым делом потребовал бы тест ДНК. Да что там говорить — даже я бы его потребовал. Последняя фраза отозвалась в ней горькой волной, холодной и тяжёлой, будто море вдруг подступило ближе и толкнуло в грудь. Она закусила губу, пряча и горькую усмешку, и слёзы, которые невольно подступили. Ветер, до этого ласковый, теперь казался резким, он пробирался под тонкую ткань платья и царапал кожу, словно хотел напомнить: реальность никуда не исчезла. Потом, глядя прямо перед собой, тихо, но отчётливо произнесла: — Выходит, действительно что-то было… Феррит ведь даже не требовал теста ДНК. Не спрашивал, не настаивал. Значит, он и не сомневался. Значит, ребёнок точно от него. Он скептически поджал свои тонкие губы, а затем, будто стараясь не обидеть, тихо произнёс: — Прости меня, конечно, но я не сильно верю в когнитивные способности того, кто притащил любовницу на свою первую брачную ночь. И тут же, будто осознав, что мог задеть её, добавил тише: — Прости, я не хотел быть грубым. Он ещё раз развернул её в своих объятиях и с лёгкой улыбкой проговорил: — Я просто пытаюсь быть хорошим и благодарным мужем. Всё-таки мы отказались от трастового счёта — благодаря тебе и команде у них теперь двухнедельный отпуск, а у меня есть возможность вытащить тебя из дома. Он легонько зевнул, потом хитро прищурился и протянул: — Тебе всего двадцать пять. Тебе нужно веселиться, а не чахнуть над учёбой. Почему в Турции этого не понимают? — Мне это не надо,—он, словно ничего не заметив, задумчиво прикусил щёку, а затем снова вернул своё внимание к Сейран: — Как ты думаешь, почему в Англии не против, чтобы мы женились в 30 или в 40? Хотя в каких-то случаях мы даже похожи с вами. У нас до конца, до последнего живут с родителями. — У нас опять началась лекция про различие менталитетов? Ну и к чему ты пришёл, мой дорогой умный муж? Он снова сделал оборот вокруг её оси и аккуратно прижал к себе — так, чтобы она чувствовала себя в безопасности, . — Ну, знаешь… Мы страна, в которой появились Битлз скинхеды и футбольные фанаты. Наверное, наши предки поняли, что лучше дать нам сперва «перебеситься». И поэтому средний возраст вхождения в брак в Англии где-то 30–35. Сейран лишь хмыкнула: —Ты это принцессе Диане скажи. — А я не говорю про верхушку, — тут же нашёлся он. — Хотя даже там можно найти странную закономерность: сразу после истории Дианы они пересмотрели свои взгляды на то, кого принимать в невесты. Не так ли? — он подмигнул ей весело, ухмыльнувшись чуть кривоватой улыбкой. Сейран не нашла, что ответить, и просто кивнула, подстраиваясь под ритм его слов, будто если она будет двигаться в такт, то сможет не думать о том, что только что сказала. — Да, и теперь они спокойно принимают невест из других стран, — тихо закончила она, намекая на себя. И тут же уловила, как напряглось его тело, как мышцы под ладонью стали жёстче, будто он на секунду перестал быть беззаботным Лео и снова стал тем, кто привык держать всё под контролем. — Не надо — Ты совсем меня не слушаешь, — тихо выдохнула она. Он устало пожал плечами. — Каждое действие рождает противодействие… Я не говорю, что я им не благодарен или не люблю. Я просто хочу добиться чего-то сам. И я всё равно помню всё это непринятие. Так что мне нужно время остыть. — И вообще, — шутливо пожурил, помахав рукой перед её носом:— И не хочу слышать критику от той, кто по сути скрывает ребёнка. Её щёки тут же вспыхнули румянцем, она опустила глаза, чувствуя себя виноватой. Но следом в груди шевельнулась лёгкая злость, смешанная с весельем — будто стыд и раздражение вдруг толкнули её вперёд. Она начала легонько колотить его по плечу, чувствуя, как под тканью рубашки перекатываются мышцы, как тепло его тела будто спорит с её обидой и не даёт ей застыть. — Ах ты, зараза! Ну, я тебе покажу! Он лишь показал ей язык — и вдруг, ни с того ни с сего, начал брызгать водой ей прямо в лицо. Смех смешался с солёными каплями, а покалывание на коже не становилось болью — лишь живым, тёплым ощущением, которое заставляло её снова поверить, что этот миг настоящий, что можно просто быть здесь и сейчас, не думая о прошлом. Звуки вокруг начали затихать. Крики чаек будто отдалялись, растворяясь в воздухе. Ощущение воды оставалось где-то между мгновением и тёплым прикосновением, как будто море не хотело отпускать её из этого сна. Лео игриво подмигнул и серьёзно произнёс: — Прости. Я знаю, что тебе было неприятно, но я не мог поступить иначе. Скоро встретимся, моя Сара Коннор. **** . Пение птиц и запах хвойного леса заставили её удивлённо повернуть голову на подушке. Рука машинально потянулась, чтобы почувствовать тепло Феррита, но его там не было.Он уже скорее всего был в самолёте, предварительно отправив детей в школу. В последнее время Сейран чувствовала слабость и лёгкое головокружение, из-за которого то и дело приходилось отказываться от дел. Странный сон оставил в душе странное чувство — смесь успокоения и печали, будто она на минуту прикоснулась к чему-то важному, а теперь не могла вспомнить, что именно это было. Они переехали сюда около трёх месяцев назад, и ей нравился этот дом. Нравилось, как он будто сам по себе понемногу заполнялся чем-то тёплым и искренним: то тут, то там появлялись новые мелочи, старые фото сменялись свежими снимками, и вместе они создавали причудливую, немного неровную игру воспоминаний — как лоскутное одеяло, сшитое из разных лет. Девочка, которая до этого момента казалась скорее напуганным кроликом, чем спокойным ребёнком, наконец-то понемногу успокоилась и всё больше напоминала ту самую маленькую, хоть и немного капризную девочку, которая всегда точно знала, чего хочет. Совсем недавно Бен прислал электронное письмо, в котором просил отправить её на лето к ним. Сейран была не против. Всё будто приходило в свою норму. Даже Сертер, который по-началу был настроен решительно, вдруг как будто отступил. Возможно, он всё-таки прислушался к Ферриту, а может, просто устал давить — Сейран не знала. Вся эта ситуация и так уже изрядно надоела. Иногда она ловила себя на мысли: может, ей самой пора в отпуск или даже к психологу? Но, странное дело, сама девушка чувствовала себя гораздо легче: прежние стрессы будто стёрлись, и жизнь наконец начала течь своим чередом. В этом прекрасном доме, будто соединившем в себе турецкий, английский и азиатский стили, было уютно даже в тишине. Сейран машинально дотронулась до тумбочки, открыла шкафчик, и её взгляд задумчиво скользнул по конверту — тому самому, который Лео передал ей вместе с бумагами от адвокатов. Она тут же закрыла дверцу. «Не сейчас. Не сегодня. Возможно, и никогда», — подумала она. Хотя последнее было скорее попыткой себя обмануть, чем правдой: ей всё ещё требовалось время. Время, чтобы привыкнуть, отпустить ту прошлую жизнь и наконец поверить, что это не сон, а её собственная, пусть и немного странная, но настоящая реальность. Она вернулась туда, откуда бежала почти семь лет назад. И, как ни удивительно, была этому рада. Да, иногда чувство вины всё ещё тихо царапало сердце, но оно уже почти отступило, уступая место приятной печали и тихому, осторожному счастью. Телефонная трель резко разрезала тишину комнаты, возвращая её к действительности. На другом конце провода взволнованный голос произнёс: — Госпожа Сейран, простите, мы не можем дозвониться до господина Феррита… Сердце Сейран ухнуло куда-то в пятки, заставив её удивлённо моргнуть. Феррит был в командировке и должен был вернуться через два дня. — Что-то случилось? С Хазал? — выпалила она, уже представляя худшее. — Нет, не с ней… Немного запоздала, — ответила учительница. — С Баязетом. **** И вот уже через два часа они сидели в любимом кафе Баязета. Это было небольшое, чуть тесное местечко с низкими деревянными столиками и стульями, у которых ножки слегка шатались, будто они привыкли к тому, что дети нетерпеливо дёргают ими, пока ждут десерт. На стенах висели старые афиши турецких сериалов, выцветшие от солнца, а между ними — фотографии с автографами, будто кафе старалось казаться важным, но на деле просто очень любило своих постоянных гостей. В воздухе витал густой, тёплый запах свежесмолотого кофе, смешанный с ванилью и тестом — здесь пекли симиты прямо за стеклянной витриной, и золотистые кольца бубликов манили хрустящей корочкой. У стойки бариста звонко щёлкал кнопками кофемашины, пар вырывался с шипением, и этот привычный шум будто создавал невидимый барьер между их маленькой бедой и всем остальным миром. Баязет виновато прятал глаза, весь побитый, в синяках. Он сидел, ссутулившись, и почти прижимался к спинке стула, как будто хотел стать меньше. Перед ним стоял стаканчик с мороженым — оно уже подтаяло, и липкие потёки стекали по пластику. Ложка лежала рядом, её металлическая ручка была неприятно холодной, и мальчик то и дело трогал её пальцем, будто проверял, настоящая ли она, или всё это — просто плохой сон. Сейран молча смотрела на него. Стол между ними был шершавым, с мелкими царапинами, оставленными, наверное, сотней таких же нетерпеливых детей. Она провела по дереву кончиком пальца, чувствуя каждую неровность, и это простое, грубое прикосновение вдруг помогло ей удержаться, не сорваться на крик и не расплакаться. — Ну, и что случилось? — устало выдохнула она. —. Нам ещё надо заехать в аптеку. И почему я опять забыла купить аптечку в машину? — пробормотала она, будто продолжая разговор с самой собой. Потом снова подняла взгляд на Баязета и твёрдо сказала: —. Что случилось? Мальчик всё это время прятал взгляд в стаканчике с мороженым. Наконец он тихо, почти шёпотом, вымолвил: — Спасибо, что встали на мою сторону. Её брови удивлённо поползли вверх, но она не стала перебивать, терпеливо дожидаясь, пока он соберётся с силами. — Он сказал, что мама сказала ему, будто я не папин сын. И начал об этом трубить всем подряд… Сердце Сейран сделало резкий кульбит, она закусила губу, сдерживая бурю внутри. А потом вдруг обессиленно рассмеялась — не потому, что было смешно, а потому, что сил злиться, плакать или кричать просто не осталось. — О, Аллах… — тихо выдохнула она, качая головой, и почти беззлобно добавила: — Он ведь воспитал свою копию. Воистину родители — не те, кто нас родил, а те, кто вырастил и воспитал. Она сказала это и для него, и для себя — скорее чтобы успокоить обоих. Баязет удивлённо поднял на неё глаза, будто впервые услышал эти слова и теперь пытался их примерить. Тогда она встала, подошла и присела перед ним на корточки, чтобы их взгляды оказались на одном уровне. Пол здесь был выложен плиткой с тёплым охристым узором, и холод от неё всё равно пробирался сквозь тонкую ткань её брюк, но она не замечала. — Послушай. Это правда, и ты сам знаешь, что это правда. Но это не значит, что нужно так на это реагировать, хорошо? Он закусил губу, и в глазах блеснули слёзы. — Важно не то, что говорят другие люди. Важно то, что ты видишь и чувствуешь вокруг себя. Посмотри на меня, — она говорила мягко, загибая пальцы, будто перечисляя самое главное. — Я тебя обижаю? — Нет… — тихо прошептал он. — Может быть, Хазал тебя обижает? — Ну… мы ссоримся, но нет, — признался он. — Это нормально, что вы ссоритесь. Вы же брат с сестрой. А твой папа тебя обижает? — Нет, — твёрдо ответил мальчик. — Вот видишь. Если ты веришь каждому слову других людей, ты делаешь их слова правдой. А правда — это то, что происходит у тебя дома, то, что ты чувствуешь каждый день. Она чуть помолчала, стараясь не напугать его ещё больше, и тихо добавила: — Я не знаю, что тебе рассказала про меня тётя Суна. Но я не злая мачеха из сказки. И когда я тогда ушла, это было не из-за тебя. Скорее из-за того, что мы с твоим папой друг друга не поняли. У взрослых такое бывает. Когда-то и я верила всему, что говорили, и чуть из-за этого всех не потеряла. Баязет доверчиво подался вперёд и неожиданно крепко обнял её. Сейран слегка вздрогнула от неожиданности, но тут же обняла его в ответ, прижимая к себе, чувствуя тепло его тела, колючую ткань куртки и то, как он дрожит, будто до сих пор не может поверить, что его не оттолкнут. От него пахло мороженым и уличной пылью  — Ну всё, всё… — тихо прошептала она на осторожно выдохнула и почувствовала, как в сердце, словно медленными шагами, разливается покой — тёплый, тихий, будто кто-то наконец убавил громкость в мире. Он наполнял её с головы до ног, заставляя улыбаться даже тогда, когда повода почти не было. Уже в аптеке она покупала перекись и йод, чтобы обработать синяки. Взгляд случайно упал на тест на беременность, лежавший на полке среди упаковок пластырей и витаминов. Сердце на секунду подскочило, будто споткнулось о что-то острое, а потом снова пошло ровно. Не задумываясь о важности или неважности, просто поддавшись этому странному, почти автоматическому порыву, она взяла и положила тест в корзину. Пластик упаковки был гладким и чуть скользким, неприятно холодным на ощупь, и она быстро прикрыла его сверху флаконом перекиси, будто хотела спрятать даже от собственных глаз. Выйдя из аптеки, Сейран аккуратно присела перед мальчиком у открытой двери машины. В руке у неё был холодный флакон перекиси — стекло приятно холодило пальцы. Она открыла его, и резкий запах спирта на миг заполнил воздух, перебивая даже запах нагретого асфальта и выхлопов. Нежными, но уверенными движениями она начала обрабатывать ссадины. Баязет болезненно поморщился, будто пытаясь спрятаться от её рук, сжался и даже чуть отстранился. — Баязет, не дёргайся, — строго цыкнула она, но в голосе уже слышалась нежность. — Кто же виноват, что ты подрался? Надо всё обработать. Он лишь тихо кивнул, выдыхая разочарование, и тихо спросил: — Вы расскажете папе? Движения Сейран на секунду остановились. Она внимательно посмотрела на него, а потом серьёзно произнесла: — Ты всё сам ему расскажешь. Вам нужно обоим учиться разговаривать друг с другом. А то получается очень странная ситуация: вы друг друга любите, но ужасно неразговорчивы. Он виновато опустил глаза и закусил губу. — Это плохо? — спросил он с любопытством. Она снова пожала плечами, и в голосе её появилась нежность: — Ну что ты… Твой папа был таким же: до последнего всё скрывал, а потом всё выходило очень… плохо. Говорю же, воспитал свою копию — такого же доброго, но молчаливого мальчика. — Давай, нам нужно ехать за Хазал, — тихо произнесла она, подавая ему руку и помогая забраться в машину. Он послушно сел и сам пристегнул ремень, будто в этом простом действии хотел показать, что он уже взрослый и всё понимает. **** Два дня спустя. Сейран стояла в ванной, сжимая в пальцах тест, и смотрела на две чёткие полоски, будто они были не результатом химической реакции, а каким-то тайным посланием, которое она никак не могла расшифровать. Руки мелко тряслись, а губы сами собой тянулись в счастливую улыбку — неуклюжую, немного растерянную,. Она ведь купила этот тест почти по наитию, просто чтобы закрыть ещё один вариант, Но теперь реальность вдруг качнулась и встала ровно — и в этой новой устойчивости было столько странного, что она даже не знала, плакать ей или смеяться. Сердце трепетало и плясало внутри, заставляя чувствовать себя странно: будто она одновременно стояла на твёрдой земле и летела где-то высоко, не понимая, как это вообще возможно. Радость, страх, спокойствие — всё смешалось в одну причудливую микстуру чувств, рождённую разными мотивами, и эта смесь заставляла её сомневаться в реальности происходящего. Она поднесла тест ближе к глазам, будто надеялась, что полоски исчезнут, растворятся, и всё вернётся к привычной неопределённости. Но они оставались на месте — чёткие, упрямые, настоящие. Беспокойный стук со стороны комнаты привлёк её внимание, и Ферит аккуратно поинтересовался: — Сейран, всё в порядке? Мужчина прилетел около двух часов назад, и кухарки уже накрывали на стол — в воздухе витал запах тёплого хлеба и пряного рагу, какой бывает только в доме, где кто-то старается сделать всё как можно уютнее. Сейран могла бы и сама этим заняться, но Ферит попросил её не утруждать себя, и в этой просьбе было столько заботы, что ей хотелось одновременно обнять его и расплакаться. Она быстро вытерла слёзы, которые сами собой набежали на глаза, и тут же улыбнулась своему отражению в зеркале, будто проверяя, узнаёт ли она саму себя в этой новой, взволнованной версии. — Да, всё хорошо, — ответила она машинально, почти на выдохе. Дёрнула себя за край рубашки, будто проверяя: реально ли это всё, правда ли она стоит здесь, в этом доме, рядом с ним. И тут же выпрыгнула из ванной комнаты — и сразу оказалась в его объятиях. Растворилась в нём, чувствуя, как тепло его прикосновений медленно вытягивает из неё напряжение, слой за слоем. — Тебя опять мучили кошмары? — тихо спросил он, уткнувшись в её волосы. Она дрогнула и закатила глаза: — О, Аллах, я же сказала: всё хорошо. И это не кошмары. Скорее… воспоминания, которые я никак не могу отпустить. Они цепляются, как колючки. Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, но она вдруг остановила его одним лёгким касанием пальцев к его губам. — Только нет. Я не буду тебе об этом рассказывать. Мы уже об этом говорили. И оставила лёгкий поцелуй на его щеке — такой, что он удивлённо моргнул, будто не понял, сон это или явь. Она аккуратно обошла его, но до последнего не отпускала его плечо, будто говорила без слов: «Я здесь, я с тобой». И мягко улыбнулась. — Но ты можешь… — начала он, но она тут же подхватила с лёгкой ухмылкой: — Вот представь: ты приходишь ко мне и говоришь: О пелин, Как бы ты себя чувствовал? Он на секунду замер, будто примерял эти слова на себя, и тихо, почти шёпотом, ответил: — Ты бы меня убила. Но, это же другое дело! — возмутилась он, но тут же смягчился, слегка понижая голос. Она резко остановилась, заставив его замолчать, и посмотрела прямо в глаза: — Послушай, я знаю, ты переживаешь. Но у меня там была жизнь. И хоть я очень счастлива, что я с тобой, мне нужно с ней проститься. Это не значит, что я не рада , что здесь. Я в порядке, правда. Я спокойна. Наши дети в безопасности. Всё хорошо. Я очень счастлива, что вернулась к тебе. Сейро вновь подошла к нему, встала на носочки и оставила на его губах долгий поцелуй — такой, в котором было и «спасибо», и «прости», и «я рядом». — Даже не представляешь, как я счастлива. Просто мне нужно привыкнуть. В его глазах мелькнуло что-то — то ли возбуждение, то ли благоговение, будто он сам до конца не верил, что она снова здесь, рядом, тёплая, настоящая. Он закусил губу и с улыбкой произнёс: — Жаль, что у нас ужин. Я бы тебя здесь запер, фисташка. Она устало закатила глаза, в голосе проскользнуло лёгкое раздражение: — Ты невозможен. Тебе сколько лет? Но не отстранилась. Напротив — игриво приблизилась, слегка качнула бёдрами и, чуть закусив губу, опустила взгляд: — Может быть, я не против… — Даже без «может быть», — прошептал он, наклоняясь к ней. Но она резко выставила руку, заставив его остановиться: — Не сейчас. Нас ждут дети и ужин. Он раздосадованно выдохнул, нехотя отпуская её из объятий, и вдруг спокойно произнёс: —Кая звонил… Они с Суной просятся назад. Сейран тут же напряглась, будто кто-то провёл ледяной иглой вдоль позвоночника. — Я не пущу их сюда. Не волнуйся И твой папа просит забрать Хазал к себе на выходные, — добавил он, будто стараясь сгладить углы. Она скептически подняла бровь: — Надо же… Он спрашивает разрешение. Ферит лишь тяжело выдохнул и с лёгкой улыбкой произнёс: — Я тебе, кажется, уже говорил: хотел бы я сказать, что ему всё равно, но это не так. Все эти семь лет мы с ним то ссорились, то тебя искали. Я не то чтобы встаю на его сторону, — он поднял руки в знак мира, — но к Хазал он точно ничего не сделает. Знает, чем это чревато. Ей вдруг резко захотелось сказать это прямо сейчас — не после ужина, не в спальне, не тогда, когда всё будет красиво и подготовлено. Просто сейчас, в этой комнате, среди запаха ужина и тишины, которая вдруг стала слишком громкой. Возможно, сыграли роль гормональные всплески, а может, просто слова сами нашли дорогу к языку, не спрашивая разрешения. — Я беременна, — тихо, но чётко произнесла она, будто бросала камешек в спокойную воду и ждала, когда пойдут круги. Она уловила в его взгляде целую бурю: удивление, негодование, растерянность — и следом робкую, такую осторожную улыбку. А потом шёпот: — Сейран… И она даже не поняла, как вдруг оказалась в его объятиях, и он кружил её по комнате, будто хотел унести прочь от всех страхов, от всех «а вдруг», от всех «что теперь». Всё закончилось так же резко, как и началось: он вдруг стал сбивчиво извиняться: — Прости, я не Ферит аккуратно взял её лицо в ладони и начал оставлять лёгкие, почти невесомые поцелуи на лбу, на щеках, на кончике носа. — Ты меня осчастливила. Правда. Впервые за долгое время она чувствовала себя по-настоящему спокойной и счастливой. Она понимала, что проблемы не исчезнут, что впереди будет много разговоров, много решений, много дней, когда придётся быть сильнее, чем хочется. Но сейчас всё будто встало на свои места:, Ферит, дети, новая жизнь внутри неё. В этот момент Сейран Корхан ясно понимала: она счастлива и не сожалеет ни об одном своём решении. Ни об одном.