Часть 20

— Думай, Невилл, думай! О чем может идти речь в пророчестве? — запричитала Лили, отмечая отрешенный взгляд друга, однако тотчас стушевалась, вспомнив, какие тяжкие муки он недавно перенес. Глаза юноши, как и все лицо было в крови. Жилет в нескольких местах разорван, оттого видно все истерзанное, избитое, израненное, тело. — Как же хочется пить... — прошептала волшебница чуть слышным голосом, и скупая слезинка покатилась по ее щеке. Два золотых браслета, призванные обуздать поток ее силы, тихонько звякнули на девичьих руках. Они стягивали запястья плотно, и под ними явственно проступали кровавые отметины. Глотая слезы и мужественно сдерживая рыдания, так и продолжала раскачиваться из стороны в сторону, вторя точно в бреду слова из пророчества. Им с Невиллом было отказано и в пище, и в воде. А потому в напряженном безмолвии оба вслушивались в каждый звук за дверью, уповая лишь на снисходительность темных господ. И все же любой шорох, малейшее шуршание за стенами их заточения, казался угрожающим знаком, а скрипы и неровное колыхание света факелов – зловещим предзнаменованием. Некоторое время Лили просто не могла совладать с собой. Казалось, вся боль пережитого нашла выход в непрекращающейся истерике. В тоске и отчаянии она то простирала руки к небу, взывая силы прийти на помощь двум несчастным затворникам судьбы, то вновь в бессилии своем опускалась на скамью, понурив голову. То металась по тесной комнате подвала, то раздавалась криками, хотя оба пленника понимали, сколь эти крики бесполезны. Невилл еще как-то совладал с собой, а вот изнеможенную, ударившуюся в панику Лили, ему было бесконечно жаль. Голова разрывалась от боли, горло саднило от сухости, и, что мучительнее всех прочих неудобств, так это нескончаемый поток крови, бивший из носа девушки. За решеткой раздались тяжелые шаги. Упираясь руками в скамью, волшебница приподнялась. Оба затворника жадно задышали, прислушиваясь. Последовало долгое молчание, бесконечная, зловещая, томительная пауза, а в следующую секунду ржавые решетки жалобно скрипнули. Фигура, прижимающая к груди какой-то предмет, вдруг остановилась подле пленников. Поначалу лица погубителя не было видно, но когда неизвестный подался вперед, а фигура его выступила из тени, Лили и Невилл застыли в изумлении. Девушку пробрала мелкая дрожь, стало слышно, как нервно задышал Долгопупс: они увидели перед собой Северуса. Снейп напрягся; профессор отметил, как Лили напугана, но не ожидал, что заточение настолько пошатнет ее веру в него. Раскаяние обуяло мужчину, и он опустился рядом с дорогой сердцу студенткой. На ее лице, прежде таком ласковом и беззаботном, запечатлелось теперь жуткое выражение всего пережитого ужаса. Невилл не выдержал, набросился на профессора, и, если бы Лили не остановила порывистого гнева своего товарища, он, вероятно, предпринял бы все попытки, чтобы растерзать бедного Северуса. Последний буквально почернев от ярости - как никак, Снейп пришел сюда явно не церемонится с Долгопупсом. Профессор схватил юношу за грудки, и приподнял так, что ноги парня теперь болтались в воздухе. — Не надо, прошу Вас, — взмолилась Лили, совершенно не зная, что ждать от разгневанного Северуса. Кем он сейчас остался – губителем или доброжелателем – все одно: этот человек, как думалось Лили, избрал сторону зла. Снейп неохотно отпустил спесивца, оборачиваясь к волшебнице. Сейчас он не стеснялся слез своих, которые предательски скопились в уголках глаз. — Ты, вероятно, сильно разочарована во мне. По интонации этого мага было не ясно – утверждал он или вопрошал. Лили робко сделала шаг ему навстречу, потом еще один и увидела, как Северус тоже подался к ней, по-отечески стиснув в объятиях. — Лили, — вымолвил Снейп с явным трудом. Мужчина заключил ее ладонь в свою; рука волшебницы выглядела хрупкой, маленькой и бледной по сравнению с его широкой, крупной. — Лили, я так виноват перед тобой. Как и когда-то перед твоей мамой, — говорил маг сбивчиво, проглатывая слова. — Я никогда не теряла веры в Вас, — ответила Лили спокойно, хотя руки ее немного тряслись. Так, обнявшись, они простояли некоторое время. Вдруг Северус глубоко вздохнул и отстранился. — Послушай Лили, ничто не должно выдать наших намерений, — сказал мужчина очень серьезно и убежденно. Волшебница не понимала, о чем он, но все равно покачала головой, добавив вопросительно: — Каких намерений профессор? — Самых верных. А сейчас – вот, — он вложил ей в руку исключительную вещицу, отчего Лили вся в миг просияла, — возьми это. Она едва сдерживалась, чтобы не вскрикнуть от переполнявшей ее радости, но профессор предостерегающе поднял руки, призывая волшебницу к молчанию. Лили сжимала осколок зеркала с такой силой, что его острые грани невольно врезались в девичью кожу, оставляя кровавые царапины. Девушка сжимала артефакт все крепче, и счастье переполняло ее настолько, что она просто не могла поверить в эту удачу. — Почему Темный Лорд больше не посылает ко мне Крауча? Профессор, он – хороший волшебник, у него большое доброе сердце. Вы можете ему доверять. Это странное откровение – равно как и необъяснимое стремление Лили оправдать одного из ближайших приспешников темного господина, чья преданность и вполовину не достигала его собственной, – повергло Снейпа в легкий шок. — Как бы там ни было, Лили, ты вполне можешь ошибаться. Ко всему прочему, один из главных сподвижников идей Волан-де-Морта – это не тот человек, которому можно довериться, будучи на стороне Ордена. Если Крауч и сулит тебе спасение, то лишь в угоду собственных выгод, не более того. Насколько мне известно, Темный Лорд считает его столь же ценным, как и Беллатрису и, вероятно, отметив вашу связь, повелитель счел правильным отдалить своего лучшего приспешника от потенциальной ошибки. На бледном лице профессора застыло такое выражение, будто он всерьез задумался над словами юной волшебницы; догадка и нечто походившее на озарение показались в его больших немигающих глазах. После короткой паузы Северус добавил: — Свяжись с друзьями и с братом, но только заклинаю, не выдай себя! Очень скоро мы все покинем это осточертелое место. Гарри, Джинни, Рон, Гермиона – все сейчас смотрели с другого фрагмента зеркала и едва не заливались слезами счастья. Лили отмечала их волнение: трепет во взгляде брата, заботу, которая угадывалась в лице кучерявой подруги, и то смешанное чувство тревоги и успокоения, что читалось на лицах рыжих друзей. Они говорили шепотом, наскоро, сбивчиво, но не могли остановить себя. Невилл вторил наперебой о рискованном поступке Снейпа, поведал об их планах и, несомненно, заверил друзей, что им с Лили ничего не угрожает. Однако в это сомнительное утверждение не верили ни по эту, ни по ту сторону. Теперь друзья обладали всеми необходимыми сведениями, и сердце брата, терзаемое болью, несколько умерило свой пыл. Каждый из друзей впитывал эти бесценные минуты с почти благоговейной жаждой.

***

Беллатриса неподвижно, как изваяние, сидела у ног своего властелина и, закинув голову, смотрела в его лицо. Неотрывно, с вожделением, не прерывая тихую череду своих собственных сладостных мечтаний. Вот он ее воздыхатель, исполненный силы. Как было не раствориться в его властном обаянии? Этого Белла не знала, как не знала и того, о чем сейчас помышлял ее господин. Ее темные, с черной каемкой вокруг зениц, торжествующие глаза, – даже теперь, когда Темный Лорд отвернулся, продолжали взирать с обожанием. — Какие силы может скрывать столь юная особа? — спросил повелитель то ли у Лестрейндж, то ли у самого себя. — Сила? В ней, мой господин? Пустое. Дерзкая, несдержанная девица, не более того. От нее не будет проку, — едва слышно заверила приспешница. Обхватив ноги мужчины, Белла уткнулась в его мантию носом, но никаких постыдных поползновений предпринять не смела. — Уверены ли Вы, что эта мозглячка окажется полезной, а не наоборот? — прошептала Лестрейндж после секундного затишья. Серые – с сединой – длинные патлы верной соратницы не нравились темному господину. Беллатриса отмечала это в его взгляде, оттого ее сердце саднило болью, не свойственной приспешником тьмы. Болью безответного обожания и невзаимной привязанности. Достаточно было одного косого взгляда, зачатка гнева в голосе или даже обыкновенного безразличия к ее персоне, как весь мир Лестрейндж сжимался до размера унизительного пятна на белоснежном полотне ее мечтаний. — От девчонки не стоит ждать содействия, — поколебавшись, вновь вполголоса добавила Белла, и опять почти после минутного молчания. Темный Лорд одобрительно кивнул, мол, услышал и принял к сведению, а затем указал приспешнице на дверь. Опечаленное лицо ее не выражало удивления, – глаза были уязвленные, но с былой сумасшедшинкой. Она завела прядь волнистых волос за ухо, поднялась и уже было поплелась на выход, но вдруг остановилась. — Повелитель... — Что за дерзость? — прервал ее господин. — Я велел тебе выйти вон. Он не был глуп и все прекрасно понимал. Вызывая Беллатрису за советом, Реддл ожидал дельных слов, но услышал лишь вздохи обожания да сомнительные порицания в адрес пленницы. От второго же, своего главного приспешника – того, кого повелитель ценил даже пуще Яксли, – Темный Лорд также не дождался ясности: Крауч лишь путано выгораживал затворницу. Ныне властелин располагал двумя советниками: один склонял чашу весов в угоду собственным интересам, другой – в силу личной мизантропии. Потому Темному Лорду оставалось лишь погрузиться в размышления наедине с собой. — Как там бытует твой муж? Я о Рудольфусе, если ты забыла, — спросил господин, не скрывая явственного намека, проступающего и в словах, и в интонации, да и во взгляде тоже. На миг безумие покинуло взгляд Беллатриссы: азартное неистовство, столь свойственное этой приспешнице, сменилось небывалым отчаянием и болью. Но лишь на мгновение. Так быстро, что даже темный господин не успел уловить эту печаль в ее глазах. Лестрейндж лишь коротко усмехнулась, пробормотала что‑то невнятное и так же спешно удалилась прочь.

***

Уже изрядно захмелевшая, женщина с кучерявыми волосами сжимала в руках фужер, низко склонившись над столом. Совсем раскрасневшаяся, Белла о чем-то горячо повествовала самой себе, в намерении утопить свои горести в бокале с янтарно-краным напитком. Кем бы она ни являлась – душегубицей, беспощадной и безжалостной служительницей мрака, – в глубине души Лестрейндж все еще оставалась женщиной, чья судьба была отмечена неизбывной горечью. И чувства, томившиеся в ее груди, неизбежно искали выхода, обретя его в простом, почти примитивном стремлении залить душевные раны крепким питьем. Беллатриса неохотно поддалась воспоминаниям, воскрешая в памяти дни, от которых некогда дала клятву отречься навсегда. Она мысленно перенеслась в пору юности, когда сама еще пребывала в очаровательной простоте детства — наивная, юная и лукавая. Родовое поместье Блэк всегда жило по законам чинопочитания, неукоснительной строгости и безропотного смирения. Белла стояла у небольшой нише с широким окном, откуда падал свет. С интересом смотрела наружу, где взору открывались травянистые лужайки, а за ними большое озеро, зеркальная гладь которого не колыхалась, оставаясь безупречно спокойной и мерцая серебром зарождающейся зари. — Вставай, тебе говорят, — вторила Андромеда своей упрямой сестре, но Нарцисса едва ли слушалась ее. — Я разрешаю себе лежать, — проговорила Цисси и сладко потянулась, завернувшись в одеяло плотнее. — Да не падет на тебя гнев отца, — по-прежнему причитала Андромеда. Она была поразительно схожа с Беллатрисой, обладала аристократической красотой, которой славилась вся семья Блэк. Высокая, с большими теплыми карими глазами и шоколадного цвета волосами. При том, что эта волшебница обладала непримиримым нравов, отцовская строгость воспитала в ней непреклонную выдержку. В отличие от остальных, средняя сестра всегда оставалась доброжелательной и почтительной со всеми, включая тех, кого остальные презирали и о ком говорили с явным отвращением. Андромеда зевнула, помотала головой и растерла лицо ладонями, прогоняя остатки сна. Она, вероятно, тоже совершенно не выспалась и теперь просыпалась на ходу. Нарцисса наконец выскочила из своего уютного гнездышка, потянулась, тоже широко зевнула и умилительно поморгала глазами. — И где же мои подарки? Беллатриса опустилась рядом с сестрой, поцеловала ее в висок и прошептала: — Будут, скоро будут. Цисси обладала мечтательной и романтичной натурой, порой доходившей до абсурда. Грезила о любви, о счастливой и крепкой семье, о всех тех девичьих идеалах, что естественны для девушки ее возраста. Порой она казалась почти блаженной. Кроме того, сегодня были ее именины – день, который она по обыкновению наделяла особым, трепетным смыслом, ожидая чего‑то поистине невероятного. Хотя, по правде говоря, поистине «невероятными» в их доме могли быть лишь отцовские скандалы, его тирания и вечный, неизбывный гнев. Семейный ужин неизменно проходил в почти полной тишине – неважно, был ли это праздничный вечер или самый обычный будничный. Друэлла Блэк периодически вздыхала, демонстрируя недовольство поданными блюдами; Андромеда жевала молча, уткнувшись в стол, а именинницу сегодня вообще никто не замечал. Беллатриса же продолжала кипеть возмущением и обидой. Сегодня глава семьи снова вернулся к тому разговору, от которого у старшей дочери по спине бежал морозный холодок. Несмотря на первоначальные попытки отца поддержать непринужденный разговор – он коснулся погоды и светских тем, – беседа быстро вернулась к тому предмету, которого Белла неизменно избегала. — Ты должна подавать пример! — утверждал он. — Идея чистоты крови очень важна! Мы должны быть уверены, что род Блэков останется сильным и могущественным. — Отец, прошу тебя, давай отложим эту тему на потом, — в голосе темноволосой сестрицы не было ни капли мольбы, только резкая, порывистая требовательность. В глубине души она считала свое положение ложным и нечестным. «Что с того, что я старшая из сестер?» — думала Белла. Пока Нарцисса грезила о любви и мечтала найти мужа, взгляды старшей и сестер были иными. Пусть младшенькая в своих устремлениях и найдет себе супруга – лишь бы это никак не касалось самой Беллы! Отец неустанно сетовал на Лестрейнджа, уверяя, что тот составит его дочери наилучшую партию. Словно Белле надлежало покорно принять волю главы семейства Блэков и выйти за Рудольфуса, обрекая и себя, и его на неизбежное несчастье. К слову, последний стал частым гостем в их доме. После таких великосветских вечеров на Беллу с удвоенной настойчивостью наседали с вопросами о замужестве: нравится ли ей потенциальный супруг? Но, сколько бы ее ни спрашивали, ответ неизменно оставался одним и тем же – нет, он никак не мог ей понравиться. Он был высок ростом, статен и, невзирая на столь юный возраст, держался с уверенной выправкой. Всегда носил кружевное жабо, выглядывающее из‑под атласного жилета, которое ужасно раздражало Беллатрису. Нельзя было не отметить его плутоватости – она читалась в лукавых серо‑зеленых глазах, улыбавшихся с едва уловимой двусмысленностью. Пухлые чувственные губы и волевой подбородок лишь подчеркивали образ самоуверенного наглеца. Во всяком случае, так видела его Белла. Старшая сестра Блэков явно симпатизировала Рудольфусу, этого нельзя было не отметить. Но что насчет ее собственных чувств? — Ты все думаешь, как бы подороже меня сбыть! — вспыхнула непокорная дочь. — Я сама найду себе достойного жениха. Только дай мне время! — Времени было достаточно. Мы и так слишком долго откладывали. Ты больше не учишься в школе, уже давно повзрослела. Чем ты планируешь заниматься дальше, если не продолжать свой чистокровный род? Вернее... род Лейстренджей. Кому ставить в вину то, что в роду не случилось ни единого сына? От этих слов Друэлла залилась краской унижения, но не ответила мужу, только потупила голову в обиде. И мучала ее не столько сама истина, сколько то, как супруг подчеркивал своего рода огрех жены. Глава Блэков видел, что, несмотря на все огорчение, причиненное своей благоверной, та покорно примирялась с его грубостью и гневом, который, как мужчине казалось – обоснован. Это удовлетворяло эго чванливого гордеца. — Наша семья благородна и принадлежит древнейшему роду. Если вы не станете слушаться, будете изгнаны из этого дома и лишитесь всех привилегий! Вам ясно? Отец не унимался – кричал, наставляя непокорных дочерей. Так, в бесконечных перепалках и упреках, миновали очередные именины младшей из рода Блэк – Нарциссы. Шло время и девочки взрослели, с каждым годом становясь все прекраснее и женственнее. Беллатриса, не прекращая пререканий с отцом, изо всех сил старалась отсрочить нависшее над ней замужество – обстоятельство, казавшееся ей невыносимым. А по спокойной сдержанности Нарциссы нипочем не догадаешься, что больше всего на свете ее беспокоило отсутствие внимания со стороны Малфоя-младшего. Уж больно грезила она этим юношей. Андромеда же держалась тихо, редко выдавая, что творилось у нее на душе, и все сильнее отдалялась от сестер. В один из дней Белла наконец поняла, что именно неотступно мучило среднюю сестру уже долгое время. Новость, которую Беллатриса узнала, вызвала у нее откровенное отвращение. А случилось все в один из дней, когда к старшей Блэк приехали свататься Лестрейнджы. Этим вечером легкий и прозрачный туман спустился на родовое поместье; он не скрывал очертаний мира, но все, что попадало в его нежную пелену, обретало тревожный, мрачно-желтоватый оттенок. Умелые руки гувернантки ловко затягивали корсет, отчего с каждым рыком Беллатрисе становилось все труднее дышать; казалось, вот-вот сейчас тиски сдавят настолько сильно, что ребра начнут хрустеть. Отметив замешательство сестры, за это нехитрое дело взялась Андромеда. Ее пальцы уверенно скользили по шнуровке, затягивая все туже и туже, пока фигура Беллы не приобретала нужные очертания. — Ну же, потерпи еще чуть-чуть, милая, осталось лишь немного затянуть, — прошептала сестра, заметив легкое покраснение на лице девушки. — Совсем скоро ты будешь готова. Вдохни еще немного. Беллатриса сделала глубокий вдох, насколько позволял корсет, и закрыла глаза на мгновение, стараясь справиться с головокружением от нехватки воздуха. Наконец Андромеда затянула последний узелок. Теперь Белла подошла к зеркалу и пристально принялась рассматривать свое отражение. Сейчас она выглядела безупречно. Положение, в которое загнал ее собственный отец, требовало постоянного самоконтроля, но Белла научилась и такому искусству, превратив его в неотъемлемую часть своего бытия. Однако, несмотря на всю эту строгость, внутри нее всегда жила та самая девушка, мечтающая о свободе выбора. Ненавистный статус старшей дочери Блэков вынуждал ее каждый раз выглядеть превосходно, дабы не потерять лицо. Люди, воспитанные в этих стенах, не прощали слабостей; здесь ценились стойкость и непоколебимость, а любые проявления уязвимости воспринимались как отсутствие характера. Поэтому каждый стремился казаться сильнее, чем был на самом деле, создавая вокруг себя ауру непроницаемости и уверенности. Такому правилу следовала и Белла, не смея показать своим сестрам слезы, невольно наворачивающиеся всякий раз, когда речь заходила о семье Лестренджей. В последнее время Белла позволяла себе лишь изредка нарушать правила, на короткий миг сбросив оковы статуса невесты, и то с позволения отца. Не то чтобы она смирилась, однако обстоятельства вынуждали подчиниться и принять ситуацию, какой бы тягостной та ни была. Сейчас, глядя в зеркало, она видела перед собой девушку с грациозными линиями тела и царственной осанкой, но при этом по-прежнему миловидным и юным личиком. В ее глазах читались одновременно невинность и легкость юности, которых она еще не успела полностью лишиться. — Как я выгляжу? — тихо поинтересовалась Белла, склоняя голову и снова окидывая себя взглядом. «Слишком юна», — мелькнуло в голове у Андромеды, когда ее взгляд остановился на старшей сестре. — «Слишком юна, чтобы выходить замуж и столь строго затягивать корсет». Андромеда вдруг понизила голос и заговорила вкрадчивым тоном: — Я рада, что ты отстаиваешь свое, Белла, несмотря на то, что сваты уже оббили все пороги. И я согласна с тобой, дорогая. — Я так люблю тебя, Андромеда. — И я тебя, моя звездочка. — Эй! — послышался возмущенный возглас небольшого и стук ее звонких каблуков, направляющийся к сестрам. — А меня не любите, значит? — И тебя любим, Цисси, наша дорогая Цисси! Раскатистый и звонкий девичий хохот залил комнату, точно соловьиная трель. Следующее воспоминание Беллатрисы сменилось иным, но уже более мрачным и тягостным. Все та же комната, и трое сестер. Однако никому из них еще не было ведомо, что это – начало их переломного момента. — Рудольфус обещал взять нас на встречу с Темным Лордом. Вы со мной? Взволнованная, запыхавшаяся, с разлетевшимися кудряшками на лбу, вся розовая от быстрого бега, Белла суетилась то у зеркала, то снова отбегала к шкафу, то падала на кресло в усталости своей. — Ах, я смотрю кто-то сблизился с Рудольфусом... — Андромеда хитро улыбнулась старшей сестричке. — Нет, просто кто-то хочет увидеть темного повелителя воочию! — парировала Беллатриса. — Мерлин... — задыхаясь от изумления, прикрыла рот руками Нарцисса и, пересиливая испуг, уточнила: — Темного повелителя? — Именно, — пожала плечами сестра. — Так вы со мной? Андромеда как-то неуверенно покачала головой и почесала ключицу. Нарцисса хотела было отказаться, но представив, как останется наедине с родителями в этом проклятом доме – согласилась. Темнота. Подземелье. Всюду змеи, которые так и норовят если не искусить, то хотя бы укусить зазевавшихся приспешников. Нарцисса вся тряслась от ужаса – крохотные аспиды, да и крупные гадюки – все они наполняли сердце необъяснимым и всепоглощающим страхом. Андромеда, скорее, скептически поглядывая на всех, шепча: — Это не хорошее место, как и люди здесь присутствующие в частности. Странно, что среди них Рудольфус. Я была о нем лучшего мнения. — Перестань, ты явно утрируешь. Хотя... это ведь твоя естественная черта, правда? — ответила Белла. Она преобладала в приподнятом настроении, или, лучше сказать, воодушевлении. Волосы старшей сестры были тщательно подобраны, и на лице ее запечатлелось оживление, не скрывавшее, однако, заинтересованность в фигуре темного волшебника. Он был еще молод. И просто безмерно красив. Не восхититься его внешностью было невозможно. Реддл вошел тяжелой, уставшей походкой, но взгляд его, скользнув по новеньким, и вдруг стал оценивающим, холодным, точно лед, и пронзительным до мурашек. Одет молодой мужчина был в безукоризненный темно-синий костюм, который, казалось, идеально сидел на его властной фигуре. Лицо темного господина, аристократично бледное, испещрено сетью светло‑лиловых вен, но это нисколько не отнимало у него притягательности и обаяния. Реддл был поистине бесподобен – смесь из мощи и утонченного изящества. Высокие скулы, тонкие брови вразлет, красиво очерченные губы, породистый прямой нос. Его лицо напоминало рисунок тонким грифелем. Сам же Том просто ненавидел эту красоту – единственное жалкое наследие своего нерадивого отца – и презирал ее, как, впрочем, и собственное имя. Реддл подступил к трем незнакомкам. Непримиримый облик Андромеды вызвал в молодом человеке уважительный интерес, Нарцисса, с мечущимся взглядом испуганных глаз, – лукавую улыбку, а весьма странная Беллатриса, с интересом взирающая на фигуру темного господина – недоуменно вздернутые брови. Она смотрела так открыто и с таким непрекрытым обожанием, что Реддл невольно подступил еще ближе. — Мой повелитель, — начал Рудольфус, покорно склонившись, — это сестры Блэк, они... — Молчать! — вскричал Темный Лорд, выставив руку в призывном жесте. Лестрейндж уже пожалел, что ввязался в эту сомнительную авантюру: приглашать на подобного рода собрания незнакомцев можно только с разрешения предводителя, пусть это и были три юные беззащитные девочки. Но Белла так умасливала Рудольфуса и впервые подошла с некой просьбой – пусть и такой глупой, – что влюбленный юноша просто не мог отказать потенциальной невесте, а потому действовал в обход повелителя – дабы, так сказать, наверняка. Ударить перед Беллой лицом в грязь Руд никак не мог. — Я слышал о благородном семействе Блэк, — продолжал Темный Лорд. — Дом с безупречной репутацией, дом самых чистокровных волшебников... Но мы не берем в свой круг студенток Хогвартса, — смекалистый Реддл начал поддевать трех сестер издалека. — Как известно, они под надзором Альбуса – лицемерного предателя крови, а это значит, что места среди нас им попросту нет. Том погрузился в раздумья и невольно воскресил в памяти, как дважды ходатайствовал о занятии должности преподавателя защиты от темных искусств в Хогвартсе – и оба раза получал отказ. Впервые это произошло тотчас по окончании школы: по совету Альбуса Дамблдора директор Диппет отклонил кандидатуру Реддла, сославшись на чрезмерно юный возраст Тома. И снова темный маг обратился с просьбой о назначении уже после того, как Дамблдор взошел на пост директора школы, – но вновь получил решительный отказ. До чего же прозорлив оказался этот несносный волшебник, именуемый себя великим. Реддл не смог бы подобрать слов, чтобы в полной мере выразить ту непримиримую ненависть, которую Том к нему испытывал. — Но я уже выпустилась из школы! — порывисто выкрикнула Белла и выступила вперед. Холодный взгляд черных глаз Темного Лорда едва не заставил отступить бойкую колдунью. Свет от факелов причудливым образом придавал волосам Тома синий оттенок, а шрамы, при свете огней становились практически незаметными, зато надменный взгляд словно обозначился сильнее прежнего – непродолжительный, но проницательный. Реддл воспользовался тем, что Белла не поднимала глаз, и принялся ее рассматривать, сперва без всякого интереса, а после все с большим энтузиазмом. — Что ж... И снова воспоминание Беллатрисы сменилось. Вот – ее помолвка, тот ненавистный день, который она, пожалуй, не забудет никогда. Белла подошла к зеркалу, и отражение показало ей девушку, которую она давно знала, но теперь увидела в новом свете. Ненавистное свадебное платье молочного шелка обнимало ее фигуру. Волшебница провела рукой по ткани, наслаждаясь ее мягкостью и прохладой. Как же она ненавидела это платье, ненавидела отца и Рудольфуса вместе взятых! Белла выглянула из-за двери. Жених стоял у стола с шампанским. Его, видно, ничуть не тяготила эта церемония, он непринужденно болтал с Сириусом и как ни в чем не бывало потягивал игристое. — Почему ты так удручаешься, дорогая? — с притворной ласковостью, даже не стараясь скрыть издевки, спросила вошедшая Друэлла. — Первоначальный опыт может быть непростым, однако быть женщиной – это подлинное благословение. Познав однажды любимого, ты откроешь в себе неугасимое желание вновь ощутить эту глубокую, волнующую близость. Беллатрису даже передернуло от этих слов, от этой мрачной перспективы, от одной только мысли и от чувства полнейшего омерзения, что Рудольфус этой ночью будет касаться ее. Как мать могла говорить с ней об этом, зная о ненависти дочери к этому человеку? Беле даже показалось, что Друэлла нарочно хотела ее задеть. — Напоминаю, — звучный тембр голоса матери выдернул всех трех сестер из раздумий, — сегодня никак нельзя позволить себе дерзость. Белла, будь благоразумна, а лучше вовсе воздержись от всяких эмоций – гнев, радость, грусть – пусть все останется в этой комнате. Сказала и ушла, а Беллатрисе пришлось мужественно проглатывать обиду. — А теперь дай-ка я тебя как следует причешу, — отметив смятенный вид сестры, Андромеда решила действовать на опережение. Белла однако по-прежнему стояла со скорбным лицом, как в воду опущенная. Оно и понятно, весь ее мир рухнул в этом доме сегодня. — Не сокрушайся, — утешали сестры. — Андромеда, скажи, тебе известно чувство любви? — спросила Белла с трепетом и надеждой, что ее поймут. — Разумеется, я ведь люблю тебя, Нарциссу... — Я не об этом. Я о любви женщины к мужчине. — Не знаю, что тебе на это ответить, — вежливо уклонилась Андромеда от навязанных расспросов сестры. — Как есть скажи! — не унималась сестра. — Белла, — шепотом начала средняя свое откровение. — По правде сказать, да. В моем сердце есть один человек. Ты его знаешь – это Тед Тонкс... Старшая сестра посмотрела на среднюю как на полоумную и только покрутила пальцем у виска. — Абсурд! — возмущенно развернулась Беллатриса к Андромеде, выбив из рук последней гребень. — Он грязной крови! Ты совсем уже? — Я так и знала, что тебе меня не понять. — Но как мне понять? Мы – чистокровные наследники – боремся за собственную значимость, делаем все, чтобы истребить тех, кто не достоин носить гордое звание волшебника. А ты заявляешь, что влюблена в юношу, лишенного и капли магической крови! — Белла, это мой выбор. Я буду делать так, как велит мне сердце. Для меня его родословная, статус, чистота крови – последнее дело. Зато он чуткий, порядочный, добрый волшебник! — Добрый волшебник... — Белла откровенно кривлялась, передразнивая Андромеду. — Я тоже познала любовь, знаешь ли... И не просто познала, а по-взрослому, — сказала старшая сестра, и глаза ее потемнели. — Ты совсем? У тебя свадьба! — Но я люблю его! Понимаешь? Люблю Темного Лорда. — Белла, это не любовь. Разве способен такой, как он, на подлинную любовь? Реддл темный маг, а ты моя звездочка. — Но ведь звезды сияют лишь во тьме... Любовь к повелителю с каждым днем все больше крепла в душе старшей Блэк. Их связь казалась Белле такой тонкой, возвышенной, и все же взаимной любви там не было в корне, несмотря на то, что Беллатриса уверено отрицала эту неоспоримую сущность их редких и коротких встреч. Теперь разгневанная Андромеда и испуганная Нарцисса недоуменно и пытливо поглядывая на возмущенное, дрожащее лицо старшей сестры. В тот день ее мир рухнул в этом доме. Все мечты о взаимной любви, о праве собственного выбора, о голосе, принадлежащем лишь ей, перешли в безраздельное владение ее новоиспеченного супруга, который, к слову сказать, без памяти обожал свою упрямую кудрявую невесту. Она стояла перед мужем – легкая, грациозная, во всем пышном расцвете своей красоты и не могла выдавить даже вымученную улыбку. Она стояла у свадебного алтаря, в сильном гневе, вспоминая, как часто отец бывал к ней несправедлив; как редко мать становилась ее заступницей и какие же бестолковые у нее сестры, которым и в голову не приходит, что творится у Беллы в душе. А еще она размышляла о том, что жизнь с нелюбимым мужем, который день ото дня неизбежно будет становиться ей все более и более ненавистным, станет для молодой и пока еще наивной Беллы ее сущим проклятием. Нет, решительно невозможно представить, что Андромеда обретет счастье с Тонксом – грязнокровым, недостойным их благородного рода. Белла твердо решила: она приложит все силы, дабы разрушить сестринские мечты о светлом будущем. Истинное благополучие в таком союзе немыслимо. Андромеда не осквернит род Блэков. И если Беллатрисе суждено пребывать в горести, то она сделает все, чтобы разрушить планы сестры на мнимое счастливое будущее. Если старшей Блэк суждено быть несчастной – никто в их семье не будет счастлив. В этот вечер она сочеталась браком с Лестрейнджем, однако не утратила связи со своей первой и главной любовью. Преданность волшебницы была столь беззаветна, что ей – единственной из девушек, состоящих в числе Пожирателей – Темный Лорд даже дозволил принять Темную Метку. По мере того как рассудок Беллы начинал колебаться, словно в такт шаткому здравомыслию, ее волосы с каждым днем завивались все сильнее. Горькая обида на семью, отчуждение сестер и бессонные ночи рядом с нелюбимым супругом все глубже погружали ее в пучину задушевного мытарства. Теперь она уже никогда не будет прежней.

***

Темная фигура сумасшедшей приспешницы заслоняла почти весь входной проем. Должно быть, она некоторое тихонько караулила на ступеньках, не решаясь на задуманное, но вот уже стояла здесь, перед двумя затворниками. Вверху темницы зияла небольшая прорезь – единственное отверстие, сквозь которое мир снаружи посылал узникам слабое свечение дневного или ночного света. Именно отверстие, поскольку из-за малости окном его никак нельзя было назвать. Фигура женщины остановилась, в тот момент луна выглянула из-за тучи явственно осветила женский облик, исполненный ненависти, гнева, возмездия. Впросонках пленники не сразу отметили ту, что стояла сейчас перед ними; лица Беллатрисы не было видно, но когда она подступила и подалась чуть вперед, наклоняясь к затворникам, ребятам удалось рассмотреть устрашающий образ Лестрейндж. От ее визита не приходилось ожидать ничего хорошего, и ребята это поняли сразу. Храбро выступив вперед, Невилл заслонил подругу своей спиной. Беллатриса саркастически усмехнулся и сказала притворно-вежливым тоном: — Не оставишь нас? Мы хотим поговорить как девчонки. Сказала и залилась самым сумасшедшим, почти истерическим хохотом. Юноша был тут же выдворен в соседнюю камеру. Лестрендж было важно, чтобы даже с отдаления несчастный Невилл мог созерцать разворачивающееся действо – плод ее безудержной фантазии, – однако при этом отважный юнец ни в коем случае не должен был помешать воплощению замысла. В панике Лили отступала назад с грацией испуганного животного. Беллатриса же смотрела на свою жертву внимательно, злобно – так, что даже подвальные крысы в ужасе разбегались, а от исходившего от Пожирательницы терпкого амбре увяла бы любая растительность. Однако безумие, неизменно горевшее в ее глазах, не только не угасло, напротив, оно лишь разгорелось ярче, подпитанное густым багровым напитком. Беллатриса вцепилась взглядом в жестяной стакан, доверху наполненный водой. С минуту поразмыслив, женщина размахнулась и пнула его, выливая содержимое на каменный пол. — Ах, какая я неуклюжая – испортила твою постель... — в мелодичном и холодном голосе не было ни ноты сожаления. — И, кажется, уготовила тебе долю изнемогать от мучительной жажды. Она неистово рассмеялась, а ее лицо исказилось до крайности. Внезапно кучерявая приспешница ринулась вперед, сократив расстояние между ними, и с яростной решимостью вцепилась в горло соперницы. Лили, не имея иного выбора, перешла к решительной обороне – волшебница ухватила черноволосую бестию за руки, стараясь разжать шейный захват. И ей это почти удалось. Мощным рывком Лестрецндж отступила, и в тот же миг из кармана Лили выскользнул осколок зеркала, разлетевшись на еще более мелкие частички. Волшебница с сомнением взглянула на россыпь стекляшек: вряд ли в этих крохах теперь можно было разглядеть обладателя второго такого артефакта. — Что это?! — вскричала Беллатриса так, словно полностью утратила рассудок. — Я тебя спрашиваю. План побега задумала? Женщина снова зашлась смехом и, резко встряхнув пленницу, пристально вгляделась в глаза. — Я высеку тебя и непременно изгоню ту пагубную блажь, что гнездится в твоей прелестной головке. Приспешница мрака прокрутила палочку раза два, а затем, прямо из сердцевины орудия взметнулся хлыст, поначалу предупреждающе ударившись о камень. — Ты досаждаешь здесь всем одним лишь своим присутствием, мерзавка! Белла кричала и смеялась одновременно, однако на сей раз смех ее больше походил на всхлип, и, когда Лили подняла на женщину взгляд, глаза приспешницы были влажными. Этому нельзя было не подивиться. — Темный Лорд будет благодарен мне, за попытку пресечь твое не увенчавшееся успехом бегство, равно как и за то, что я преподала тебе пару назидательных уроков, — рявкнула Пожирательница, и первый тяжелый удар хлыста пришелся Лили по плечу. Раздался пронзительный девичий крик. Шершавая многохвостая плеть падала и вновь взмывала; удары следовали в порядочном промежутке – один подле другого. Кнут хлестал с оттягом, оставляя кровавые полосы на теле, спине, руках и даже лице воолшебницы. Невольница закричала раненой птицей. Все новые символы угнетения, клеймившие снова и снова безупречную девичью кожу, следовали серией резких хлещущих ударов. Хлыстом трудно убить, но легко искалечить. Этим и руководствовалась помешаная приспешница тьмы. Пот, как роса, проступали на лице Лили, и капли, соленые и едкие, медленно скатывались по вискам, оставляя на коже тонкие блестящие дорожки. «Смерть сейчас стала бы спасением», — эта идея была более всего согласна с состоянием души волшебницы. Лестрейндж без устали продолжает намахиваться, и новые удары ложатся на спину несчастной. Удар – реакция – удар – крик. Без права на передышку.