Беллатор: Предел

63-й вздох Восточной Войны, эквис

      — Сержант. —       Его снова подняли посреди ночи. И снова этим тоном – за два месяца сержант Оберон Валькас научился отличать его от всех прочих. Обращение звучало как вопрос: поступать в этой ситуации как принято или иначе?       — Кто на этот раз? — Сержант выполз из-под полога еловых веток, прихватив с собой короткий меч.       — Хольт, сэр, — снаружи стоял Эно, его старший помощник. — Говорит, дочь увидеть хочет. И внука. —       В ночной темноте Валькас не видел выражения лица товарища, но готов был поспорить, что они оба равно помрачнели. У Эно в городе остались двое сыновей, у Оберона – племянник.       — Может, ну его? — старший помощник сделал пару шагов вглубь лагеря и обернулся. Тяжело вздохнул, когда понял, что сержант идет следом.       Валькас качнул головой:       — Отпустим его – и завтра сами будем перед Зверем. Или он перед нами. —       — Так точно, сэр. — эхом собственного голоса откликнулся Эно и у него опустились плечи. — Чья очередь? —       — Моя. — еще тише ответил Валькас и, повесив ножны на пояс, обнажил клинок.

***

      Сержант Оберон Валькас знал, что когда-нибудь война вытряхнет его из родного города, но никогда не предполагал, что именно таким образом.       Беллатору потребовалась неделя, чтобы прорвать оборону Хонфельда. Сначала он и его армия заняли еще несжатые поля за осажденным частоколом. Потом враги начали методично редить местное ополчение: полторы дюжины положили стрелами, еще с полдесятка – перебили при попытках передать сообщение с запросом на подкрепление.       От почти сотни солдат осталось чуть больше семидесяти. Когда начался штурм, их сил оказалось недостаточно.       Недобитки ополчения бежали из Хонфельда два месяца назад и с тех пор оказались зажаты между молотом и наковальней. В городе их ждала смерть или присяга на верность чудовищу, а при встрече с войсками полковника Дотта на востоке – арест или незамедлительная казнь за трусость и дезертирство. Такая же, к какой сержант приговорил уже шестерых своих бывших подчиненных за то, что те хотели вернуться домой и готовы были ради этого примкнуть к врагу.       Единственным пристанищем стал лес близ города – и если в конце сатвиса он еще был милосерден и щедр, то к сильвису грозил стать Оберону и его людям холодной могилой.       Сержант Валькас сплюнул под ноги густую слюну и окинул взглядом остаток своих солдат: грязных, оборванных и угрюмо преследовавших вражеский обоз уже шестой час кряду. О том, что когда-то они были защитниками Хонфельда, напоминали лишь четыре десятка перештопанных табардов с узором в виде пчел, да две дюжины уцелевших алебард, за которыми бойцы ухаживали лучше, чем за собой.       Последний месяц они отслеживали маршруты поставок противника. Телеги подходили к городу раз в две недели и казались одинаковыми во всем: от внешнего вида и длины колонны, до количества сопровождавших их солдат. Только сейчас, оставшись в стороне от боевых действий, Оберон понимал, насколько Зверь был прям и предсказуем. Почти честен – если это слово было применимо к той твари, которая теперь заправляла их городом.       Засада была спланирована тщательно. Пока не было расчищено иных троп, маршрут для всех обозов оставался один – через узкий пролесок, на котором было невозможно развернуться тяжелым телегам, запряженным медлительными волами. С обеих сторон дорогу окружал густой смешанный лес, который скрыл бы наступление и целой сотни, если та знала, как строиться.       Напасть собирались после полудня, когда телеги были бы еще на ходу, а сопровождающие и животные – успели прозябнуть и устать достаточно, чтобы начать подготовку к привалу.       Не учли только трех разведчиков, наведавшихся в их лагерь незадолго до того, как прозвучал приказ выдвигаться. Двоим досталось по стреле: одному насмерть в шею, второму – в предплечье. Выжившие скрылись быстро и тихо.       Когда полчаса спустя сержант и его люди вышли к обозу, тот был похож на растянутого в жгут полулысого ежа: перед каждым колесом и по бокам от волов был поднят ростовой щит с эмблемой белой башни, из-за которого торчало острие копья. Еще часть облаченных в полулаты солдат шла внутри строя. Помимо них Валькас насчитал как минимум четырех бойцов в легких кольчугах и с ручными арбалетами.       Телеги продолжали движение. Оберон нахмурился: до Хонфельда было полтора дня пути.       Сержант Валькас окинул взглядом тропу и людей Беллатора, которых было в полтора раза больше, чем его собственных. Взвесил в руках свою алебарду и через нос вдохнул в грудь побольше воздуха.       — Не вступать в бой! — Приказал он и дал команду-жест, чтобы ополченцы Хонфельда построились в две колонны. — Пока идем следом. Держите дистанцию. —       Через несколько минут они разделились и шагали по обе стороны от обоза. План изменился: нужно было дождаться, когда противники устанут, затем разбить их строй и остановить телеги. Даже с постоянными сменами у сопровождавших поставку бойцов не было шансов дотянуть до города.       Люди Валькаса работали по двое: цепляли измотанных врагов за щиты при помощи крюков на алебардах, вытягивали из строя и валили на землю, чтобы добить. Когда в обороне появлялись бреши - пытались достать до колес или волов.       За шесть часов бывшие ополченцы Хонфельда оставили позади десять вражеских щитовых и пару арбалетчиков, подбили спицы на трех или четырех телегах – и обменяли на это жизни пятерых своих братьев по оружию.       В иной ситуации Валькас назвал бы такие потери небольшими, но сейчас он невольно прибавлял имена погибших здесь к именам тех, кто сложил головы во время осады города. Иногда сержанту казалось, что неупокоенные души соратников хватались за древко его оружия: желали отмщения, но вместо помощи тянули алебарду в землю и делали ее почти неподъемной.       К середине седьмого часа поведение врага изменилось: сменщики начали быстро сновать туда-сюда внутри строя и наклонялись к щитовым. Что бы они им ни говорили, у Валькаса холодело в груди. Он видел, как прояснялись мутные от усталости глаза, мелькавшие за обитыми металлом кромками.       Один из солдат обоза влез на ступеньку телеги и поднял свой громадный щит вверх. Четверо бойцов Хонфельда, шедших впереди сержанта, замедлились. Оберону пришлось перестать следить за телегами, чтобы понять, что происходит.       В двадцати метрах впереди, двигаясь им на встречу, дорогу перегородил еще один строй: на прямоугольных, скругленных и суженных книзу щитах белела до тошноты знакомая башня. Сталь коротких мечей тускло блестела в свете закатного солнца.       На десять шагов впереди Когтей шел их командир. Заложив руки за спину в офицерском жесте, эта громада белых, вогнутых внутрь доспехов выглядела почти как человек. Очень высокий и худой, слишком прямой и вытянутый, с до смешного длинными стопами, – но человек.       У Оберона пересохло во рту. Он знал, чем эта тварь являлась на самом деле. Помнил, с какой легкостью она перемахнула через частокол во время штурма, и как одним взмахом когтистой лапы сбила с ног сержанта Эстау, переломав ему ребра. В ушах до сих пор стоял хруст плоти, попавшей в острые как ножи зубы, и чужой предсмертный крик.       Беллатор вынул из ножен на своем поясе клинок: клеймор в его неестественно длинных руках казался обычным мечом.       — Назад! — Сигнальным горном взвыл кто-то за спиной.       Оберон коротко оглянулся: полтора десятка знакомых лиц были перекошены от удивления, страха и ненависти. Несколько ополченцев одними губами повторили чужое восклицание. Кто-то из них пятился. Глухо стукнулось о землю выроненное оружие.       — Не сметь! — Низко взревел сержант Валькас, заглушив еще не прозвучавшую панику. Он крепче перехватил свою алебарду и повернулся лицом к вражескому командиру. В груди стало тяжело и пусто. — К бою! —       Беллатор смотрел прямо на него. За забралом его шлема горели два желтых огня.       Капля пота попала Оберону в глаз, и он на мгновение убрал руку с древка оружия, чтобы утереть влагу. В следующую секунду вражеский командир уже влетел в четырех ополченцев перед ним, преодолев остаток разделявшего их расстояния за несколько шагов: слишком широких, чтобы быть человеческими.       Алебарды и короткие мечи лязгнули о белую сталь чужих поножей, по виду сросшихся с плотью или ставших ею; Зверь продолжил двигаться вперед и вскоре навис прямо над Валькасом. Огромная, закованная в металл ладонь с длинными, когтистыми пальцами сомкнулась на его плече. Тихо хрустнула сломанная ключица. Сержант услышал глухое рычание.       Вытянув руку вверх, Беллатор занес свой клеймор так, словно тот был кинжалом, - и опустил вниз. За один удар клинок пробил ткань табарда, кольчугу под ним и плоть.

***

      Как только Беллатор вступил в бой, вожатая Эльм спрыгнула со ступеньки на землю. Обоз остановился.       — Два ряда! Копья к бою! — скомандовала она, приняв свое оружие обратно от шедшего рядом с телегой Фаррана.       Мимо пронеслись двое помощников в кольчугах.       — Данек! — окликнула Эльм старшего из них. Тот остановился и обернулся: глаза у парня были красные и припухшие. В перевязанных пальцах он сжимал взведенный, но не заряженный легкий арбалет.       — Лезьте на телеги, — вожатая прищурилась. — Побегут – стреляйте. —       Данек тут же кивнул и помчался дальше, на ходу собирая оставшихся арбалетчиков.       Эльм, в свою очередь, проверила ремни, которыми привязала щит к руке, и заняла место во внутренней шеренге. Подкрепление должно было справиться с измотанным врагом. Задачей ее строя было защитить телеги и тяговых волов от неразберихи, в которую мог превратиться бой.       Прибывшая сотня Когтей разделилась пополам и схлестнулась с двумя колоннами солдат в пчелиных табардах по обе стороны от обоза. Первые ряды противника отреагировали слишком медленно – все еще ждали приказа командира, который на тот момент был уже мертв. Чей-то голос по другую сторону телег еще пытался раздавать команды, но не мог перекричать других, наперебой орущих кто об отступлении, кто - о возмездии, а кто – о пощаде.       В близком бою, навязанном Когтями, смертоносные алебарды стали бесполезны: многие враги побросали их почти сразу же, но этого все равно оказалось недостаточно.       Беглые хонфельдские ополченцы оказались зажаты в тисках: близ обоза их кололи копья и толкали ростовые щиты, на дороге и у кромки леса – рубили мечи. В спины тем, кто пытался бежать, летели арбалетные болты.       Бой закончился быстро. Эльм не осознала, когда именно: грохот и лязг стали просто стих, сменившись топотом быстро удаляющихся шагов.       — За ними! — закричал кто-то и вожатая опустила щит. Точно так же поступили ее люди.       Из общего строя Когтей, растолкав товарищей по оружию, почти что вывалился мужчина лет 27 на вид. Стремительными, но отяжелевшими шагами он бросился к лесу, в котором скрылись остатки вражеского отряда.       — Отставить. —       Беллатор догнал его за одно широкое и точное движение. Огромная, закованная в металл ладонь с длинными, когтистыми пальцами легла солдату на плечо, не оставив на наплечнике ни одной царапины. Боец замер. Эльм показалось, что он задержал дыхание.       — Так точно! — отчеканил солдат мгновение спустя и на негнущихся ногах вернулся в строй.       Беллатор кивнул и перевел взгляд на окружавшие дорогу деревья. Шумно, с тихим рычанием выдохнул: звук был глухим и рокотал под бевором, как далекая гроза.       — Командир, — Эльм встала подле Зверя. — Разрешите объявить привал. —       — Разрешаю. —       Команда сработала, как заклинание: бойцы обоза и подкрепления почти синхронно выдохнули. Кто-то тут же осел на землю прямо рядом с трупами, другие предпочли прислониться к телегам или опереться на копья и высокие щиты. С другой стороны обозной колонны послышалось несколько смешков, которые тут же подхватили по эту.       Вожатая, все еще стоявшая подле командира, оглянулась через плечо: пришедшие на выручку Когти были такими же взмокшими и загнанными, как и ее люди. Почти у всех них на поясах было повязано по куску пестрой ткани – трофею и знаку отличия второй сотни, прозванной за эту выдумку «шелковой».       Эльм дернула уголком губ.       — Сколько погибших? — Беллатор все еще смотрел в лес.       — Двенадцать, — вожатая облизала сухие губы и принялась отвязывать щит от руки. Пальцы не слушались. — Десять сопровождающих, два помощника. Остались позади. —       — Раненые? —       — Ничего серьезного. —       — Телеги? —       — Несколько подбитых спиц. Подлатать – дотянут до города. — наконец-то отвязанный щит тяжело ухнул о землю. Придерживая его второй рукой, Эльм осторожно встряхнула затекшей ладонью. — Все волы живы. —       — Хорошая работа. — командир посмотрел прямо на нее. После повернулся к телегам и внимательно обвел всех взглядом. — Разбейте лагерь. Готовьте могилу. —       — Так точно. —       Беллатор снова сосредоточил свое внимание на мраке, царившем под лесным пологом и едва заметно повел головой. Вожатой казалось, что она слышит, как в той щелкают косточки деревянных счет.       Командир плавным движением отстегнул свои ножны и сложил их на землю. После снял и оставил рядом с ними шлем и бевор. Повел широкими костлявыми плечами, - и непоколебимая белая колонна его силуэта подалась вперед, согнувшись.       Зверь опустился на все четыре конечности и бесшумным прыжком скрылся в окружавшей дорогу чаще.       Эльм сделала пару шагов в сторону, подтаскивая за собой щит. Вниз по спине пробежал неприятный холодок. Прошло тринадцать лет, а ей все еще было трудно сказать, двигался ли Беллатор более естественно, когда притворялся человеком, или когда демонстрировал свою истинную природу.       — Командир вышел на охоту? — шорох шагов за спиной сменился знакомым сипящим голосом.       Оглянувшись на подошедшего, вожатая кивнула ему. После тяжело опустилась на землю и втянула щит себе на колени.       Сотник Тэге сел рядом, не дожидаясь приглашения. Снял с головы пеструю бандану и встряхнул ее. После положил ткань на металлический наколенник и разгладил. Правые налокотник и наруч у него были сорваны, но кольчуга под ними осталась цела.       — Твои все живы? — спросила Эльм и обвела взглядом округу: солдаты все еще пытались совладать с усталостью. Между людей ходили двое лекарей, и те, кто уже хоть немного перевел дух. Первые осматривали бойцов, вторые – расталкивали сидевших и лежавших среди вражеских трупов соратников и помогали им перебраться в другое место.       Тэге покачал раскрытой ладонью. Шумно, со свистом выдохнул.       Пять минут они сидели молча. Именно столько месяцев их ныне мертвые соратники не дотянули до следующего Вздоха.       На пролесок опускались сумерки, которые были темнее, оттого что небо почти полностью заволокло тучами.       Эльм столкнула щит на землю и встала. Тэге поднялся на ноги почти синхронно с ней. Переглянувшись, вожатая и сотник отправились к своим людям: лагерь нужно было разбить до темноты.       Тех, кто знал как, отправили латать колеса телег. Помощников – распрягать, кормить и поить волов. Остальных, - из тех, кто не был ранен и не падал от усталости, - поделили между караулом, установкой плащ-палаток, приготовлением еды и копанием братской могилы для убитых врагов. Не оставь они тела погибших соратников на дороге – рыли бы ямы и им. Каждому свою да поглубже, чтобы зверье не растащило.       Эльм дала обещание, что они похоронят их, когда двинутся обратно из Хонфельда. Слова осели горечью на корне языка и тяжестью в груди – и не только у нее.       Старший из помощников, Данек, несколько раз порывался пойти за погибшими, но каждый раз получал отказ. Дошло до того, что юноша попытался уйти в самоволку, но был пойман караульными и приведен обратно.       Вожатая отправила его помогать натягивать запасные куски парусины сначала над будущей братской могилой, а потом и по всему лагерю – начинал накрапывать мерзкий мелкий дождь. Данек только смерил ее пронзительным, почти злобным взглядом, но ослушаться не посмел.       К ночи, после еды, Эльм и сама впряглась таскать трупы. За тем же занятием застала Тэге и четырех его десятников: они обменялись сухими приветствиями сквозь стиснутые от сырого холода зубы.       Двое десятников стаскивали с тел кольчуги и оружие – то, что могло еще послужить живым или быть переплавлено. Все ценное, что было у мертвецов, они же делили на две кучи: на то, что оставляли себе, и то, что собирались отдать семьям убитых. Среди последнего уже лежало с дюжину обручальных колец и несколько медальонов.       Остальные, разбившись на пары, относили тела к братской могиле, выкопанной в лесу в стороне от дороги.       — Так, как дела в Хонфельде? — спросила Эльм, хватая одно из тел за руки у самых локтей.       — Догадайся. — Тэге глухо закряхтел, поднимая того же мертвеца за лодыжки. — Старею, что б его… —       — Смотри не развались, — подначила его вожатая, а после вернулась к изначальной теме. — Пока не приняли? —       — Систему – да, нас – еще н-ай, черт. — десяток шагов спустя сотник остановился и опустил ношу на землю. Кривясь, прижал к груди правую руку и осторожно помассировал предплечье.       — Лекаря? —       — Сам. Потом. — отмахнулся Тэге. Его сиплый голос звучал как сквозь застрявший в горле камень.       Эльм отпустила руки трупа. Разогнулась, втянула в грудь побольше холодного воздуха. Когда Тэге дал знак, они продолжили нести.       Перерывы замедляли работу, но после пятого тела вожатая пришла к мысли, что только из-за них они еще и продолжали шевелиться.       Где-то после седьмого подхода Эльм сняла с себя кирасу и наплечники, оставшись в нижней половине доспеха и кольчуге под ним. Тэге, в свою очередь, расстался только с левыми налокотником и наручем.       Когда последний мертвец был уложен в могилу, вожатая и сотник осели на ее краю, чтобы перевести дух. Десятники, уже плетясь, утаскивали вещи мертвецов в сторону лагеря.       Тэге стянул с себя мокрую бандану. Попробовал отжать ее одной рукой, а когда не получилось - чертыхнулся и закрепил ткань за пряжку ремня.       Эльм оглядела кучу собранного с тел оружия, среди которого бельмом на глазу растянулись два десятка алебард.       — Их вернут городу? — спросила она и заглянула за ворот своей кольчуги. Ватник под ней впитал порядочно воды, из-за чего остальная одежда начинала отсыревать и стынуть.       — Скорее всего, — Тэге принялся одну за другой отстегивать с себя части доспеха и складывать их в сторону. Его правая рука двигалась совсем медленно и тяжело. — Дерьмово, однако. —       — Не то слово, — Эльм решила последовать его примеру. — Может, переломаем к черту? Или закопаем? —       Сотник мрачно прыснул:       — Ты же знаешь командира. —       Вожатая только вздохнула в ответ. Стянула с себя кольчужную рубаху и бережно сложила ее в стороне. После сняла набедренники, наголенники и ватник, положив их рядом.       Если раньше ноги гудели, то сейчас она вообще перестала их чувствовать. На секунду задумавшись, Эльм откинулась на спину и сложила руки в замок на животе.       — Смотри не засни так, — вздохнул Тэге где-то над ухом. — А то еще закопают по запарке. —       После Эльм услышала шорох одежды и звонкий щелчок заевшего сустава, за которым зашелестело неразборчивое бранное сетование. Вожатая приоткрыла один глаз: Тэге стоял на ногах, прижимая к груди правую руку. Пальцы на той напряглись и застыли в положении, напоминавшем кривые ветви деревьев.       — Я к лекарю, — поймав на себе ее взгляд, заявил сотник. После взвалил на плечо стянутую в подобие мешка кольчужную рубашку, в которую сложил части своего доспеха, и побрел в сторону лагеря. — Скоро буду. Правда, может, без руки. —       — Мечтай. — Бросила ему вдогонку Эльм. — Нам еще их закапывать. —

***

      Раньше Тэге вернулся Беллатор.       Вожатая Эльм как раз собралась с силами и взялась за лопату, чтобы засыпать братскую могилу землей, когда со стороны лагеря раздалось пронзительное:       — Ильва! —       Эльм оставила инструмент и направилась прямиком на голос.       Командир белой колонной высился посреди дороги и медленно оглядывался. Моросящий дождь не смыл кровь и землю с его кирасы и когтей, а только разбавил до оттенка ржавчины и размазал.       Позади Зверя на земле распласталась странная конструкция из елового лапника. К двум ее краям были привязаны скрепленные вместе ремни, за которые ее сюда приволокли. На грязных, мокрых ветках лежали тела: шесть в изорванных и окровавленных пчелиных табардах, два – в легких кольчугах, и десять – в темных полулатах. Одно из последних прижимал к себе Данек и тихо качался вперед-назад, баюкая то ли покойную сестру, то ли самого себя.       Эльм почувствовала слабое и частое пульсирование во внешнем уголке своего правого века. Вес, скопившийся в плечах за день, заставил те опуститься. Вожатая замедлила шаг. Краем глаза она видела, как из одной из палаток выбрался кто-то из Когтей – и быстро скрылся из виду, на ходу натягивая второй башмак.       — Командир, — сбросив оцепенение, Эльм поприветствовала Беллатора коротким взмахом руки. — Приказы выполнены. И… спасибо. —       Зверь отвел взгляд от потревоженного лагеря и повернулся к вожатой лицом. Кивнул. После проследил за взглядом подчиненной:       — Похороните утром. —       — Нет. — Вскинулся Данек и теперь смотрел на командира в упор, не моргая. Он крепче прижал тело Ильвы к своей груди.       Беллатор медленно повернул голову на помощника и вскинул бровь: облеплявшая его череп мертвенно-серая кожа неестественно натянулась на внешнем краю глазницы и скуле.       Эльм вытаращилась на юношу и плотно сжала губы. Хотела жестом показать ему, чтобы заткнулся, но только неловко дернулась, когда со стороны лагеря послышался окрик с характерным натужным присвистом в голосе:       — Мы займемся! — Быстрым шагом к ним направлялись человек десять с фонарями и лопатами. Их вел за собой Тэге, на шее у которого болталась пустая перевязь.       Беллатор несколько секунд смотрел на подошедшего сотника с тем же застывшим выражением лица, что и на Данека немногим ранее. После, едва заметно прищурившись, кивнул:       — Добро. —       Как только командир удалился, Эльм повернулась к поднявшемуся с земли помощнику. Парень вытянулся по струнке, сжимая кулаки, чтобы скрыть дрожь в руках.       — Больше не повторится, — сдавленно отчеканил он прежде, чем вожатая успела что-то сказать.       Та вздохнула:       — Бери лопату. —

***

      Они быстро решили, что расширять братскую могилу и снимать вещи с оставшихся вражеских трупов будут позже. Похоронить своих товарищей было важнее.       Чем дольше они копали, тем медленней двигалась работа. Брезента, чтобы натянуть над местом для двенадцати могил, не было. От холода и воды руки немели даже через плотные перчатки. Каждое движение отдавало тупой, тянущей болью в спине, ногах и плечах.       Эльм стояла в яме по талию, вцепившись пальцами в лопату. Тяжелыми пинками по кромке полотна вгоняла его в мокрую землю. Стоявший рядом фонарь постепенно тускнел – в нем заканчивалось масло.       В соседних могилах так же горбатились остальные: пыхтели и чертыхались, но копали, словно для себя. Вожатая дернула уголком губ. Наверное, отчасти оно так и было. Плата наперед.       Она встряхнула головой и вернулась к работе.       Не прошло и получаса, как кто-то попробовал выкарабкаться из своей внезапно потемневшей ямы – и с грохотом свалился обратно.       Тэге, копавший могилу справа от Эльм, резко выпрямился. Бросил взгляд в сторону шума, но только рвано и коротко выдохнул. Девять человек стояли в полной тишине, опираясь на лопаты, и никто не позвал упавшего. Тяжелое дыхание смешалось с шорохом дождя.       — К кострам. — Внезапно раздалось из темноты над головой. Вожатая, едва переставляя ноги, опустила лопату и взяла фонарь. Подняла тот над головой в мелко дрожащей руке.       Дерганный желтый свет кривыми бликами заплясал по вмятинам на белом доспехе. Эльм сделала шаг вперед, щурясь: в одной из своих рук командир за заднюю часть ватника держал обмякшее, вымазанное в грязи тело. Потерявший сознание солдат висел почти параллельно земле – той касались только носки его ботинок.       Вожатая хотела что-то возразить, но заглянув в желтые глаза в прорези забрала, поняла, что возражения не принимаются. Потому кивнула и медленно полезла наверх. После помогла выбраться Тэге и еще нескольким бойцам.       Вылезший из дальней могилы Фарран взял безвольное тело Когтя под руку и первым поплелся прочь. Один за другим остальные солдаты двинулись за ним: их следы в мокрой земле напоминали выпрямленные запятые.       Единственным, кто все еще оставался внизу, был Данек. Он почти висел на воткнутой в землю лопате и невидящим взглядом изучал кромку своей ямы.       Эльм двинулась к нему.       Беллатор вдруг бесшумно шагнул в могилу по соседству. Снова по-звериному согнулся, опускаясь на все четыре конечности. Вожатая слышала, как металл с чавканьем вонзился в землю и взрыхлил ее. Спустя мгновение командир распрямился, выгружая из огромных ладоней кучу грязи. Затем наклонился снова.       Эльм замедлила шаг, хмурясь.       Данек, наблюдавший то же, что и она, вдруг оживился: снова налег на лопату и попытался держать с Беллатором один темп. С минуту они копали вдвоем. После нога помощника соскользнула с металлического полотна и он завалился вперед, кое-как успев притормозить падение руками. Из ямы донесся тихий, скулящий всхлип, быстро переросший в глухое завывание и неразборчивые извинения.       Вожатая прищурила один глаз, кривясь. Вздрогнула, когда ее похлопали по плечу: вставший рядом Тэге кивком головы указал на Данека. Эльм кивнула. Вместе они вытащили юношу и повели его обратно в лагерь.       Слушая удаляющиеся шорохи и хлюпанье земли за спинами, все трое старались не оборачиваться.

***

      Побудку решено было устроить не с рассветом, как обычно, а тремя часами позже.       Утро привечало лагерь пробирающей до костей сыростью и болью. Во время обхода вожатая Эльм не встретила ни одного человека, который не ворчал бы на ноющее тело и туман в голове – включая себя. После щита и лопаты обе ее ладони были покрыты вздувшимися мозолями, местами уже лопнувшими и даже разодранными до крови, потому перед выходом она решила посетить лекаря.       Люди вокруг бродили между палаток, кое-как собирая те обратно, и снаряжались в дорогу. Одни откровенно тупили и по нескольку минут искали свои пожитки, другие спотыкались на ровном месте или засыпали на ходу. Упрямились даже безмятежные волы, на которых Данек и еще трое помощников пытались надеть ярма.       Единственным объектом непоколебимой стойкости оставался Беллатор. Его прямой силуэт со сложенными за спиной руками высился у обочины дороги, рядом с двенадцатью одинаковыми могильными холмиками. На беворе и кирасе белого доспеха засохли рыжие разводы, а на руках и ниже наколенников белая сталь посерела от размытой дождем земли.       Командир внимательно следил за происходящим в лагере, но не подходил ближе.       Эльм остановилась, чтобы кратко отчитаться о положении дел. От Зверя несло отсыревшей мертвечиной и кисловатым разложением.       Уходя, вожатая кратко глянула Беллатору за спину, уже зная, что увидит: невысокий курган над захоронением глубже в лесу был меньше, чем она помнила.

***

      У палаток лекарей Эльм столкнулась с Тэге. Он был бледен, с красными осоловелыми глазами и болезненной синевой под нижними веками. Доспех на сотнике был неполный: только набедренники и наголенники.       Покалеченная вчера правая рука была зафиксирована на его груди тонким чистым покрывалом, перекинутым через плечо. Вся конструкция была дополнительно закреплена наложенным поверх плотным широким ремнем, пряжка которого была у Тэге на спине – там, где он не смог бы сразу до нее дотянуться.       Вожатая мгновенно узнала работу лекаря Гото.       Поймав ее взгляд, сотник фыркнул:       — Даже не спрашивай. —       В ответ Эльм лишь пожала плечами:       — Сам виноват. —       Они оба криво усмехнулись.

***

      После сборов, людям был отведен час на то, чтобы проститься с мертвыми. Походными ножами солдаты оставляли на вкопанных в курганы камнях короткие засечки. Каждая отмечала душу, которая будет помнить погибшего до тех пор, пока сама не покинет этот мир.       Со следующим Вздохом сопровождающие обозов снова будут оставлять на придорожных могилах цветы и плетенки из молодых веток. До тех же пор тонкие белые линии были единственным обещанием, которое они могли дать.       Когда все вернулись к телегам, Эльм подняла руку и отдала команду выдвигаться.       Обоз снова тронулся с места.