Глава 13. Запреты.

      Время течет медленно .       Потом оно течет быстро .       Потом снова медленно .              Печальная тишина ее комнаты убивает пуще яда.              Пуанкаре приходит к ней дважды в имитированные сутки — блеклые, едва меняющие освещение. Часы — только на панели, постоянно лежащей на кровати, как и сама ее владелица. Если она снова жива, то какого дьявола чувствует себя мертвой.       По крайней мере морально.       Ярвинен прислал ей кодекс Управления. И сборник его нормативно-правовых актов в трех томах. Тоже с пластиковыми страницами.       Месиво.       Отвратное бюрократическое месиво.       Отвратительное бюрократическое месиво, понятное и известное ей слишком хорошо.       Количество пунктов, их порядок и отсутствие общей структуры и логики — вот что убивает ее медленно. В тысячный раз заучивать одно и то же — после школы, в дипломатическом училище, поступая на работу в Хранилище, готовясь к сдаче экзаменов на службу и на самой службе. Кодекс ляпали как плохой суп. Кидали то, что считали нужным в конкретный момент. Нужно про территорию после того, как установили систему вознаграждения воинам Войны Миров? Пожалуйста, будет про территорию. Потом будет про сохранение природы. А далее — про всемирное равенство и братство. Потому что так было угодно времени и обстоятельствам.       Такая мешанина — в семнадцати сотнях правил.       Но сейчас, когда за окном тьма и даже нет ни капли света — все это кажется принадлежащим к другому миру.       «Ты можешь помочь мне связаться с Управлением?»             «Нет».       «Или хотя бы сообщить родителям?»             «Не обсуждается».       На личные сообщения по корабельной Сети Ярвинен отвечает почти моментально.       «Как бы ты поступил?»             «Я не на твоём месте».       Ярвинен над ней насмехается? А что поделать. От него не сбежать. До него не достучаться. Все ее просьбы он рассеивает по отсутствующему на корабле ветру, передавая короткие «нет» через Пуанкаре, который с каждым «нет» становится все раздраженнее. На нее — потому что просит не единожды. На него — потому что он отказывает каждый раз, даже не пытаясь вслушаться в ее аргументы.       «У тебя есть дом. Я тоже хочу домой»             «Твой дом — юрисдикция, которой ты больше не существуешь. Прими как данность».       Упрямство — это тупик. Умерла — как аргумент.             «У тебя больше нет дома.»       Дани злится, откладывая бесполезную панель с единственным активным контактом и программой по управлению акциями.       Злится. Впервые за долгое время не стыдно себе признаться.       Головой он давно уже дряхлый дед: нет гибкости ума, нет хитрости, нет эмпатии того уровня, что требовалась, оцени он ее как равную себе. А он не оценит. И это опасно. И даже понимая, какой груз он получил — все равно не снизойдет до того, чтобы вести себя… Как? Подобающе? Хотя какое ему дело до Управления? Нет, ну он же прозорлив, как говорили о нем медиа, значит не мог бы оставить это без внимания?       «Тогда оставь меня на ближайшей станции»       Он без комментариев присылает какую-то карту, и, выводя ее на половину комнаты, Дани только видит маленькую застывшую точку в пустоте.              То всю жизнь была офисной крысой, а тут тебя еще и убить хотели. Дважды за полгода. Какая важная персона, а?              Дани сохнет на глазах, но только морально, не физически. Шум в динамиках на мостике становится невыносимым, эволюционируя каждый час. Лоренц же смыкает челюсти, но молчит. Слишком сильно верит своему младшему. Пуанкаре только следит за ней, но даже попытка ввести ее в «состояние улыбки», как описывает, стоит ему теперь слишком дорого.       — Ей абсолютно насрать! — констатирует он, беззвучно расцарапывая себе шею и затылок ногтями. Сверкающий змеиный взгляд в темноте кресла в углу его абсолютно не пугает, ровно как и Лоренца. Пренебрежительное фырканье дохлого кота, злобная стрельба глазами — естественный поведенческий способ изъяснения в окружающим миром для Антеро Ярвинена, усердно изучающего дела своих компаний, замкнутых на добыче драгоценных камней с парочки астероидов недалеко от Цереры. На Земле затишье — рынок побоялся Пуанкаре, таинственного еще больше, чем Антеро.       На то идеи не было, была идея навести шороху сначала — пятьдесят лет назад, явив миру алкоголика-магната, что когда-то сыграло на руку Антеро больше, чем он рассчитывал. Потому что никто не рассчитывал на него. А тут даже цепкому взгляду информационных бюро не за что уцепиться, кроме как за изображения с камер делового центра Цереры. Да, Пуанкаре там выглядит поприятнее самого Антеро, но если Антеро приходится играть, но Пуанкаре роль не нужна. Он и так похож на акулу бизнеса.       Счетчик сообщений на их общей почте насчитывает две с половиной тысячи. Планк психанул и пообещал их не обрабатывать до тех пор, пока ему не дадут право поболтать с гостьей.       — Антеро, пожалуйста!       — Нет, Планк… — Кротко отвечает Антеро, пристально глядя в планшет. Система сбыта полудрагоценных минералов все же стабильна. Земля покупает их, чтобы обустраивать свои посольства на других точках. Так что что-то везут на Ио, что-то пытаются доставить на Ганимед… Зачем пытаться навести красоту там, где еще нет порядка?       Идиоты управленческие…       Из динамиков раздается тихий почти нечеловеческий вой, но Ярвинен, рассыпавшийся в кресле на кучу маленьких ленивых Ярвиненов, даже ухом не ведет. Уже привык к воплям корабельного искусственного интеллекта о том, что его не пускают общаться с гаремом. А тут еще и Урса…       — Ну почему вам весело, а я опять на обочине?!       Голоса сменяются от мужского баса до женского высокого визга и до детской обидчивой возни.       — Потому что не хочу, чтобы твои мощности использовали не по делу… — насмешливый ответ, но глаза все еще не оторваны от мелькающих строк. — Поэтому нет, не смей, Планк. Держись директивы, я тебя хорошо попросил!       — Скучнооооооо! — завывает призрак в динамиках, но хозяин корабля все столь же равнодушен.       — Разбери нам с Пуанкаре почту лучше, сливка-ленивка.       Ярвинен откладывает панель на колени и… рад тому, что сидит в полутьме. Лоренц также сидит, погруженный в панель, но у него другая задача: договоры с поставщиками и наладка логистики и транспортной системы с пары новых астероидов — еще одна часть империи Антеро. Или теперь империи Пуанкаре?       Сам же «великий Наследник», которого так зовут во всех новостях, восседает на кресле у самой передней панели, выходящей в стеклянный эркер, окунаясь в космос максимально. И если для Лоренца и Антеро темнота космоса все еще кажется страшной и молчаливо гневной, то Пуанкаре пытается найти в ней все тот же смысл жизни.       — Антеро, что мы будем делать с перегоном воды с Европы? Повысим стоимость в честь нового наследника всех твоих самолетов-пароходов?       И Антеро только машет ладонью, совсем не обращая внимания, что Лоренц сидит к нему спиной. Потягивается, ощущая тонкую ткань рубашки ребрами. На самом носу корабля фигура Пуанкаре кажется сухой и мрачной, пусть он и полон жизни, и куда больше физически, чем Антеро, но на фоне космоса все кажется абсолютно неспешным и абсолютно неважным.       — Поднимай.       И Лоренц оборачивается, удивленно поднимая брови. Антеро обычно лоялен и даже слишком — к тем, кто занимается с ним торговлей, к тем, кому он продает услуги. Но здесь — уставшее лицо выдвигается в тусклый свет лампы. Все также с темными пятнами под глазами — но в желтом свете хозяин корабля выглядит старо, как вылепленный из воска.       — «Новая метла по-новому метет», — пожимает он плечами. — Создадим Пуанкаре действительно интересный образ.       — «Бей своих, чтобы чужие боялись?» — подает голос «наследник» с носа корабля, поворачиваясь в кресле. — Ну спасибо.       — А какие они тебе «свои»? Мы же говорим про Европу… — Тихая заметка Лоренца прекращает любые попытки лиса лезть в экономику.       — Держи фасад, товарищ наследник концерна Ярвинен! — Смех Антеро заставляет кривиться капитана. Но Пуанкаре снова отворачивается к бесконечности и тьме. — У нас на него еще очень много планов. Кажется, я придумал еще один.       

***

Интерлюдия. Башня Управления. Земля. Центральный купол.       Известие о том, что Антеро Ярвинен выжил, баламутит все Управление. От самых верхов, смирившихся с тем, что их обломали еще на стадии приватизации Гекаты и объявлении нового наследника, и до самых низов. Подчиненные Жана начинают писать ему письма по личным каналам, забивая эфир. И Жан выходит из Сети, глядя в одну точку, сидя на чертовом тринадцатом этаже башни.       — Найдите контакты этого нового Ярвинена. — Его единственное указание ставит на уши целый отдел. Все же этот странный человек родом с самых бункеров, не зря назначен так высоко? Но почему так медлит?       «Иначе они станут похожи на многоголовую тварь, которую будет очень сложно убить…»       Когда к нему в кабинет заходит высокий седобородый старец, Жан не встает.       — Господин Лютенс.       — Не вставай. — обрезает начальство и садится в кресло напротив стола. И не собирался. — Ты нашел контакты?       — Ничего не изменилось. Глухо и тихо как в черной дыре… — тихий вздох. Признаваться в том, что единственный адекватный контакт секретаря Ярвинена, который когда-то они смогли получить они получили через сотрудницу оказания центра сексуальных услуг на Тяньцюй лет десять назад был лучшим вариантом из возможных — сложно. Еще сложнее признаваться, что теперь у них вообще нет никаких данных по Пуанкаре Ярвинену кроме того, что он выглядит как какой-то рыжий грубого вида мужик в красном…              — А что делать с живым? — Лютенс роняет руку на стол и звук хлопка ладонью по дереву, даром что синтетическому, раздается по небольшому кабинету Жана. Он прищуривает глаза от потревоженной реальности.       — С живым пока ничего не сделать. Он абсолютно беден и гол. Банк Цереры это подтверждает. Гекатой теперь владеет новый Ярвинен, который Пуанкаре.       — А мы не можем оспорить завещание? Он же жив. — непоколебимость своего подчиненного господина Лютенса раздражает. Ровно как и его спокойствие на фоне всего хаоса, спровоцированного сначала Пуанкаре, а потом и Антеро Ярвиненами. Как минимум, потому что Жан Канно не может повлиять на реальность, обладая властью. Как максимум, потому что Ярвиненов стало целых два. И неясно какая из этих вещей сейчас важнее.       — Оспорить завещание может только заинтересованное лицо. Родственник. То есть только сам Антеро Ярвинен.       Удар кулаком по столу не возвращает Жану воли к жизни. Он только поднимает голубые глаза на старца напротив.       — Придумай что-нибудь! — вскрик также не добавит никакой живости лицу. И ужаса в глазах не прибавит. Все же Канно посадили сюда зря. Никакого влияния. Никаких авторитетов.       — Если бы не взрыв — я бы мог заявить требование по исполнению обязательств по картине. А взрыв…       — Ты просто не хочешь выполнить своей задачи, Жан! Думай широко!       — Насколько широко? — вкрадчивый голос становится деловитым.       — Нам нужно, чтобы трагедии на Тяньцюй не случалось никогда.       И тогда до Жана доходит, что все же что от него так хотят услышать.       — Хотите сказать, что словно бы с Тяньцюй осталась одна только картина, хотя всю станцию покромсало на атомы?       Лютенс молчит.       — Нам нужно свалить все на хранительницу.       Но ответа нет.       — Инкриминируем ей… утрату культурной ценности?       — Придумай. Что. Хочешь. Но. Найди. Мне повод. Вернуть Гекату Земле!       «И даже не Управлению, о как…» — единственная мысль проскальзывает, когда за Лютенсом закрывается дверь.       

***

Каравелла. Мостик. Спустя несколько дней.       — Твое фееричное возвращение наделало делов.       Он ухмыляется, обнимая Лоренца сзади за шею. Короткое видео на семь секунд за пару дней разлетелось по Сети, будоража всех нужных и ненужных ему людей. Выход из радиомолчания на таких расстояниях, которые невозможно представить рядовому жителю Управления стал еще большей сенсацией. Визуализированный маршрут на панели перед Лоренцом Антеро уже видел, но все равно всматривается в скольжение полупрозрачной имитации окружающего их мрака с любопытством и восторгом.       Каждый раз — так далеко во тьме, что ощущение смертельности каждого такого маневра — по коже. Они застывают на месте, заставляя всех тех, кто ловит их сигнатуры, верить, что Геката обитаема.       Но до Гекаты еще несколько недель пути. А пока — пусть человечество найдет повод, чтобы было что обсудить в курилках, на производствах, станциях и в кабинетах высокопоставленных лиц.       — Удушишь, ну! — смеется Лоренц, и Антеро наконец отлипает от него, не переставая всматриваться в маленькую точку Каравеллы и, на расстоянии почти двух метров, на самом краю панели — указание со стрелкой на направление к Нептуну с содружеством спутников. Даже если Управление попытается что-то сделать с Гекатой, то рассчитать дату прибытия они не смогут: по всем расчетам Ярвинен не мог так быстро оказаться на самом краю Солнечной системы. Даже при использовании Ускорителей. Да и в темноте космоса уследить за перемещениями Каравеллы практически нереально. Не на то цивилизованный мир последние века спускал все силы и средства.       — Кто-то поднимал логи с Тяньцюй? Или с ближайших станций? Кораблей?       Лоренц качает головой, вздыхая. Тяньцюй попахивает одной огромной бедой, прикасаться к которой никому совершенно не хочется. Тишь, зависшая над пустотой в космосе — это лучшее, чем могут почтить память погибших на Станции и Управление, и Церера, и куда более мелкие акторы этой нелепой пьесы.       — Есть только записи наблюдения с Цереры. Записи с Тяньцюй-2. Есть небольшие записи подходивших кораблей, но они были минимум в паре дней пути, потому что на время Ярмарки на Тяньцюй был введен лимит на прибытие и стыковку с большинства маршрутов. Итого: ничего лучше той информации, что у нас уже есть.       Антеро молчит. Лоренца смущает это молчание. Ощущается как идущее вразрез с веселостью пятиминутной давности. Известно, что однажды к логам обратятся. Обратятся к логам, а значит — к месту их пропажи. Маленький пиксель на видеозаписях наверняка покажет совершенно несообразную маленькую «пулю», выстрелившую от Станции в пустоту космоса. А потом исчезнет и «пуля».       — Нападки на Гекату не кончаются. Запросы сыплются каждый день как из ведра. По разным основаниям.       — Неудивительно.       Лучше бы он носился, воистину, как бес по Каравелле, чем сидел вот так вот, как бобыль какой-то задумчивый.       — Кто знает, что картина у меня?       — Да никто.       — Кажется, скоро у нашего оригинала появится отчаянно прекрасная копия.       — Ты про картину?       — Daani Ursa.       Короткий взмах черных волос как попытка отогнать грядущее. То, что Лоренц называет отличной интуицией.       

***

      На следующий день динамик, зависший черной мухой в углу над дверью, вместе с сигналом импровизированного будильника, металлическим формальным голосом выдает, что ей «выдан допуск в зону Ф».       Свет загорается яркий. Ясный. Почти белый.       В глазах полный туман. Размытые пятна очертаний мебели в комнате пугают, и, даже потирая глаза, Дани ничего тем самым не меняет. Нужно сохранять спокойствие. Может так и было? Только в той полутьме, что она жили эти недели не было этого заметно? Но ведь за пределами комнаты все было нормально? Едва успев наощупь умыться, теряя мир в пятнах разного цвета серости и бежевости, Дани собирается переодеться из ночной рубашки, однако раздающийся в дверь стук настораживает.       Точно, Пуанкаре!       Ярвинен зашел бы, открыв дверь без единого звука.       Но едва она успевает накинуть такой же белый бесформенный халат, как стук повторяется. Нетерпеливый.       — Прости, я просто опоздал. — она отходит от двери, впуская внутрь Лоренца. Это точно его голос. И точно его размер в дверях. Самый неожиданный гость. У него в руках сумка и, судя по запаху — с едой. Пока Дани пытается добить остатки утреннего туалета, он, судя по негромкому напеванию и перестуку посуды, раскладывает на столе у огромного окна завтрак.       Зрение возвращается уже в комнате. И это пугает во второй раз. Вдох. Выдох.       Завтрак кажется ей слишком необычным: все те же хлебцы, маленькие кусочки белого сыра, печенье и небольшой металлический… Чайник? С ручкой и плавно изогнутым носиком. Изящный, белый и звонкий.       — Чья такая забота? — нахмуривается она, когда все же приходит в себя от удивления и рассматривает завтрак.       — Пока что — моя. Завтра будет Пуанкаре. Потом — Антеро.       Он улыбается и улыбается смущенно. Сабина никогда не улыбалась.       — Звучит так, словно они… куклу нашли, великовозрастные мальчики!       — Ну понимаешь, тут столько лет тишина как в морге, а тут…       — Сколько?       — Очень много, милая…       Дани с грустью смотрит на экран, имитирующий окно. «Очень много» — это сколько? И по каким меркам — андроида или человека? А если человека, то простого или под программой продленного долголетия? И задает вопрос:       — А где я могу найти Пуанкаре?       — Он пока несколько занят.       — Прям… До конца дня?       — Да. Думаю да. Он не всегда бывает в этой части корабля. А пока ешь-ка давай.       Попытка раскрутить на подробности за поеданием хлебцев и сыра (по заверениям Лоренца — синтетического) увенчивается крахом. Все же, видимо, он ограничен в какой-то информации. Андроид, а значит у него должны быть границы. Но то, как он относится к самой Дани, ей почему-то глаз не режет, несмотря на то, как Управление относится к андроидам. Уж слишком легко Лоренц выворачивается из любых формулировок, которые подбирает она. Уж слишком вовремя улыбается, слишком честно интересуется.       Он на андроида не похож, хотя жест с бумажкой на Тяньцюй тому противоречит.       Ей ужасно хочется спросить про последний тест Тьюринга: проходил ли он его, и как вообще он проходил, но вопрос застревает в глотке, словно если бы пришлось то же самое спрашивать у Маман. Усомниться в человечности?       — Зона Ф — слева от столовой. Если заблудишься — громко кричи! — кидает Лоренц через плечо напоследок.       Антеро будет в ярости от такого «подарка». Что ж, да пусть начнется игра…              Стук каблуков простых ботинок по полу сопровождает до холла, откуда ведет, по сути, одна дверь — в столовую. Еще лестница наверх и коридор, разветвляющийся на два. В конце одного живет Дани и в конце другого — вероятно, расположен гарем, но удостоверяться в своей догадке нет желания. Стоя перед белыми дверьми, накатывают воспоминания. Не самые приятные. Отказ, обед, ядовитый Ярвинен. Она его не видела с тех пор, как он пришел лично представить свой подарок, занявший большую долю ванной комнаты.       «Слева от столовой». Но слева от столовой — стена. Дальше — коридор. Паттерн сложно улавливаемого узора, вьющегося какими-то нервными выцветшими завитушками, не меняется ни на каплю.       «Если заблудишься…»       — Доступ в зону Ф подтвержден. — Все тот же металлический голос выдает ее присутствие, но Дани, не рискуя поддаваться панике, уже ныряет в открывающуюся дверь, размыкающую белые металлические лепестки, возникшие словно ниоткуда, надеясь, что ее никто не заметил. «Даже если», то что ей терять?       Белоснежный коридор. Низкий и узкий. Без окон. Без дверей. И длина его до ужаса впечатляет. Кажется, что где-то за спиной этот коридор начинает соприкасаться стенами, стягиваясь и вытесняя весь воздух — горячий, сухой и пахнущий озоном.       И бесконечно длинная белизна.       Паника начинает накрывать с головой, закладывает уши. Начинает казаться, что белые металлические плиты идут по кругу. Она снова слепнет?! Нет, это не оно. Она явно внутри корабля, но если жилой корпус такой маленький, то куда она идет? В машинное отделение? В нос корабля? Нахрен ей вообще нужна была эта какая-то зона Ф…       Может повернуть обратно?       Но в один момент тишина коридора, давящая на уши, рассеивается, переходя в едва выносимый звон клокочущего механизма. Восемь лепестков втягиваются в стены сектора, впуская ее внутрь.       Или выпуская наружу? Палящий прямой яркий белый свет — в глаза, проникая сквозь кожу. Обжигает? Она интуитивно отворачивается, чтобы убедиться в возможности отхода. Дверь остается, окаймленная черным на светлом металле, уходящем настолько невообразимо вверх, что, задрав голову, Дани не может увидеть потолка, скрытого за какой-то пеленой. И все же рискнув обернуться, она видит только картинку, которая преследовала ее с самых первых учебных материалов Управления.       

***

Интерлюдия. Совет.       — Мы вступаем в эру Ренессанса!       Тяжелый басовитый голос разнесся по длинному коридору, по которому продолжали фланировать дамы в длинных платьях. Заслышав голос, цветастая толпа чинно, но все же поспешила к резным дверям, за которыми открывался дивный высокий зал.       На втором этаже зала, окаймленного белым каменным балкончиком, стояли дамы Совета — в белых длинных платьях, расшитых нитями разного цвета, преимущественно золотого и серебристого. На первом прогуливались мужчины в черных лаконичных и на старый лад костюмах и женщины в одеждах попроще, но куда более разнообразных в своем цвете и фасоне. Замершие официанты с тонкими бокалами от голоса со второго этажа рассеялись по залу, как тараканы.       — Мы воссоздали ту Землю, что жаждали наши предки!       Голос продолжал разноситься эхом, и только очень внимательный зритель заметил бы его источник, пусть каждый и знал автора сей речи. Невысокий мужчина, стоявший среди белых дам на втором этаже, наблюдал за тем, как его слова влияют на замеревшую в ожидании толпу. Они жаждали и ждали продолжения. К нему спешили и его требовали. Взирали с первого этажа, открыв рты, едва прикрываясь веерами и перчатками. Именно такие люди нужны Юнну ван Бо, чтобы вершить будущее.       Поймав себя на столь прелестной мысли, мужчина продолжил, ощущая, как на лбу начинают собираться мелкие капельки пота. Не страх, а воодушевление провоцирует его. Не необходимость, а желание других услышать то, что он скажет.       Это может и ложь, но ложь продуманная и откровенно рабочая.       — Человечество, распростершее свои объятья так далеко навстречу бесконечности космоса — недолюбленное и несчастное, одинокое на своем пути! — столкнулось с беспрецедентным горем! Станция Тяньцюй — одна из шести прекрасных творений рук человеческих — пала от атаки сил ранее человечеству неизвестных!       И замерев, с целью выдержать театральную паузу, Юнн взглядом окинул весь царственный и почти царствующий набор мужчин и женщин — едва старше сорока физиологических, но скорее к сотне — биологических лет. Здесь сегодня весь Совет, все приближенные к Совету и те, кто готов Совет и дальше поддерживать как структуру правящую.       Тихий горестный вздох, растворившийся в бальной зале — все то, чего жаждал он. Большего не нужно, не должно. Все ровно так, как и должно быть. Все по правилам.       — Какой фарс… — Роммель прячет свои слова в глотке из резного хрустального бокала, хотя ему по душе банально плеваться.       — Молчи. — шипит начальствующий над ним Райфель, стараясь не шевелить губами. Юнн увидит — выскажет, не постесняется. А любое его слово ловят десятки людей вокруг, стараясь вывернуть их себе в угоду. И Райфелю пока что его должность очень сильно нужна, на то он здесь и сопровождает теперь своего подчиненного. То ли как охрана, то ли как гарант присутствия. Роммель опускает стакан, не опуская задранной головы — иллюзия пиетета словам Канцлера Высокоповеренного Совета. Роммель молод и не понимает, какой чести удостоился, будучи приглашенным на Бал.       — Но мы не прекратим нести благую весть о том, что земляне вправе протянуть свою руку за пределы Внутреннего кольца, обеспечивая жизнь и благоденствие всех многоликих и многоважных планет и лун, нести благосостояние их жителям и всем, кто верит в человеческую суть, всем, кто поддерживает нашу миссию!       Роммель сдерживается, чтобы не фыркнуть. Ему хочется просто вернуться из этого проклятого купола домой, в предместье Центрального купола. И на работу. Но есть Райфель и здесь, как бы то ни было, именно Райфель сопровождает Роммеля. Как того, кто должен войти в резерв Совета.       И не потому что хочет, а потому что полугодовое обследование выявило, что он фертилен.       И Роммель, пользуясь внушительной высотой второго этажа, разглядывает лица дам, выставленных рядом с ван Бо. Чертов старикашка возглавляет Совет уже почти двести пятьдесят лет и ничто ему не указ. И ничто ему не угроза.       Две по краям, вокруг этого сказочного белого бомонда — пусть и в том же белом, но опаснее самого Роммеля. Кадровые прекрасные убийцы в платьях из тонкого шелка, ниспадающего по ним безупречно. Даром, что это единственные здесь андроиды. И даром, что почти три центнера каждая. Киборги. Профессиональные убийцы. Поза, как бы не пытались ее настроить, все еще отдает чем-то чуждым, интуитивно улавливаемым. И пока ван Бо заставляет весь этот народ тихо вздыхать на словах о том как плохо живется земным людям на Титане, окруженным андроидам, Роммель присматривается дальше.       Все лица уже знакомы. Ему показали за пару дней. И это похоже на какой-то отвратительный сон, при котором ему нужно выбирать одну — один раз и на всю жизнь. Наверно. Если не поменяются правила. Но пока у руля только ван Бо, вряд ли он сократит срок этого почти недобровольного заключения с женщиной, которая должна будет рожать до тех пор, пока не перестанет быть фертильной. Или пока он не перестанет быть фертильным. А это как минимум еще лет… Тридцать.       Но перспектива лишиться работы, отказав Совету в требовании, кажется еще более удручающей. Значит, придется…       Выбирать.       Но переводя взгляд на них поочередно, он не чувствует ничего. Абсолютно. Махровые речи Юнна ван Бо еще больше бесят, когда Роммель понимает, что все представленные дамы — на одно лицо. Их почти сорок — это только новые, собранные со всех куполов Земли. Плюс есть еще филиал на Марсе, где Совет проводит пока еще скорее миссионерскую деятельность, тщательно прижимаемую со всех углов филиалом Управления и правительством самого Марса.       Политика требует такта. И Управлению, как главному держателю власти над Землей и Марсом, Совет в этом случае только мешает. У них на Марсе и так хватает проблем как с населением, так и с сепаратистами. А еще хватает достаточного количества частных компаний, пытающихся восстанавливать ДНК в достаточной степени, чтобы сделать зачатие на Марсе между людьми естественным, без применения технологий, обгоняя филиал Совета на Земле. И Роммелю придется выбирать также из дам, представленных Совету на Марсе. Слава богу — дистанционно, ибо теперь его яйца, наполненные спермой, оказываются одной из величайших ценностей на Земле.       И про карьеру в Управлении можно забыть. Есть такое негласное правило. Все, что ценно для Совета — приоритет.       Высокие, худые, светловолосые. Совет проводит какую-то фокусировку на определенных чертах и признаках фенотипических. Только вопрос «что там с генотипом» лежит у Роммеля на рабочем столе — в папках с материалами к очередному делу, которым сейчас он бы с радостью занялся.       — Тяньцюй — бесплодная почва, на которой не взошли семена! Но мы сделаем любую планету Солнечной системы плодородной!       — Уран что ли? — шепотом комментирует Роммель, проводя ладонью по отросшим волосам — еще один непривычный минус бытия в Совете. Райфель тычет его в бок пальцем, следя за взглядом ван Бо, распространяющимся в своей мысли все дальше и дальше.       — Мы заставим любую планету приносить плоды ради человечества!