Часть 22

Закатное солнце медленно клонилось к горизонту; кучевые облака, окрасившись в багряные тона, возносились в вышину и, вопреки всякой неспешности, не плыли, а стремительно мчались. От окон тянуло промозглым холодом. Для Лили выделили комнату – ту самую, где в минувшем она обрела краткий миг рождественского счастья посреди мрачных стен этого проклятого поместья. По мимо прочего к ней были приставлены несколько смышленых домовиков.  Отнюдь за внешней пышностью не скрывалось благородное побуждение; лишь трезвый расчет. Темный Лорд, по всей видимости, уже понял, что с Лили приходит нечто необъяснимое и что, не ровен час, она может окончательно отправиться к Мерлину, а столь преждевременный исход никак не укладывался в его намерения. Всю эту ночь волшебница металась в тяжком припадке, сотрясаемая ледяной дрожью. Лицо ее, бледное и напряженное, с крепко зажмуренными веками, выдавало крайнюю степень изнеможения – она едва держалась на грани жизни. В этот же час незамедлительно послали за лекарями; даже домовики, прилагая усердие, пытались по силам помогать врачевателям, чем могли.  По мере того как утро вступало в свои права, волшебнице становилось легче; лихорадка постепенно отступала, и в конце концов Лили погрузилась в глубокий, но далеко не безмятежный сон. Кошмар то исчезал, то вновь настигал ее; в нем ничто не менялось – лишь страх, возрастая с каждым разом, мучительно повторялся. В памяти ее глубоко запечатлелись события минувшего дня, предшествовавшие этому кошмару: смерть Крауча, ранение Невилла и грязные руки Петтигрю. Очередной хлопок суетливого домовика раздался прямо над ухом Лили. От этого звука она проснулась в холодном поту, уже в полной осознанности и, даже догадываясь, где сейчас находится и что примерно происходит.  Волшебница не спешила открывать глаза, стараясь ничем не обнаружить своего пробуждения – меньше всего ей хотелось столкнуться с тем, что неизбежно последует за возвращением в явь. Но и лежать с закрытыми глазами, из раза в раз воскрешая в памяти мрачные образы, от которых хотелось навсегда отрешиться, оказалось нестерпимо мучительно, и глаза Лили с усилием открылись. Былые чувства потери, страха, разочарования, безысходности и омерзения с новой болью защемили и без того раненное сердце.  —  Очнулась, очнулась... В тишине раздался приглушенный шепот одного из домовиков. С поразительной прозорливостью он первым пустился к Лили, с неприкрытым любопытством всматриваясь в черты изнуренной болезнью пленной госпожи. Юность этого эльфа выдавала отсутствие опыта, а о суровом гневе темных господ он, по всей видимости, еще не имел ни малейшего представления. — Цыц, Морвик! — пригрозила юнцу эльфийка, которая была уже явно в преклонном возрасте. Затем она обратилась к другому домовику: — Да, Гримтор, гляди, глаза открыла! — ее громкий и радостный голос звонко раздался по комнате. — Не кричи, как оглашенная, — ответил главный домовик с которым Лили была уже косвенно знакома, — оглохнуть можно! Выйдите все, я останусь с госпожой-пленницей. Домовые эльфы поджали губы и раздули ноздри, недовольно вздохнули, но послушно ретировались.  В бледном свете предрассветного утра облик Лили внушал подлинный ужас. И хотя этот домовик повидал на своем веку немало, все же ужаснулся состоянию и внешнему виду еще совсем юной девушки. — Госпоже-пленнице что-то будет угодно?  — Воды, — прошептала Лили пересохшими губами.  Домовой эльф метнулся к столу, где стоял графин, наполнил кружку и, поддерживая голову Лили, помог ей сделать несколько глотков. — Спасибо, Гримтор. Домовик оторопел, удивленно посмотрел на госпожу и застыл, словно волшебница не выразила ему признательность, а плеснула в лицо этой самой водой. — Не благодарите Гримтора за исполнение его собственных обязанностей. Делать поныне всякую работу для такой доброй госпожи – для Гримтора праздник. Госпожа-пленница изволит еще чего-нибудь? — спросил домовик, а сам расплылся в такой улыбке, что сердце Лили на мгновение потеплело. — Еще стакан холодной воды, Гримтор, будь добр.  На его сморщенном лице отразились вдруг удивление и признательность за ту незамысловатую сердечность и простодушие – качества, которых столь остро недоставало аристократическим домам их мира. Под тяжким, извечным гнетом и неизбывным бременем, эти эльфы не смели и помышлять о благосклонности своих господ, не говоря уже о таких малых милостях, как простое слово благодарности, обращенное к тем, кто рожден служить.  Гримтор пуще прежнего встрепенулся, засуетился, спеша выполнить поручения доброй госпожи, попутно приводя Лили в более приемлемый вид. Теперь она стала походить на юную девицу, нежели на подобие мертвеца, каковым виделась минутами ранее. Отворилась дверь, и ворвавшийся поток воздуха сильнее раздул пламя свечей, которые еще не успели погасить после минувшей ночи. Дверь со стуком захлопнулась, и в дверном проеме показался тот, кого Лили совершенно не ожидала увидеть.  Домовик в страхе прижал уши и отступил на несколько шагов. Драко же робко подступал ближе. Волшебница, полуослепшая от слез, сначала не разглядела фигуры бывшего друга, но по его походке, безупречной выправке и светлым волосам почти сразу догадалась кто предстал перед ней. Эльф в спешке ретировался.  Утреннее зарево светило слишком ярко, казалось даже каким-то багряным. Малфой молчал. Видимо, не знал, что сказать или не хотел ничего говорить. В довершение неловкости он начал дергать драпри у окна, стараясь раздвинуть их как можно шире. Яркий кроваво-красный рассвет, заливший сегодня утром всю территорию поместья, начал просачиваться в комнату, оттого волшебница поморщилась и вскрикнула. — Нет! — застонала Лили, попытавшись сесть. — Не нужно света.  Драко обернулся. Подруга смотрела на него невидящим взглядом, в котором отмечалась неистовая горечь и боль, такая, что аристократ невольно поежился. Но ныне в ее облике проступило нечто надломленное, искаженное, покоробленное – то, чего Малфой никогда прежде не замечал и не мог бы заметить в неизменно жизнерадостной Лили. Он сел на край кровати рядом с больной. Волшебница снова вскочила и, вероятно, сделала себе очень больно: лицо ее исказилось гримасой страдания, и руки судорожно прижались к голове, а затем потерли нос – снова кровь. Лили стиснула зубы от досады: прямо вниз, минуя уголок рта, вплоть до подбородка тянулась струйка алой крови. Она дрожащими рукам стерла красную влагу с лица, которое в мгновение побледнело и снова обрело выражение испытанной прежде жестокой боли. Пришлось вернуться в постель, прерывая не увенчавшуюся успехом попытку присесть рядом с Драко. Лили вцепилась в простыню и отвернулась, боясь посмотреть на волшебника. Снова повернулась. На предплечье бывшего лучшего друга девушка отметила темную метку. Обреченно кивнула головой, рассматривая руку теперь уже мужчины, совсем не юноши, а после с прискорбием закусила губу и, казалось, разочаровалась в Малфое окончательно, но ничего не сказала, только сдернула с глаз две едкие слезинки и вновь уставилась в окно. — Я тебя разочаровал? Ты, наверняка, ненавидишь меня? — спросил он, лелея надежду, что это не так. — Черт возьми, мне так жаль. Жаль, что не смог помочь тебе. Жаль, что не был рядом, когда это было так необходимо!  Лили промолчала, ничего не ответила. В душе – неутолимая тоска. Не осталось даже малой крупицы той непоколебимой веры в лучшее, которая прежде придавала ей стимул жить. — Лили, ты должна пойти на поправку, — сказал Драко ласково. — Ты до смерти пугаешь меня и маму своей меланхолией, своим непонятным недугом. Ты должна быть такой же храброй, какой была всегда! Горячо сказал Драко, а затем замолчал, провел рукой по лицу, потер глаза, будто пытался стереть образы, которые не давали покоя. С минуту Лили так смотрела на него, словно видела впервые, потом расхохоталась – неудержимо, почти истерически. — Ты что, спятил говорить мне подобное? Храброй? Какой была всегда? Да ты... —прошипела Лили, угрожающе привстав. — Молчи, трус. Позор тебе, Малфой! Позор... С шумом вздохнув, Драко в возбуждении вскочил с края кровати и, заложив руки за спину, широкими шагами стал мерить комнату; затем принялся метаться и держатся за голову, обхватив ее обеими руками.  — Что мне было делать? Ты не знаешь что такое семья! Тебе не понять, какого это – жить в страхе за родных, когда в любую минуту их может не стать. У тебя никогда не было родителей, чтобы понять мою боль! Понять мой выбор... Лили умолкла, мгновенно сжалась и притихла, отвернув лицо. В известной мере он говорил правду. И эта горькая истина слетала с его уст не впервые: девушка вспомнила, как прежде он не раз позволял себе подобные высказывания, – правда, адресованные брату, – из‑за чего между ней и Драко нередко возникали серьезные ссоры на этот счет. — Ты выбрал семью. Да, и это вполне естественно, даже благостно, даже праведно, — произнесла она, придавая голосу твердость. — Ты прав, я не могу тебя осуждать. Но и простить не могу.  Честно призналась Лили, тотчас смолкнув. — Но я не могу без тебя, — добавил Драко, но уже робко и неуверенно. — Сколько бы я не пытался... — Драко, а сколько лет мы шли рука об руку, дружили и любили? Но ты отказался от меня, в угоду тьме, которая поглотила тебя, пусть ты и поныне прикрываешься тирадами о спасении семьи. Нет, безусловно, они имеют место быть, и, вероятно, это я слишком глупа чтобы понять, ведь у меня в действительности никогда не было семьи... С каждым ее словом, с каждым жгучим призывом быть услышанной, Драко лишь сильнее и неудержимее ненавидел себя, со смертельной тоской понимая, что былого не вернуть. Последовала молчаливая пауза и стихло все, и тяжелая тьма, неведомая, но ощутимая, словно придавила их обоих тяжким бременем реальности. — Я так люблю тебя.... Все же снова прошептал Малфой, вопреки своей гордости, вопреки надменности, которая прежде сопровождала его неотступно. Драко, как заклинание, как мольбу о пощаде, шептал эти слова снова и снова; но как же глупы и бессмысленны были они перед предстоящими, еще смутными, но уже знакомыми и страшными образами будущего. — Лили пожалуйста — тихо, уже сдаваясь, шептал мужчина. У волшебницы перехватило дыхание. Она закусила щеки изнутри, чтобы не простить его, чтобы не спуститься еще ниже, чем уже находилась.  Все те школьные годы, когда Лили и Драко были рядом, волшебнице и в голову не приходило рассматривать его так, как она делала это сейчас – с непонятной ей самой жадностью, с непринятием настоящего, с отрицанием того, что между ними уже никогда ничего не может быть, что не вернуть те школьные годы, когда оба они были счастливы. Его свадьба, грядущая столь неотвратимо, станет последним ударом по тому, что, казалось, еще можно было уберечь. После этого существовать вместе этим двум волшебникам можно будет лишь в воспоминаниях. — Прости меня, Лили! Если когда-нибудь сможешь, прости, — шептал мужчина бледными и пересохшими губами. Послышался Голос Малфоя-старшего: горловой и пока еще снисходительный басок, призывающий Драко незамедлительно явиться. Сын Люциуса встрепенулся, бросил на Лили последний, исполненный печали взгляд и столь же поспешно удалился вслед за голосом. «Позор всем Малфоям», — в ярости думала Лили, а в глубине души очень даже хорошо понимала их всех.  И когда она снова легла, орнаментированный потолок, скудно озаренный солнечным светом, пробивающимся сквозь маленькую щель штор, точно поплыл перед ее взором. Лили с ненавистью оглядела свою комнату, повернувшись к окну. Волшебница слышала звуки отдаляющихся шагов Драко; то, как он остановился и, с минуту подумав, двинулся дальше.  «Если бы это окно не имело решеток, я сейчас же вышла бы в него...» — горькая, скорее, даже страшная мысль посетила ее в эту минуту.  Девушка отвернулась от окна; от быстрого движения та же острая и резкая боль захватила ей дыхание. Она с трудом поднялась, подошла к умывальнику и принялась лить ледяную воду на руки и лицо, не чувствуя ни холода, ни воды. Ее тело содрогалось в неумолимой дрожи, а неприятный озноб, источник которого оставался для Лили загадкой, пронизывал до самого нутра. Без лишних церемоний дверь отворилась, и внутрь вошел Темный Лорд – немного медлительно, немного неспешно, но в то же время с властностью господина, который сознает свое право войти куда и когда угодно, однако вместе с тем желает быть джентльменом и якобы чтит неприкосновенность чужого пристанища.   Он застал Лили врасплох: она стояла у умывальника в полусогнутом положении. Однако тут же, придав себе как это было возможно здоровый и протестующий вид, выпрямилась, готовая в любую минуту возразить наглецу. Повелитель больше не пугал ее; в ней не осталось прежней смущенности и робости. Теперь в этой волшебнице брали верх ненависть и жажда расправиться со своим карателем голыми руками. Темный Лорд был опасен, неприятен и огромен – в росте своем, в странных очертаниях, и, когда этот мужчина двинулся к Лили, на душе стало жутко. Сердце ее замерло, а кровь точно больше не переливалась в венах. Как это бывает у приговоренного к смерти, когда уже завязаны глаза, и в торжественном безмолвии приоткрывается наполовину великая тайна смерти. И, как зловещая дробь, глухо и далеко прозвучал голос карателя: — Как твое самочувствие? Лили проигнорировала его и вернулась к единственной причине, по которой могла вести с темным магом разговор. — Что со мной?  — Воды? — спросил он сердито, и неосторожно дрогнув рукой, перелил из графина в стакан лишнее количество капель.  На это Лили неопределенно кивнула и, после того как осушила фужер с живительной влагой, пробормотала нечто отдаленно похожее на «спасибо», протянув стакан обратно. — У тебя драконья лихорадка, — ответил повелитель безразлично, но вежливо, как и подобает аристократу.   Хотя в нынешнем обличье он едва ли мог сойти за представителя благородного сословия. Лили невольно воскресила в памяти рассказы Гарри о том прошествии на втором курсе школы; тогда брату довелось воочию увидеть молодого Волан-де-Морта. Пусть это и было лишь воспоминанием, однако в нем Темный Лорд предстал перед Гарри в своем еще не истерзанном обличии. Как он выглядел в юности Лили могла бы только догадываться. — Драконья лихорадка? — оробело переспросила волшебница. Ей был знаком иной недуг – Драконья оспа, о которой она знала из рассказов Драко: его дедушка перенес подобную хворь и впоследствии скончался. Однако то, о чем вещал темный господин, являлось другим, неведомым ей заболеванием, существенно отличавшимся от известного. — Смертельная болезнь, наряду с Драконьей оспой. Важно выявить недуг на самой ранней стадии, однако, судя по всему, твой случай – не из таковых. Особенно если учесть, что исступления преследуют тебя уже долгое время, а твой недальновидный братец не удосужился обратить на это должного внимания, — рассмеялся Темный Лорд. — И все же последнее, чего я желал бы, – это твоей скорой кончины. Потому не тревожься: я прилагаю усилия, чтобы ты еще некоторое время помучилась в этом мире. — Убирайся к дьяволу! — крикнула Лили, задыхаясь.  Тотчас же побледнела и стала сползать по стене вниз. Темный Лорд не заставил себя ждать; подхватил волшебницу и встряхнул, попутно похлопав по щекам и приводя в чувства. — Неслыханная дерзость, — рассмеялся снова он. — Я и есть дьявол... Но где же благодарность за то, что ты ночуешь в просторной комнате, а не в подземелье на каменном полу? — Но ведь не иначе как ради Вашей собственной корысти, верно? Их взгляды скрестились, и в глазах обоих пылала неприкрытая ненависть – столь жгучая и глубокая, что казалось, будто они не случайно встретились, а всю жизнь были врагами, неустанно искали друг друга и, наконец, обретя, едва смеют поверить своему зловещему счастью. Хотя, вероятно, так и было. — Дерзкая, наглая девчонка... Но все же, это так. — Крауч мертв?  — К моему глубокому сожалению, — скривился Темный Лорд, отвечая на ее глупый вопрос и не удержался от очередного надменного взгляда на Лили.   Волшебница подступила ближе к своему карателю и, приблизившись чрезмерно близко, стала голосить наперебой, как человек, которому уже ничего не страшно и не снисходящий до того, чтобы заискивать и трепетать перед великой и властной фигурой повелителя тьмы.  — Петтигрю наказан. Он мертв, — заверил темный господин. — Докажите! Докажите... — настойчиво вторила Лили. Эта жажда узреть гибель недруга пришлась Реддлу по вкусу, вне всякого сомнения. Темный Лорд оправил мантию и, достав палочку, коснулся сначала своего виска, а затем и виска Лили, демонстрируя недавнее пришествие...    

***

  Питер Петтигрю бледный, худой, с вытаращенными глазами, весь сутулился, постоянно пятился и трясся. Глухо мычал, стараясь вымолить пощаду, но тщетно. Темный Лорд оставался непреклонен. Вероятно, Петтигрю подспудно понимал, что близок его скорый конец, и все же всеми силами старался отсрочить неизбежное.  — Он предатель! Гнусный предатель! — уверял мерзавец, меж тем неуклонно отступая, объятый страхом, сознавая неизбежность и все же лелея слабую надежду на снисхождение. — Как бы то ни было, лишать меня столь незаменимого помощника – верх глупости. Да, Крауч допустил промах, но он представлял несомненную ценность. А ты, увы, не демонстрируешь и тени полезной для меня предприимчивости. Петтигрю все отступал и отступал, пока не прижался спиной к холодному столбу, и, обернувшись, увидел разгневанную не менее своего властелина Пожирательницу – Беллатрису. За ней высились колонны, раскинувшие каменное объятие перекладин, подпирающих свод, а концы их уходили в темноту. Петтигрю зажмурился до крайности и тогда почувствовал, как, задев один из столбов взлетает вверх. — Гнусный мерзавец, покусившийся на то, что по праву принадлежит мне! — Даже и думать не смел, — запищал наглец, но луч зеленого проклятия уже поразил его насквозь. Зловещее негодование и некое удовлетворение прошлось по лицу Беллатрисы Лестрейндж; взгляд ее становился упорен, тверд и почти ненавистен, ни на одну минуту не отрываясь от поверженного. Отвращение видимо само по себе изобразилось на ее лице, точно она боялась здесь замараться. Белла машинально оправляла свою одежду и, наконец, твердо и прямо вперила взгляд в глаза темного повелителя с сожалением и мольбой. Однако тотчас же ясно прочла все, что сверкало в озлобившемся взгляде ее обожаемого властелина. Приспешница дрогнула и, предугадывая нападки повелителя, возразила: —  Девочка хотела сбежать... — выговорила она наконец, но очень тихо и даже остановившись раза два на этой коротенькой фразе. Потупив глаза, как провинившаяся школьница, Лестрейндж стояла, сжавшись, перед Темным Лордом. — Разумеется, Беллатриса, разумеется... Прошипел он и тут же метнул в негодяйку столп красный проклятий, заставляя женщину корчиться в агонии боли, такой, будто тысяча раскаленных добела ножей впивается в кожу. Белла хотела было встать и тотчас опять поникла вся, побледнела, сжалась, и только тогда подняла трепещущий, почти молящий взгляд на своего повелителя, когда Темный Лорд остановился рядом с ней. — Еще один проступок Беллатриса. Так и знай! — пригрозил он и, недовольно бормоча что‑то о том, как с каждым днем убывает число верных приспешников, направился прочь.  Однако Лестрейндж, не ропща, готова была благодарить господина даже за подобные «ласки». До заточения в Азкабане она, рожденная истинной аристократкой с чистейшей кровью, являла собой типичную представительницу благородного сословия: надменную, жестокую, в чем‑то даже привлекательную. Однако повелителю она никогда по‑настоящему не нравилась, и все же в ней присутствовала некая интригующая безуминка. Теперь же с каждым днем в ней нарастали, бурлили и вырывались наружу качества, невыносимые для господина: наглость и дерзость – не та невинно-наивная дерзость, что у Лили, – а одержимость, безумие и неукротимое желание обладать тем, кто не может принадлежать никому. Лестрейндж перестала неукоснительно следовать приказам господина, и оттого стремительно утрачивала свою ценность. При этом Темный Лорд никогда не видел в ней по-настоящему желанной женщины – даже в те годы, когда Белла была юна и миловидна. Все это внушало ему мысль, страшную даже для него, владыки мрака: избавиться от дерзкой приспешницы, если ее дерзания превзойдут всякую меру.  Что до Петтигрю, то с ним Темный Лорд расправился без малейших угрызений совести. Этот негодяй давно испытывал терпение властелина, и однажды повелитель дал себе твердое обещание: более не сносить проступков этого ничтожного нахала, едва ли представляющего какую‑либо ценность. Да, в определенных делах этот жалкий приспешник был полезен, но принес куда больше хлопот, а от слабого звена надлежит избавляться незамедлительно. Крауч – вот кого господину поистине будет недоставать. Будучи не просто верным, но и исключительно смышленым, хитрым, прозорливым и сноровистым приспешником, он представлял собой потерю, поистине достойную сожаления. Да, Бартемий оступился, поддавшись чувствам, чуждым властелину, однако даже тогда не бежал с позором вслед за любовью, а готов был с достоинством принять роковой исход. Если бы замыслы темного приспешника увенчались успехом, наказания Крауч, без сомнения, не избежал бы, и все же избавление от него никогда не входило в планы господина. Вероятно, эта ошибка была единственной, пусть и весомой; во всяком случае иных проступков темный повелитель припомнить не мог. Горько, что столь ценный слуга заплатил столь высокую цену за мимолетные чувства.    

***

 

Лили вынырнула из воспоминаний темного господина. Глаза ее стали тяжелеть, и появившаяся пелена медленно обволакивала израненное сознание. Закрыв глаза, волшебница стала медленно оседать. Выругавшись про себя, повелитель подхватил пленницу на руки, уложил на диван, и принялся искать подходящее зелье, изготовленное самостоятельно. Раньше всеми настоями занимался Крауч. Теперь его не стало, приходилось выкручиваться самому. Но Темный Лорд всегда отличался умением варить самые лучшие зелья; этого у него было не отнять. Не зря же ему посчастливилось в свое время занять место за столом Слизнорта. Арсенал его личных снадобий был изряден и богат не только страшными отварами, вызывающими неминуемую гибель, но и полезными, качественными, способными очень быстро поставить на ноги даже тяжело больного. Лили была как раз из таких.  Реддл отыскал среди множества разноцветных склянок нужную и, напоив волшебницу снадобьем, невольно возгордился собою. Несомненно, если бы эта девушка не оказалась в его плену, Мерлин ведает, сколь ей было бы отмерено с таким нерадивым братом, вовсе не пекущимся о состоянии единственной сестры. — Вот так, девочка, — удовлетворенно сказал Темный Лорд, когда остатки зелья были использованы по назначению и Лили снова погрузилась в забытье. — Отдыхай, пока представилась возможность. Темный Лорд направился к себе. Тихая поступь босых ног по каменному полу была бесшумна, поэтому ему из раза в раз удавалось оставаться незамеченным всеми и появляться там, где его не ждали. Но сегодня повелителю хотелось лишь покоя, а потому он почти сразу повернул в отдаленное крыло поместья. К вечеру опустился густой туман; стремительно поднявшись вверх, он вскоре сменился неистовым ливнем. В окна Темного Лорда нередко бил сильный ветер, однако прежде он никогда не обращал на это внимания, вплоть до своего преображения, последовавшего за уничтожением почти всех его крестражей. Поначалу новые ощущения доставляли темному господину удовольствие: столь долгожданные, столь мучительно желанные, они даже забавляли его. Однако ныне они начали изрядно раздражать. Ноги его начинали мерзнуть от ночных прогулок босиком; ветер пробуждал легкую дрожь, а в солнечные часы становилось вовсе нестерпимо. Властелин терпеть не мог огненное светило, палящее в зените. Однако более всего ему недоставало вкусовых ощущений. Прочие чувства уже пробудились, но вкус все же оставался приглушенным. Лишь в тот день, когда Лили налила ему чай, он испытал подлинное восхищение: в тот краткий миг он ощутил все – от горькой терпкости густой черной заварки до тонких цветочных нот напитка. В остальное время насладиться вкусами и ароматами удавалось лишь ненадолго – в час восхода полной луны. И сегодня случился один из таких дней. Из-за туч показался серебряный диск луны, который робко и неохотно проявлялся, выглядывал, но лишь наполовину и все же не выходил в полной мере. Темный Лорд с наслаждением раскинулся в кресле и стал дожидаться полного появления ночного светила. — Гримтор к Вашим услугам, мой господин, — звон посуды привлек внимание Реддла, и он повернул голову.  Поднос в худеньких руках домовика дрожал, как и сам эльф. Гримтор уставился на хозяина скошенным взглядом, а потом плотно зажмурился. — Подлей хереса, — велел Темный Лорд, а после скривился и оттолкнул бедолагу, отмечая как эльф заливает вино почти в объем бокала. — Хватит лить, мы не в трактире! — Простите, хозяин... Домовик отступил на несколько шагов назад, а после, убедившись, что поручений больше не последует, в спешке удалился прочь. Теперь повелитель уже предвкушал наслаждение этим дивным напитком, грезя, как легкое опьянение позволит ему расслабиться, подобно обыкновенному магу.  Шел дождь, гудел и свистел ветер. Под пальцами ног господина расстилался мягкий, теплый ковер; он то сжимал его ворсинки, то вновь размыкал их ногами. Перед креслом, в противоположной части комнаты у окна, стояло зеркало, повернутое обратной стороной. Повелитель тьмы повелел убрать зеркала почти во всем поместье – в гостиных, столовых и даже на кухнях. Он полагал, что любоваться собственным отражением угодно лишь тщеславным и эгоистичным людям, которых хлебом не корми – дай лишний раз насладиться собой. Все же в покоях господ дозволялось оставить себе по зеркалу, да и сам Реддл сохранил одно для себя, но и его держал его развернутым деревянной стороной. Лишь в полнолуние он поворачивал его отражающей поверхностью вперед, как поступил и ныне.  Вернулся в кресло и стал рассматривать себя. Свое ненавистное отражение. Повелитель почти забыл как выглядит. Через несколько мгновений, когда луна явится во всем своем величии и озарит его окно серебристым светом, он вновь обретет облик того юноши, с которого началось его становление темным магом. При этом внешность возвращалась к нему неоднозначная: уже мужчина, но не лишенный черт юношеской привлекательности. Он полагал, что вернувшийся к нему облик, вероятно, примерно того же возраста, что и Лили. О его преображениях никому пока не было известно. К тому же, это явление проходило в столь короткий миг, что он и сам не успевал насладиться уже давно утраченными приятными чертами своего лица и тела. Сладкие размышления прервал резкий и настойчивый стук в дверь. Все внутри мужчины сжалось от злости. Беллатриса без церемоний прошла в комнату, в одной лишь белоснежной сорочке, которая отнюдь не шла ей. Бросив краткий взор на луну, а после – на непрошеную гостью, Реддл испустил шумный вздох. Только Лестрейндж сейчас не хватало. — Ты по делу? — спросил он, словно не замечая полуобнаженного облика приспешницы, и с показательным равнодушием отвел взгляд. Белла поджала нижнюю губу, но все же прошла ближе к повелителю. — Это как посмотреть... — прошептала она, и взгляд ее затуманился.  Украдкой, скорее даже искоса наблюдая за ним, а сама подступала. Все ее тело судорожно волновалось. Лестрейндж была готова пуститься даже в глупое позерство, заигрывание, имеющее основанием заблуждение разума или сердца. Недаром же напялила эту убогую сорочку. Белла делала попытки заигрывать, и каждый раз получалось так неуклюже, что становилось почти неловко даже темному властелину. — Мерлин... — прошептал Реддл, сжав переносицу. Отмечая чувства своего господина, эта женщина все же продолжала тщетные, неискусные старания снискать внимание, которые отвращали, как всякая грубая имитация изящного. Флирт есть проявление ума и деликатности, но не в случае с Беллой. — Желаете, чтобы я покинула Вас, мой повелитель? — поспешно прибавила она, едва сдерживая слезы и неуклюже натягивая сорочку, спущенную на плечах. Беллатрисе хотелось прямо здесь и сейчас горько, очень горько расплакаться; Реддл прекрасно видел это рвение в ее поведении. Прошло несколько мгновений, а она все стояла и, похоже, уходить не собиралась. Притихла, подняла голову, хотела было припасть к его ногам, умоляя позволить хотя бы остаться подле великой фигуры своего властителя.  Ну до чего навязчива. Том вспомнил, что в школьные годы у него была похожая безумная поклонница – когтевранка Миртл Уоррен, на которую он позже направил василиска в женском туалете на втором этаже. Девчонка оказалась полезной, хотя и до невозможного глупой, а еще невыносимо назойливой. Как то раз недальновидная особа даже осмелилась опоить Реддла Амортенцией, наивно полагая, что на волшебника, зачатого под воздействием подобного эликсира, может подействовать это простецкое в изготовлении зелье. Разумеется, она ведь не знала всех тонкостей происхождения будущего темного властелина, однако это было просто смешно. За то и поплатилась глупышка, подвернувшись очень вовремя. Как же Реддл был раз избавиться от такой назойливой поклонницы. Вот и сейчас Том размышлял, что с помощью Беллы мог бы сделать не менее достойный крестраж, жаль, что темный маг больше не может их созидать. — Иди Белла, порадуй Рудольфуса. Мне некогда... Вздыхая и сдерживая слезы, Лестрейндж все же поплелась на выход; Реддл наконец смог вздохнуть полной грудью. Затем ему пришла в голову иная мысль – неведомая и загадочная даже для него самого: отчего подобные вопросы способны его волновать? – но он все же продолжил обдумывать. Белла была ослеплена преданностью – редкой, почти уникальной. За всю свою долгую жизнь Темный Лорд встречал столь беззаветную верность, пожалуй, лишь однажды – и воплотилась она в Беллатрисе. А что до Лили? Смогла бы она, преодолев отвращение, страх и ненависть, уподобиться Лестрейндж? Этого повелитель не знал, но мысли вновь и вновь возвращались к этому вопросу. По всей видимости, Лили еще пребывает во всей своей невинности и чистоте, едва лишь подозревая, какие помыслы могут скрываться в уме того же Малфоя – ее мнимого лучшего друга и преданного товарища. Темный маг знал все: ему не стоило труда проникнуть в и без того шумные мысли юного волшебника. Он изучил их совместные воспоминания до мельчайших деталей, не упустив даже непристойных помыслов Малфоя-младшего, когда тот, распевая серенады о чистой и незыблемой дружбе, украдкой заглядывал в ее декольте и искал лишнего повода прижаться к Лили. Реддл видел и их поцелуй – робкий, юношеский, неловкий, но исполненный трепета. И хотя это случилось лишь однажды, Темный Лорд сжал кулаки и сквозь зубы прошептал: — Мерзкий аристократишка. Самоуверенный и дерзкий дворянин, вскармливаемым гордостью, – последним пристанищем всех Малфоев, мнящих себя венцом сословия. Но что нужно, чтобы ощутить себя победителем; чтобы почувствовать, что ты выиграл эту жизнь? Ответ прост. Высокомерный, безрассудный хвастун – и красивая, умная девушка рядом с ним: вот, пожалуй, все, что требуется подобному ничтожеству, дабы вообразить себя исключительным. Не далеко он ушел от своего беспутного отца. И, вероятно, Лили не столь проницательна, раз отдала сердце этому недоумку, подарила свой первый поцелуй тому, кто ни разу не поспешил ей на помощь, а лишь безучастно наблюдал, как она чахнет в сыром подвале. А однажды Лили, быть может, отдала бы ему и себя целиком. Какая низость! Какая нелепость! В нем нет ничего, что могло бы привлечь взор разумной и прекрасной волшебницы. Быть может, это та самая связь, что недоступна пониманию темного властелина, – выросшая не из корысти и расчета, а из чего‑то иного. Но этого он не знал. Реддл стоял у окна – сидеть он не мог: мысли бушевали в нем, словно сизый туман, что угрюмо просачивался в комнату. Его душили злоба и ненависть. Но вот луна, сначала робко, а затем во всем своем великолепии, озарила темного властелина – от ног до макушки. Наконец! Он с упоением вгляделся в свое отражение. В этом облике все в нем излучало достоинство и благопристойность – от благообразного лица и аккуратно уложенных висков до подтянутого, рельефного тела. Не спеша опустившись в кресло, Том с улыбкой продолжал созерцать свое великолепное отражение. Мужчина поднял фужер, осушил его одним махом, а затем глубоко вздохнул, откидываясь на спинку стула и забросил в рот виноградину. Крупная и сочная, она пробудила все вкусовые рецепторы, заставив мужчину издать стон удовольствия. Кого он видел сейчас перед собой? Несомненно, привлекательного молодого человека: с благородной осанкой, тонкими чертами лица, впалыми щеками, темными глазами и черными волосами. Он выглядел безупречно – ухоженно и по‑настоящему неотразимо, без всяких преувеличений. Но вот Том засмотрелся снова на свое отражение. И вспомнил, увидел, отметил уже нечто иное. Он видел не только обаятельного мужчину, а еще и круглого сироту лет двадцати. Любить некого или нечем; впереди – грандиозные, страшные планы и становление в качестве будущего "властелина тьмы". Рядом с ним лишь непоколебимая вера в успех. Внутри нет места сердечности, как и нет места состраданию. Все, что являла собой его фигура, пусть даже в те далекие годы юности – вера в свою всепоглощающую силу и могущество.