Часть 23

В последнее время Лили все чаще погружалась в глубокое оцепенение, бывало и вечерами, и поутру тоже. Она словно отстранялась от мира, впадая в странную, забвенную меланхолию, будто душа ее медленно отступала, отказывалась от нее самой. Сегодня Лили наконец примирилась с неотвратимой мыслью, что что для нее отныне все кончено. В душе не осталось даже робкой надежды – ни на обретение покоя, ни на встречу с теми, кто был ей по‑настоящему дорог. Эта мысль лишь глубже вонзалась в сердце, множа страдания, но Лили упорно продолжала размышлять. Она вновь и вновь заверяла себя, что так будет лучше – принять неизбежное, склонить голову перед неумолимой судьбой, покориться ее коварной воле. В этом смирении ей виделся не столько путь к утешению, сколько последний, неизбежный долг перед самой собой: перестать бороться с тем, что давно уже решено за нее. Сейчас едва верилось, что некогда она знала счастье и оставалась весела даже в те дни, когда, казалось, не было поводов для прямодушной радости. Здоровье, красота, неизменная улыбка, озарявшая лицо, неугасимый оптимизм – все это безвозвратно кануло в прошлое. Лили подняла глаза к небу, но и там не нашла утешения. Испещренное звездами, оно словно жило своей тревожной жизнью: шевелилось, двигалось, содрогалось. Дрожали и звезды. Всюду чудилась тревога и росла в ней самой. Она преобразилась столь разительно, что, вероятно, почти не было возможности узнать прежнюю Лили. Вместо той очаровательной, кипящей чувственностью, бойкой девушки, исполненной юной жизнерадостности, – с румяным лицом, горящими глазами, – теперь была лишь хрупкая, изможденная волшебница, забывшая себя.  Жизнь для нее сделалась мучительной и лишенной всякого смысла; единственно желанным казалось умереть. Но беда заключалась в том, что кончина для Лили отчего то была непозволительной роскошью; она лишь манила и насмехалась, но не близилась вовсе.  Волшебница пробуждалась отныне с отяжелевшей головой и кашляла столь изнурительно, что Гримтор всякий раз вздрагивал от испуга. И все же болезнь отступала – этого нельзя было не признать. Лили явно шла на поправку и, вероятно, уже оправилась бы, если бы не гнетущая, тягостная атмосфера вокруг. Этим утром к ней неожиданно пожаловала Нарцисса. Пленница, давно не видевшая никого, кроме домовика, приставленного к ней, и совсем отвыкшая от общества, даже на мгновение оторопела. — Как ты, Лили? — спросила мисс Малфой с напускной обеспокоенностью. Вероятно, эта встревоженность и не была напускной, но Лили воспринимала ее именно так. — Мы все очень переживали за тебя. Тут Нарцисса определенно кривила душой, столь беспокойно справляясь о самочувствии главной затворницы этого поместья. Лили догадывалась, что визит матери Драко продиктован иными мотивами, но разоблачать женщину пока не собиралась. Напротив, она нарочито изобразила, что ей льстит подобная забота. — Спасибо, все хорошо, только голова чуть кружится, — честно ответила девушка. — Вижу, здоровье твое постепенно возвращается. Признаться, это не может не вызывать искренней радости, — женщина нервно теребила край платья и поджимала губы. — Определенно. — Девочка моя, я очень хочу поговорить с тобой серьезно: сегодня у Драко помолвка. Я знаю, что он приходил к тебе не так давно. Могу ли я попросить тебя, чтобы подобных встреч больше не происходило? Чуть позже состоится его свадьба с Асторией, на которой очень настаивал Темный Лорд. Я лишь хочу обезопасить Вас обоих от непоправимой ошибки, —  взмолилась женщина, голос ее стал глух, а к концу совсем затих. — Как Вы, вероятно, заметили, я нахожусь здесь не по собственной воле, и моя свобода, равно как и желания, подчинены чужим волеизъявлениям. Если Драко сам приходит ко мне, неужели я должна запираться в ванной? — Лили рассмеялась, и смех ее звучал до того странно, что в контексте только что сказанного казался почти истерическим. — Нет‑нет, просто я боюсь за своего ребенка. Ты не мать – ты не можешь меня понять… — начала было Нарцисса, но договорить ей не удалось: Лили вновь рассмеялась, на сей раз сквозь слезы, оборвав душераздирающее повествование женщины. — Я, разумеется, никого не понимаю. Я не мать, я не сын; у меня не было родителей, чтобы понять… Все это я уже имела честь слышать от Драко, а потому избавьте меня от повторений. Нарцисса некоторое время неподвижно смотрела на юную девушку, как бы не узнавая ее; затем положила обе руки на плечи волшебницы, заверив: — Лили, я всегда желала, чтобы у вас с Драко все сложилось. Хотела видеть тебя своей невесткой. Но в каких грезах теперь это возможно? Кому станет лучше, если Темный Лорд убьет его или тебя, раскрыв вашу беззаветную любовь? Любовь, которой больше нет места в этом мире – мире скорби и подчинения, где чувствам отказано в праве на существование. Во взгляде женщины читалась надежда: Лили сумела прочесть материнскую душу, отметила глубину ее страхов и – что важнее – приняла их и простила. — Я поняла Вас, миссис Малфой. — Благодарю за понимание. Женщина вздернула подбородок и нос; на лицо вернулась привычная надменность, вытеснив минутную искренность. Дальше она как бы с сожалением сказала, что ей пора уходить и не менее гордо удалилась, оставив Лили одну.  Волшебница невольно задалась вопросом: как, в сущности, выглядит жертва во имя семьи? Действительно ли семья – это сокровище, стоящее таких жертв? – и, увы, не нашла ответа. Что представляла из себя семья Драко? Семья Малфоев – белокурых, статных аристократов, отнюдь не мелких дворянских сошек, ныне еще более укрепивших свое положение в обществе. Люциус, способный в любое время сбросить старую шкуру и облачиться в новую, а при надобности, вновь надеть прежнюю. Словом, это подлинный делец нынешнего века: начинает с искательства, а завершает, как правило, предательством. Нарцисса же, благодаря терпению и выдержке – по сути, ценой собственного счастья – сохранила эти шаткие семейные узы. Однако избаловала и мужа, и сына. Будучи слабой и бесхарактерной, она плыла по течению, которым умело управляли другие. Что до Драко – это еще не сложившаяся личность: загнанный в угол волшебник, уже не юноша, но и не вполне мужчина, не знающий, как поступить и что будет правильнее. Лили не могла всерьез обижаться на него, да и на Нарциссу тоже. Волшебница не стала долго предаваться сокрушениям по этому поводу. Теперь ее мысли занимало иное обстоятельство – судьба Невилла, который по‑прежнему томился в подземелье, и о состоянии его Лили могла лишь строить догадки. Волшебница вздрогнула, очнувшись от тяжелых размышлений. За окном сгущались вечерние сумерки. Девушка поднялась, подступила к зеркалу, вгляделась в свое отражение, тихо вздохнула, легким движением откинула со лба прядь волос, провела ладонями по лицу и вновь глубоко вздохнула. Что теперь делать? Как долго продлиться весь этот ужас? Вдобавок она не имела сведений о состоянии Северуса. В тот день, когда пал Крауч, Снейп – незадолго до развернувшихся событий – был изобличен Петтигрю в попытке содействовать пленнице в бегстве. Его, разумеется, подвергли наказанию, однако профессор остался в живых, и это вселяло надежду. Все же подобное предательство не было для него первым, отчего и мера порицания оказалась строже. За дверями ее комнаты послышался повторяющийся шум: то и дело хлопали двери, раздавались торопливые шаги, поднималась суета. Естественно, такие неистовые приготовления к сегодняшнему торжеству не укрылись от слуха затворницы. Лили ловила каждый звук, стараясь по ним прочесть, что же творится в доме Малфоев. Она догадывалась о природе подобной подготовки, но сама мысль о этом празднестве заставила ее пропустить одинокую слезинку. Вдруг,  резко и  неожиданно,  с отчаянной звонкостью, в комнате раздался треск. Домовик появился так внезапно, что Лили не успела запротестовать. — Гримтор, выйди, пожалуйста, — сразу же взмолилась волшебница.  Ей очень хотелось остаться одной, особенно сегодня, когда у Драко во всю шла подготовка к помолвке.  — Гримтор не может уйти, никак не может, госпожа-пленница. У Гримтора приказ повелителя!  — И какой же?  — Подготовить госпожу к празднику! — заголосил эльф так радостно, искренне, с такой верой в то, что затворницу данное обстоятельство могло хоть как-то утешить. Волшебница вдруг вспомнила простодушие и доброту Добби. Глаза девушки невольно закрылись, и еще одна непрошенная слезинка скатилась по щеке. Она ничего не могла с собой поделать; стояла и продолжала сжимать веки в страдании. — Глупый Гримтор, он расстроил госпожу! — домовик принялся биться головой об изножье кровати. Лили выставила ладони перед собой, взывая эльфа к разуму. — Прошу тебя, прекрати! Ты не мог меня расстроить, это я сама по глупости расстроилась. Отметив, что упрямый Гримтор, так походивший на Добби и внешне и повадками, не собирается униматься, Лили опустилась на его уровень, расположившись на коленях. Нежно провела ладонью по шершавой макушке, так тепло и успокаивающе, что упрямый домовой эльф наконец стал внимать словам волшебницы. — Хватит, Гримтор, я в порядке, — голос Лили звучал так тепло и участливо, без всякой напускной фальшивости, что домовик в удивлении разинул рот. — До чего прелестная картина. Опустилась до того, чтобы ласкать домовиков? — вошедший так внезапно Темный Лорд едко рассмеялся.  Лили подскочила. Когда мужчина говорил, в уголках рта проступала холодная усмешка, лишенная тепла и сочувствия. Кожа повелителя отливала бледностью застывшего воска, а в облике его чудилось нечто поистине страшное, порожденное тьмой, противоречащей по природе своей самому свету. — Во мне просто сохранилась еще крупица человечности, но Вам, разумеется, не понять, — каждое слово волшебницы дышало такой ненавистью, что трудно было себе представить, каким образом в столь измученном теле могло оставаться столько жизненного огня.  Темный Лорд снова злодейски рассмеялся, а затем сделал несколько уверенных шагов навстречу. Не в силах справиться с охватившим ее волнением, Лили стремительно подалась назад и с налету упала в кресло, когда оно преградило ей путь отступления. Волшебница выставила ладони щитом и зажмурилась, едва темный повелитель приблизился к ней на опасное расстояние. — Зачем Вам мое присутствие на этой помолвке? Темный Лорд слегка наклонился; его лицо оказалось ближе к ее. — Воспринимай это как высшее проявление моей благосклонности. Во всех чертах его лица и сжатых губах нельзя было не отметить глубокое выражение раздражения. — Мне нужно увидеть Невилла и Северуса, — превозмогая всякий страх, на одном дыхании выпалила Лили. — Что-то еще? Какие еще требования следует учесть помимо уже обозначенных? — Прошу Вас... Взмолилась Лили и посмотрела в глаза темного властелина. Таких зеленых он, пожалуй, еще никогда не видел. — Я подумаю над этим. Собирайся, у тебя мало времени. И не вздумай выкинуть глупость, — сказал Темный Лорд в довершение, но все еще не спешил уходить. — Для начала, — продолжил маг, — мне бы хотелось, чтобы ты собрала волосы иначе. Темный повелитель протянул руку и вынул из волос Лили гребень. Затем опустился в кресло – араписто, с двусмысленной усмешкой во взгляде – и принялся изучающе наблюдать за волшебницей. Она подняла голову и вопросительно взглянула на него. — Я понаблюдаю за твоими приготовлениями к празднику, — пояснил мужчина и сел лицом к пленнице. — Ты должна выглядеть сегодня ослепительно, затмить свою конкурентку. Ведь ты же этого желаешь в глубине души, а, Лили? Признайся. В этом нет ничего предосудительного.  Волшебница закусила губу, чтобы не расплакаться или удержать себя от истерики. Это в действительности было так и, казалось, Темный Лорд читал мысли Лили, как читают досье на подозреваемого. — Можешь не отвечать. Но, боюсь, твои глаза говорят за тебя. Лили только крепче зажмурила веки, борясь с подступающими слезами. — Я не хочу, чтобы Вы смотрели на меня, когда я переодеваюсь, — еле слышно ответила девушка, уже совсем осипшим голосом. — Мои интересы, увы, не включают в себя учет твоих желаний. Вероятно, ты еще не вполне осознаешь свое положение. То, что я позволил тебе избежать встречи с Мерлином в сыром подземелье, – акт величайшей снисходительности. И, не смотря на то, что я так и не услышал должной благодарности, склонен простить это упущение. Впрочем, право голоса тебе по‑прежнему не принадлежит, не питай пустых иллюзий, дорогая, — прошипел он, и пальцы рук его сжались в кулаки с характерным хрустом. Темный Лорд метнул взгляд в сторону домовика. Гримтору не требовались поручения: одного взгляда господина было достаточно, чтобы без слов понять все его желания. Домовик тут же пополнил фужер хозяина. При первом глотке огневиски должно буквально обжигать горло; ощущение не просто теплое, а именно жгучее, интенсивное. За глотком обязательно следует не простое приятное согревание, а резкий, почти болезненный прилив жара. Но его не было. Неожиданно,  с  неслыханной, отчаянной звонкостью сорвался и прокатился по комнате шум разбитого стекла. Темный Лорд отряхнул руку от остатков напитка, рыкнул, точно зверь, и поморщился в недовольстве.  — Ты наполни мне фужер, девчонка! Лили знала, что этот мужчина явно не в себе, и подобные действия - весомое тому подтверждение. Возражать она не стала; пришлось покорно пополнить новый бокал. Руки ее тряслись, когда она ощущала пристальное наблюдение темного господина, оттого нервничала еще больше. Половина оказалась разлита, но это обстоятельство никак не повлияло на настроение Темного Лорда. Он с наслаждением сделал несколько жадных глотков, польщенно вздохнув. — Еще налей, — велел маг; Лили повиновалась и на этот раз. Мужчина сделал несколько глотков, откинулся, переводя дыхание, затем снова сделал пару глотков.  — Давай, собирайся, не медли, — последовала очередная команда. Темный Лорд сидел расслабленно, откинувшись на спинку кресла, и прислушивался к ощущениям. Жжение в горле и теплое, чуть пульсирующее ощущение в груди. Поистине восхитительный напиток. Повелитель задумчиво смотрел куда‑то вдаль – в одну точку сквозь шторы и за окно, – но точно не на Лили. Волшебница робела и смущалась, думая, что за ней наблюдают; и в этой робости переоблачаться было крайне затруднительно. Она злилась, стыдилась, но исполняла. Какой бы смелой ни делали ее обстоятельства, она все же оставалась беззащитной девушкой, оказавшейся во власти безумца. Гримтор помог Лили сбросить старый наряд. Теперь волшебница предстала в одной сорочке и ее бледная, почти белая кожа, обольстительно проглядывающаяся сквозь ткань, почти не скрывала очертаний тела.  Темный Лорд перевел взгляд с угрюмого пейзажа за окном на линии ее фигуры, четко обрисованные тонким пеньюаром. И тотчас же все его тело напряглось. Он снова отвел взгляд. Вдруг странный, чуждый этому поместью шум, раздался прямо у окон. Послышался звук подъехавшей кареты, а следом женские шаги, вернее громкое цоканье каблучков по вымощенной камнем тропинке к дому Малфоев. Лили догадывалась, откуда этот шум. Отстранившись от Гримтора, она робко взглянула в окно и убедилась: повозка подъехала к поместью и остановилась у парадных ворот. Из нее поспешно выскочила молодая девушка. На ней было очаровательное платье, совсем не по сезону, – видимо, оттого невеста и закоченела. Через несколько мгновений хлопнула главная дверь. Вскоре во всем поместье закипела суета: слышались шаги и хлопки домовиков. — Гринграссы прибыли раньше, чем ожидали. Впрочем, не думаю, что это проблема. Малфои всегда демонстрируют безупречное гостеприимство – этого у них не отнять, — злорадно усмехнулся темный маг, заметив, что Лили не отрывает взгляда от окна. Гримтор помог волшебнице облачиться в новое платье. Оно было недурным, однако уступало тому, что Драко подарил подруге на Святочный Бал. В памяти невольно всплыл тот чудесный миг, и волшебница призадумалась: отчего все хорошее так скоротечно, а тягостное тянется бесконечно, не желая отступать? Платье хорошо сидело на ней и сшито было изящно. Во всю длину расшито вертикальными сверкающими полосами, которые на талии перехватывал искрящийся камнями пояс. Серебряные украшения, тугая шнуровка и блестящие застежки. На голове Лили заколка в виде ласточки – горькая насмешка: созерцать символ вольной птицы, оставаясь запертой в клетке. В глазах девушки – готовность принять происходящее, и все же лицо ее – бледнее мела. — Ты только взгляни на себя, — Темный Лорд поднялся, подступил ближе и, разворачивая пленницу лицом к зеркалу, недобро оскалился. — Роскошная. Лили уныло отвернулась от своего тусклого образа. В отражении она отмечала блеклый, унылый облик; однако так казалось лишь ей. На деле же, волшебница выглядела ослепительно. Длинная шея открывалась взгляду посредствам собранной прически, платье льнуло к телу, а несколько непокорных кудрявых прядей спускались до ключиц. Темный повелитель медленно провел ладонью от ее ключиц вверх – к шее, затем к подбородку. Когда Лили попыталась отвести взгляд от зеркала, Реддл сжал пальцы на ее подбородке, принуждая снова уставиться в отражение. В зеркале теперь они видели две противоположности: цветущую юность, чистую и нетронутую, и мрачный облик темного господина, воплощавшего все тягостное и зловещее. — Как следует, внимательно, посмотри на себя. Повелитель с минуту ждал, а затем сжал плечо Лили крепче прежнего и повернул к себе. Провел по ее щеке тыльной стороной ладони, легко, словно перышком; волшебница отпрянула от него, шокированная этой неожиданной лаской. — Твоя невинность и красота – как укор моей всепоглощающей тьме. Он снова разошелся хохотом. Лили не совсем поняла сказанное, но промолчала. Тогда Темный Лорд наклонился, и волшебница, которой уже осточертели его ядовитый тон и тесные касания, закашляла ему в лицо. Якобы нечаянно. Реддл мгновенно сморщился и отступил. — Заканчивай приготовления. Тебя пригласят, — холодно распорядился господин и ушел, ощущая, что еще немного, и его просто затопит неумолимое раздражение.  Он ушел, на сей раз даже не хлопнув дверью, что несколько утешило Лили. Девушка приложила обе ладони к груди, ощущая, как быстро бьется ее сердце в страхе.  

***

 

Все присутствующие, словно по команде, устремили на Асторию восхищенные взгляды, полные неподдельного изумления. Но ее подобное внимание, казалось, ничуть не трогало: ни толпа, ни жених – она прошла с непоколебимой уверенностью на свое место. На голове Астории веточка мирта, символизирующая любовь и чувственность. В толпе шепоток восхищения ее красоте. Она, стыдливо склонив голову с горделивой грацией, подает Драко руку, будто не зная, как взглянуть на окружающих. Будто все в ней дышало скромностью, застенчивостью, боязливой робостью. То на лице ее вспыхивает легкая улыбка, то снова затухает, а над бровями появляется легкая складка. За столом эта волшебница держалась с подчеркнутой чинностью, почти чопорно: едва притрагивалась к кушаньям. Было очевидно, что она стремится разыграть роль благовоспитанной, безупречно приличной девушки – достойной партии для Драко. Лили встала в толпе у окна; ее строгий профиль четко вырисовывался среди прочих приглашенных волшебниц. Она держалась смиренно, но с пониманием того, как смотрят на нее окружающие.  Драко почти мгновенно выделил ее среди знакомых и чужаков, хотя тщательно скрывал это, лишь исподволь отыскивая Лили взглядом. В тот миг он пребывал в состоянии сдержанной ярости наряду с безысходностью, подобной тихому припадку. Стоял взъерошенный, вовсе не похожий на счастливого жениха: взгляд его, почти обреченный, лишь спустя долгое время скользнул к Лили, и в голубых глазах новыми переливами засияла глубокая печаль – то были слезы. Волшебница машинально прошлась взглядом повсюду, отмечая, что среди приглашенных на торжество есть много знакомых ей лиц. Забини, Нотт и, разумеется, Пэнси.  Друзья Драко поднимали бокалы, чокались и пили за здоровье, за счастье молодых, тогда как Паркинсон стояла, точно в воду опущенная. Изредка она пыталась даже изобразить некое подобие улыбки. Собственные мечты Пэнси сейчас во всю смеялись над ней, оттого она стояла вся понурая, но никто не понял причины этой, казалось бы такой неуместной, тоски. Лили снова прошерстила толпу взглядом и задержалась на самой примечательной паре – Рудольфусе и Беллатрисе. Существует теория, которая гласит, что супруги, живущие долгое время вместе, становятся похожими друг на друга в своем поведении, мыслях и даже во внешности. Но несхожие и непримиримые натуры этих волшебников были столь разительны, что лишь в области предубеждений и своеобразного мировоззрения они могли находить общий язык. Время, конечно, наложило свой отпечаток, но Рудольфус однако оставался в отличной форме, демонстрируя подтянутый и ухоженный вид. Было очевидно, что он уделяет большое внимание своему внешнему виду. В этом длинном темном сюртуке он казался магом, который одновременно ужасал и интриговал, сочетая в себе демоническую сущность и неоспоримое благородство. Мужчина смотрел на толпу скучающе, с нескрываемой ненавистью и высокомерием, свойственной всем Лестренджам. Однако стоило лишь его взгляду вновь обратиться к обожаемой супруге, как мгновенно происходила удивительная метаморфоза. Глаза мага наполнялись благоговейным трепетом, и он преисполненный учтивости и заботы, парил вокруг Беллы, как преданный вассал вокруг своей повелительницы, готовый в любой момент исполнить малейшее ее желание, точно пытался искупить свои грехи и заслужить прощение за что-то. При том, что вины его пред Беллатрисой не имелось, она же, без сомнения, приумножила в семейной сокровищнице не одно тяжкое согрешение. Лили принялась внимательно их разглядывать, пристально, с почти нескрываемым любопытством и, наконец, вспомнив себя, отметила, что давно уже не практиковала свое самое искусное умение – легиллименцию. Почти забыла, с каким мастерством владела этим даром прежде. Теперь, по прошествии значительного времени, волшебница решила возродить свой угасший талант, несмотря на то, что сомневалась в успешности такого предприятия.   Лили тихо вздохнула, собралась с силами, сосредоточила волю и направила в сторону Лестренджей мысленный поток, стремясь проникнуть в сокровенные глубины их сознания. «Глупая и безвольная Нарцисса, — думала Беллатриса, наблюдая за фигурой сестры, трепещущей над своим чадом, — не понимает, какая исключительная честь оказана их семейству. Вместо того чтобы должным образом ценить это, она носится со своим отпрыском, как умалишенная. Будь у меня сыновья, я бы с радостью отдала их на службу Темному Лорду!». Рудольфус тем временем опустошил только что поданный ему стакан ледяного шампанского, улыбнулся во весь рот и положил руку на плечо супруги. И, хотя его прикосновение было очень нежным, Белла отпрянула, будто ее облили ядом. Беллатриса всячески сторонилась любого контакта с супругом, и даже простое присутствие рядом с этим мужчиной давалось ей с огромным усилием. Когда Рудольфус все же осмеливался коснуться ее – будь то непринужденное объятие или момент вежливого приветствия с гостями, когда рука мужчины скользила по талии обожаемой жены – лицо Беллы искажалось от едва сдерживаемого отвращения. Это невольно наводило на мысль о том, как возможно презирать человека, который безусловно тебя любит.  Не нужно было быть искусным легилиментом, чтобы ясно прочесть то, что в открытую проступало на лице этой женщины. Оттого и детей у них не случилось: Рудольфус был в высшей степени неприятен Белле, и она старалась держаться от него на максимально возможном расстоянии. Вероятно, этот маг никогда не изменял своей супруге, хотя искренне желал иметь продолжателей рода, но чувство к Беллатрисе оказалось столь всепоглощающим, что волшебник не посмел завести внебрачных детей на стороне. Рудольфус с проницательностью отметил явное недовольство супруги и благоразумно отступил. Теперь Лили проникла в сознание Пожирателя.  Этот человек, несмотря на свою кажущуюся простоту, прекрасно знал всю подноготную о похождениях своей жены. Вернее сказать, о ее преданности Темному Лорду и, понимая, что это ее главная страсть, не препятствовал. Он определенно испытывал глубокую боль, однако, даже если эти сведения и задевали его мужское самолюбие где‑то в потаенных уголках души, он ни разу не позволил себе выразить упрек в адрес своей обожаемой супруги. Кто знает, может, Рудольфус и корил себя за такую слабохарактерность, но молчал, ведь заведомо знал, что истинной любовью его жены, еще тогда, с юношеских лет, был только один мужчина – Лорд Волан-де-Морт. Он мог либо безропотно сносить все эти тяготы, либо открыто протестовать, но тогда необходимо быть готовым, что возлюбленная непременно покинула бы его. Ей только повод дай… и Рудольфус это понимал, а потому молча выдерживал все испытания, и тут уж ничего не попишешь. Лили вынырнула из этих тягостных мыслей. На душе сделалось вдруг очень горько. Волшебница вспомнила, как частенько задерживалась после уроков у профессора Трелони вместе с Гермионой. Последняя отставала в программе по курсу прорицаний, оттого и тащила Лили с собой, потому как не могла сносить своеобразную преподавательницу в одиночку. А вот Лили очень даже нравилась Сивилла, хотя она и страдала алкоголизмом. Как то раз они с Трелони задушевно разговорились, оставшись наедине. Профессор поделилась с волшебницей, что глубоко несчастна, что считает себя некомпетентной и даже полагает, что окружающие воспринимают ее как мошенницу. Утверждала даже, что зря занимает место в Хогвартсе. От этой женщины постоянно исходил запах старого хереса, поэтому Гермиона просто не могла сносить подобного абсурда, порой вообще не являясь на дополнительные занятия. Но Лили никогда их не пропускала. К слову, аромат хереса ей чрезвычайно импонировал, и волшебница неоднократно размышляла о том, какие вкусовые нюансы он может в себе таить. А еще Лили обожала проникновенные истории Сивиллы, ее неустанные наставления и рассудительные советы. Однажды профессор сказала такую мудрость: «Если супруги много лет любят друг друга, то влюбленность неприметно переходит в сладостную привычку и пылкая страсть сменяется нежной дружбой. Однако если между ними изначально не возникло возвышенного чувства, то и впредь оно не явится, а потому избирать мужчину нужно с величайшей осмотрительностью». Подле Лили на хрустальном подносе стояли красивые фужеры тонкого стекла, наполненные всеми горячительными напитками, какими только было возможно их наполнить. Среди всех девушка отметила и херес. Она сдержанно сглотнула и задумалась о том, каков этот напиток на вкус. Спустя несколько мгновений раздумий все же подняла фужер и, набравшись смелости, сделала осторожный, несмелый глоток. Лили почувствовала орехи, сухофрукты, деликатную горьковатость, самую малость карамели, специй и шоколада. На любителя. Она никогда прежде не пробовала алкоголь, но сейчас отчего-то ей очень захотелось почувствовать ту самую негу, которую сулили эти разноцветные напитки. Херес не пришелся ей по вкусу; для юной девушки, еще не привыкшей к крепленым напиткам, он оказался чересчур крепким. Теперь Лили отметила вереницу низеньких бокалов, наполненных огневиски. Уже смелее подняла стакан, отпив добрую его часть. Все нутро тотчас обожгло и тошнота вдруг притаилась прямо за языком, готовая вырваться в любой момент. Волшебница закашлялась от крепости напитка и тут же отставила бокал, опасаясь опьянеть, а то и хуже. Определенно, веселящие зелья – не для нее. Лили густо покраснела, заметив, что Нарцисса наблюдает за ее рвением набраться спиртного. Волшебница в смущении потупила взгляд, едва не провалившись сквозь землю. Мать Драко перевела внимание на сына. Лили вновь собралась и аккуратно вторглась в сознание ничего неподозревающей белокурой женщины и обнаружила там многое из того, что не могла увидеть воочию и не услышала в словах, изрекаемых Нарциссой Малфой. Перед ней предстал главный образ – неизбывное сожаление. Сожаление о том, что не удалось уберечь сына, его возлюбленную, да и саму себя – прежде всего от собственного мужа. Уже давно в душе женщины не осталось ни малейшей частицы тех чувств, что некогда теплились к нерадивому супругу, безвозвратно исказившему ее судьбу. Все чаще мысли мисс Малфой обращались к Андромеде, предательнице рода, опорочившей честь всего рода Блэков. Сестра, избравшая путь свободы, отдавшая сердце поистине достойному спутнику жизни, отныне стала для Нарциссы примером воли, правильного выбора и счастья. Если бы только младшая Блэк поступила так же, как и ее сестра. Пусть избранник Нарциссы не блистал бы аристократической родословной, зато стал бы любящим и искренним мужем. Ей вспоминалось, как некогда, когда Андромеда оставила семью и, презрев волю отца и матери, покинула родовое гнездо, Нарцисса не только не разделила ее устремлений, но и осудила, презирая наравне с Беллой. А ныне?.. Кто обрел счастье, а кто осознал роковую ошибку, этот чудовищный промах, это непоправимое упущение? Таковы были мысли мисс Малфой сейчас, хотя внешне она продолжала сиять искренней улыбкой, излучая радость и безмятежность для всех, кто окружал ее. Со стороны невозможно было предположить, какие мрачные думы обуревают высокопоставленную дворянскую особу – ту, что слыла любящей и любимой супругой, безусловно заботливой матерью.  В действительности же сердце ее переполняла ненависть – ко всем без исключения: к мужу, к собравшимся гостям, к их господину и, что самое горькое, к самой себе. Малфой никогда не был ей подлинным супругом – в его сердце не нашлось места для любви, сколь беззаветно Нарцисса ни отдавалась бы этому чувству в первые годы их союза. Ей, юной и наивной, казалось: сам факт брачного союза уже несет в себе незыблемую гарантию любви. Но как же жестоко она заблуждалась. Этот брак не принес ей ничего, кроме нескончаемой боли; лишь в Драко она находила смысл существовать здесь и сейчас. Люциус никогда не проявлял ни доброты, ни заботы, ни теплого участия. Напротив, всякий раз он нарочито стремился унизить достоинство жены, неустанно напоминая о ее «должном» месте, не уставал подчеркивать, что их союз – лишь исполнение воли родителей, не более того. Нарциссе было известно о каждой его любовнице, о каждой юной метрессе, украшавшей его досуг. Но она не смела – просто не имела права, как ей самой казалось – бросить ему в лицо ни единого упрека. Покорность, смирение и страх – вот три незыблемых столпа, на которых зиждилось ее существование. В этой удушающей троице растворились мечты, надежды и собственное «я»; осталось лишь безмолвное следование предначертанному пути, где каждый шаг был продиктован не сердцем, а долгом, не любовью, а необходимостью. Лили уже не читала мысли Нарциссы, но столь глубокий осадок остался у нее внутри, что волшебница еще долгое время силилась прийти в себя. С не меньшим усилием, она сделала скупой глоток хереса. Теперь аккуратно вторглась в сознание Люциуса. Это ужасающие обиталище заставило Лили поморщиться. Самые слащавые, елейные, а вместе с тем грязные и стяжательские мысли, заполняли рассудок взрослого мага. Точно рой насекомых, жужжание тысячи мух, его помыслы звучали слишком громко, отчетливо. Каждая идея без исключения была проникнута частнособственнической идеологией. Лили вновь искривила лицо. Большею частию разум его заполняло отграничение женщин на пригодных и не очень. Он придирчиво оглядывал женскую половину, отмечая дам млаже и свежее, но так и не отыскал «достойных себя». То, что происходило в сознании этого человека, казалось чем‑то из ряда вон выходящим.  Наряду с поисками возможной пассии он попутно размышлял о собственной выгоде: как угодить господину и снискать его расположение, как добиться его благосклонности и заодно определиться с новыми портками на завтрашнее утро. Что лучше съесть на завтрак, чем сейчас промочить горло поямо сейчас, каким средством можно опоить потенциальную жертву и как бы потактичней спровадить надоевшую супругу.  Лили капнула в его сознание глубже. Она не могла поверить, что Малфой-старший по натуре столь черствый человек. Ведь должен же где-то крыться корень его поведения. И она нашла такой. Абраксас – отец Люциуса судил о людях исключительно сквозь призму родословной и «здорового семени», необходимого для продолжения рода. Он требовал от сына готовности жертвовать близкими ради интересов семьи, презрительно отзывался о невестке и новорожденном внуке, изо дня в день называл сына «слабым звеном». Даже болезнь – Драконья оспа, о которой Драко рассказывал Лили, – прежний глава семейства отвергал с презрением, называя всех целителей «шарлатанами». Он не терпел слабости, ждал безусловного подчинения и систематически унижал Люциуса, ставя под сомнение его способность быть отцом и защитником рода. В частности, он спрашивал, сможет ли его сын «убить свою жену и взять новую», если она «будет рожать недоносков». «Ты всегда был слаб», — бросил он однажды в адрес Люциуса. Теперь все встало на свои места. Лили покинула его пошатнувшийся разум и глубоко вздохнула. В их семье хоть кто-нибудь был по-настоящему счастлив?  Волшебница скучающе посмотрела на фужер в руке, на окружающие высокие стены менора, и ей совсем не верилось, что уже столь долго она не видела брата и друзей, родного Хогвартса. Лили даже соскучилась по Дурслям, будь они не ладны. Девушка покрутила в руках бокал, наблюдая, как плещется жидкость и как размазывается маслянистая текстура хереса по стенкам. Лили вновь окинула взглядом толпу и остановилась на Астории. — Красиво. Это ведь бриллиант? — рядом с волшебницей стояла девушка ее же возраста. Она держала под руку Теодора Нотта и внимательно разглядывала кольцо на руке собеседницы, старательно изображая равнодушие к украшениям. — Верно. Бриллиант, — надменно подтвердила Астория, демонстрируя помолвочное кольцо. Она слегка повернула руку, камень вспыхнул и заиграл гранями. Лили аккуратно проникла в девичий разум. Поттер не ошиблась. Все, что сейчас чувствовала Астория, сводилось к чванливой горделивости и ощущению собственного превосходства. Она с нетерпением ждала свадьбы – момента, когда обретет все обещанные блага. Стремление быть первой во всем давно лишило ее способности любить. Она знала, что будущий супруг испытывает чувства к другой, но это знание едва ли тревожило ее – настолько, что Гринграсс ни разу даже не взглянула в сторону Лили, предмета обожания будущего мужа. Поттер теперь смотрела на Драко.  Изнуренный, он сидел за свадебным – или, если угодно, помолвочным, – чувствуя, как иссякает последняя капля воли к участию в чужом самодурстве, в этом своего рода добровольно-принудительном веселье.  Его взгляд то и дело останавливался на желанной сердцу девушке. Все нутро Лили сжималось под этим редким взглядом Драко, но она не подавала вида и, глядя на Малфоя, неудержимо хотелось сказать: «Не тревожься, все образуется».  Он любовался ею: в побледневших чертах, в медленных, нерешительных взглядах мужчины, волшебница отмечала это. Видела, как его терзала бешеная досада; видела то, как он уничтожал себя упреками. Образ этой девушки не давал Драко покоя; он мысленно просил у нее прощения, и даже за то, о чем она сама еще не догадывалась. Как только волшебница стала подступать к недрам его сознания, монотонный и басистый голос прервал ее намерения. — Любишь покопаться в чужих мыслишках? Признаться, я и сам не гнушаюсь развлечениями подобного рода. И как, многое для себя вычленила? — рассмеялся Темный Лорд, приблизившись так, что голос его прозвучал прямо над ухом. — Многое, — капелька алкоголя придала Лили смелости, и она ответила ровно, пусть с напускной, но убедительной уверенностью. — Однако твой выбор я похвалить никак не могу. Взгляни на Драко: жалкое зрелище. Трус, избалованный ребенок с золотой ложкой во рту – сущая нелепость. В нем, как и в его отце, сосредоточенны лесть и трусость – самые дурные пороки как людей, так и магов. — Как по мне, тщеславие и жажда вечной жизни – куда более пагубные изъяны. Лили подняла бокал с хересом и на секунду задумалась, а после опустошила его полностью и на несколько секунд прикрыла глаза. Теперь она пуще прежнего понимала Сивиллу. Напиток позволяет забыться, отпустить все тягостное, а это именно то, что сейчас было так необходимо израненной душе волшебницы. Темный господин тоже опустошил свой бокал и потянулся через Лили, чтобы поставить пустой фужер на поднос, а сам смотрел в упор на пленницу. Их лица разделяли несколько сантиметров. Лили вдруг попятилась и крепко прижалась к столу поясницей.  — И где был твой ум, когда сердце оказалось отдано в безвозмездное пользование этому глупцу? — прошептал повелитель прямо в губы пленницы. — У сердца, когда оно любит, есть свой ум, — не робея и не отвернув головы, ответила Лили. Темный господин рассмеялся, откинул голову назад и отстранился, а после испытывающе посмотрел на свою затворницу. — Прекрасный пол может посоперничать с сильным в плане сердечных дел, но все же мужчины, в отличии от женщин, народ консервативный и верны паре-тройке проверенных дам. Ты у Малфоя теперь в числе тех нескольких, как считаешь? — скорее издевался повелитель, нежели пытался донести свои мысли, хотя они и принадлежали ему подлинно, несмотря на ядовитый подтекст. — Сама рассуди: он никогда не бросит супругу – его честь, его долг этого не допустят. Но и чувства между вами – уже окрепшие, почти затвердевшие – никуда не исчезли. Тебя устраивает такая участь? Положение женщины второго сорта? А где одна соперница, там легко появится и третья. Лили хотела посмотреть этому мерзавцу в глаза, но только в негодовании отвернулась. В конце концов, в его словах заключалась доля правды, пусть и выраженная с жестокой прямотой. Более того, удивляло само спокойствие темного господина в разговоре со своей пленницей: он вел себя так, словно поддерживал светскую беседу. Однако херес уже сделал свое дело – Лили перестала чувствовать скованность. Теперь, даже если Темный Лорд скажет что‑то резкое, она готова ответить не менее колко. О последствиях она подумает позже, когда действие напитка ослабнет. — Как по мне, вместо предмета обожания, лучше иметь подле себя хотя бы одного‑двух волшебников, чья преданность незыблема, непоколебима,  — поделился мыслями властелин. — Пусть даже одного, но такого, кто верен прежде всего себе и своему лидеру. Реддл искусно подогревал полемику и не обманулся в ожиданиях. Лили не устоит перед соблазном поспорить, выскажет нечто любопытное и на этот счет. Молодая волшебница оказалась проницательным собеседником обладающим собственной, выверенной точкой зрения. Таковых оппонентов ему, без сомнения, недоставало. — Все они – ваши мнимые сторонники, преданные маги и покорные приспешники – перешли на темную сторону только потому, что их амбиции и желание казаться значительными, управлять даже мизерной долей власти, взяло верх. Они думают, что видимая мощь, это и есть сила, но на самом деле сила не в мощи, а в изощренности ума. — Это верно. Так докажи, что обладаешь этим самым умом. В тебе определенно есть польза, мы только пока не разгадали, в чем именно она кроется. Это создает определенные неудобства. Будь сговорчивее, и, возможно, я сжалюсь, прощу, а может, и сохраню тебе жизнь. Будешь жить долго, только вот насчет счастья – не обещаю, ведь это уже другой вопрос. Так сказать, не в моей компетенции. Хотя, кто знает... Темный Лорд уже отвык от дипломатических тонкостей – привычка брать силой вытеснила искусство переговоров. Но в случае с этой девушкой требовалось не давление, а изощренность ума, как она верно подметила. — Умереть лучше, чем жить так… Наверное, я просто слишком глупа, чтобы принять свою участь. — Ты несправедлива к себе, — мягко возразил повелитель. — Ведь уже приняла ее. Лили сделала очередной глоток, но не скривилась, вопреки ожиданиям господина. Тепло разлилось у нее по жилам, прошлось по всему телу – она почувствовала его даже в кончиках пальцев.  — Убейте меня, — вдруг сказала она, — сделайте такую милость. Легкий смешок слетел с губ Темного Лорда, а волшебница сделала еще один глоток крепкого напитка. — Ты не ценишь свою жизнь и те шансы, что выпали на твою долю, — резюмировал он и вскинул брови, словно искренне изумляясь ее смелости, но тут же рассмеялся. — Взгляни вокруг: сколько людей жаждут того, чего ты уже удостоилась! Снисхождения… Его лицо – бледное, в нем смешивались озлобленность и веселость – оживилось еще сильнее. Повелитель жестом обозрел праздничный зал. Лили вдруг показалось, будто над всеми этими волшебниками витает некий живой призрак, и этот призрак не кто иной, как он сам: Темный повелитель, последний представитель почти сгинувшего рода Мраксов. Мужчина поднес виноградину к губам Лили и попытался их раздвинуть, но волшебница не поддавалась, подозрительно относясь к его внезапной милости и еще некоторое время смотрела на сладкий плод. Вдруг отравлен? Реддл озлобленно оскалился и надавил на нее, сок капнул на губы Лили, и очень скоро она открыла рот, как он требовал, и темный господин вложил туда виноград, издав удовлетворенный вздох. — Драко не откажется от меня, я знаю это, — под действием дурманящего напитка в ход пошло и такое откровение со стороны Лили. — Пока вечер оправдывает мои ожидания, и ты не испортила его очередными жалобами на своего непутевого возлюбленного, осмелюсь сообщить тебе благостную новость: благородный род Малфоев с появлением достойной невестки настаивал на наследниках. Я подсобил им в правильном решении. Вопрос будущего потомка требует скорейшего разрешения. Знаешь, Малфои не медлили, и в решительности своей стали действовать. Да и Астория так очарована будущим женихом, что не в силах ждать даже до свадьбы. Я удивил тебя? О, поверь, сегодня тебя ждет еще немало сюрпризов. Астория, к слову сказать, уже беременна, — только отзвучали эти слова, мир вокруг Лили застыл, замер и застлался пеленой. — Ах, ты не знала? Это известие тебя огорчило? Как жаль... Темный Лорд жаждал эмоций – слез, тихой драмы. Но еще сильнее он желал, чтобы Лили наконец отреклась от своего несостоявшегося возлюбленного. — Мерзавец, — выморочно шептала Лили. — Мерзкий, отвратительный мерзавец! — Расслабься и пей, — велел темный маг, наполняя фужер почти в полный объем. — Еще пей. Лицо Лили вдруг побледнело, на лбу выступил пот, когда повелитель сжал ее плечо и с такой силой надавил на него, что девушка забыла, как дышать. Пальцы по-хозяйски обхватили подбородок, рот автоматически открылся, и мужчина влил туда огневиски. — Чувствуешь расслабление? — пытливо спросил повелитель. — Пока я чувствую только дурноту. Если прежде сознание прояснялось, то теперь к телу даже не возвращалась сила. Она почувствовала запах дорогого пойла, в этот же момент Темный Лорд влил остатки содержимого в нее. Лили неистово закашлялась и выплюнула порядочное количество жидкости.  Внезапно волшебница почувствовала, что к горлу ее подступает дурнота, и если бы не темный повелитель, она бы попросту сползла бы на пол. Он подхватил ее, разворачивая к действу. — Смотри и наслаждайся, — приказал он. Теперь перед Лили разворачивалась кульминация помолвки. — Малфой выбрал волшебницу с безупречной родословной, что встретило полное одобрение его семьи. К сожалению, твое положение априори не позволяет говорить о равноценном соответствии его кругу. Посмотри как довольны Люциус и Нарцисса. Лили задумалась: какой могла бы быть их с Драко помолвка, сложись все иначе. Она представила себя в подвенечном платье, стоящей перед ним, с сердцем, полным безмерной радости. Это, пожалуй, было бы самое счастливое мгновение в ее жизни. Но реальность такова – теперь единственное, на что она могла рассчитывать, – не свадебное облачение, а подвенечный саван. Все ее наивные мечты рассыпались в прах, в груди болезненно кольнуло. Необходимо было взять себя в руки, успокоиться, и с достоинством вынести этот чужой праздник жизни, где для нее нашлось место лишь в качестве посмешища. Волшебница уже порядком захмелела и чувствовала, что пора бы выйти на воздух. — Вам так нравится издеваться надо мной? — спросила Лили, когда в намерении уйти отсюда прочь, вновь была возращена на место. — Мне нужно освежиться, иначе влитое Вами содержимое окажется у Вас же на мантии, — предупредила девушка и, вся изогнувшись, проворно скользнула в сторону, выныривая из жестокого хвата Темного Лорда.  Лили поспешно вышла на балкон и, прижав ладони к вискам, долго, напряженно, вглядывалась в звездное небо. Прохладный вечерний ветер освежил красное от надсады лицо. В темном высоком небе рассыпались яркие сияющие точки, а убывающий серп – тонкая, уменьшающаяся луна – выглядела невесомым, острым, чистым и холодным лезвием, рассекающим ночной покров. Волшебница глубоко вдохнула ночной воздух. Дышать стало легче, приятнее, головокружение сошло на нет, да и алкогольный дурман слегка попустил. Холодная тяжелая рука опустилась вдруг ей на плечо. Лили ахнула и едва не присела, когда ноги подкосились от страха. Перед ней стояла, сутулясь, Паркинсон, вся бледная, со спутанными волосами и горящим ненавистью взглядом. — Пэнси?.. — прошептала Лили с торопливым испугом. В ответ уже заметно подвыпившая Паркинсон скороговоркой ответила нечто невнятное, совершенно неразборчивое. — Мне, пожалуй, пора, — Лили хотела уйти, но пошатнулась и схватилась за каменную балюстраду, силясь не распластаться на полу прямо перед озлобленной волшебницей. — Подруга, ты что, даже поболтать со мной не останешься? — глубокая неприязнь отразилась на губах Пэнси, невольно сложившихся в подобие оскала. Она, развернувшись на каблуках и подхватив с подноса домовика бокал хереса, выдворила эльфа прочь, а сама направилась к креслам в противоположном конце балкона.  — Я не настроена на разговоры, к тому же, меня там ждут, — Лили прошла мимо разгневанной ведьмы, но тут же оказалась остановлена ее крепкой рукой. — Садись, успеется, — Паркинсон надавила на плечо Лили, заставляя опуститься подле себя на плетенное кресло с мягкой обивкой. — Присаживайся, посплетничаем, как истинные девочки.  — Я не понимаю, чего ты от меня хочешь, но позволю себе заметить, что виновница торжества – отнюдь не я. Если тебе так необходимо с кем‑то разобраться, обратись к Астории; сегодня невеста именно она. Закинув ногу за ногу, Паркинсон не замечала, что платье задралось, обнажая вполне себе приличные бедра.  — Тебе грустно видеть его с другой? — вдруг спросила Пэнси с такой глубокой тоской, печалью, но вместе с тем с живостью, хватаясь за эту, вероятно, единственную возможность – излить хоть кому-то свою душу.  Лили вздохнула, но ничего не ответила. Только смотрела теперь в глаза былой соперницы, отмечая в них немую мольбу о поддержке. Она будто спрашивала своим взглядом совета, глядела близко, пристально и прямо в глаза Лили. Слова «мне так плохо» или «мне так необходимо выговориться» застряли у Паркинсон в горле, потому что она никогда в жизни не произносила их в адрес тех, с кем привыкла враждовать. — Пэнси, послушай, — Поттер накрыла ее руку своей в знак участия, — случилось так, как случилось. Тут уж ничего не поделаешь. Нам остается только смириться. Казалось, Лили не знала, какие слова правильнее подобрать, чтобы озвучить то, что крутилось у нее на языке; не знала как найти утешения для волшебницы, сидящей перед ней и как правильно вести себя в подобной ситуации. — Какие глупые вещи ты говоришь, — с болью в голосе сказала Паркинсон, однако не потеряла своей привычной сухости и неприязненной насмешливости. — Всегда такая правильная, аж тошно. Темная приспешница вырвала свою руку из рук Лили, отвернувшись. — Ах Пэнси, Если бы ты только знала, какие страшные мысли посещают меня в последнее время, ты бы, вероятно, ужаснулась и уже не назвала меня правильной, — прошептала Поттер и улыбнулась, но не той былой холодной улыбкой, что прежде адресовала всем врагам, а теплой и почти доверительной улыбкой поддержки. — Ты заметила, какой у нее крючковатый нос? И что это за платье – сущая нелепость! — рассмеялась Паркинсон и бросила на Лили взгляд, полный стеснительного ожидания: вдруг та не разделит ее насмешки? Но Лили, хоть и не одобряла подобных замечаний о внешности невесты, все же мягко согласилась с собеседницей: — Да, и еще она изрядно сутулится. Обе девушки зaлились звонким смехом. Теперь Лили казалось, что она видит перед собой не прежнюю спесивую аристократку, а совершено другую, израненную душой девушку, хотя и с пылким характером, своеобразным нравом. — У Драко никогда не было вкуса, — курносый носик Пэнси вздернулся вверх. — Это ты обо мне? — спросила Лили, поведя бровью. — Да нет, о себе. Ведь будь у него хоть капля вкуса, он бы давным‑давно заметил, какая превосходная партия все это время была прямо перед его носом. Волшебницы снова рассмеялись.  — Что ты вообще здесь делаешь? — спросила вдруг Паркинсон. — Если бы ты только знала, какой шквал удивления, негодования и вместе с тем жгучего любопытства вызвала у всех присутствующих сегодня, то, без сомнения, залилась бы краской стыда. — Это приказ, я и сама не рада своему присутствию на помолвке Драко. — Все только и судачат о том, какие взгляды Малфой на тебя бросает. Но, похоже, Асторию подобное обстоятельство ничуть не заботит. Она слишком горда и высокомерна, чтобы обращать внимание на подобные мелочи. В зале раздались редкие хлопки аплодисментов, которые вскоре загремели в полную силу. Девушки развернулись на креслах, заглядывая а зал. Внимание обеих привлекла счастливая невеста, которая что-то активно повествовала и почти всегда непреклонный изгиб ее губ сложился в торжествующую улыбку.  — Астория ведь беременна, не знаю известно тебе это или нет.  Пэнси умолкла. Вздохнув, вытерла несколько слезинок с глаз и, качнув головой, посмотрела на Лили, словно хотела сказать, что, в сущности, ее горе не столь велико, как может показаться; она найдет в себе силы все перенести, и ни в каких утешениях, ни в какой помощи она не нуждается. — Я знаю, — только и ответила Лили.  Резкий, повелительный голос раздался у дверей, ведущих на балкон; Темный Лорд отдавал какие-то приказания суетившимся домовикам. — Мне пора, — Лили, дрожа всем телом, торопливо заговорила о том, как она благодарна Пэнси за компанию и, порывисто поднимаясь, поспешила прочь. — Что ты делала там так долго? — требовательный голос повелителя мгновенно развеял остатки опьянения. — Дышала свежим воздухом... Дыхание Лили участилось, декольтированная грудь торопливо вздымалась под корсетом волнами и опадала в такт дыханию. Нескромная мысль выдавила на губы Темного Лорда поганое подобие улыбки, – оно появилось на миг и исчезло. — Давай, пошли со мной, — велел повелитель. — Шевелись! Темный маг вел Лили рядом с собой и, казалось, внимательно следил за каждой сменой эмоций на ее лице. Да, он действительно наблюдал за ней, – а между тем угадывал, о чем она могла сейчас думать, по едва уловимому трепету, по легкому поджиманию губ. Его это даже забавляло. Но вот вскоре они достигли сырого подвала, откуда вели ступени к ряду тюремных камер. Те тянулись вдаль, исчезая в густой тьме подземелья. — Невилл! — Лили опустилась рядом с закрытой решеткой. Крепко обхватив руками ржавые прутья, она вдруг посмотрела на Темного Лорда взглядом, полным ненависти. — Это, надо понимать, вместо «спасибо»? — рассмеялся он, приподняв бровь. — Что ж, весьма щедро с твоей стороны. Но есть некто намного интереснее Долгопупса, — заинтриговал господин, вынуждая Лили подняться и последовать дальше.  Эту сырую холодную камеру ярко освещали факелы. Там даже было большое окно, в отличии от камеры Невилла, правда весь проем занимала кованная массивная решетка. Эта тюремная комната была достаточно тесной, и, следовательно, духота и смрад здесь стояли невыносимые. — Сириус! — крикнула Лили, завидев за решетками темницы крестного. — Сириус... Он, совсем исхудавший, со впалыми щеками и синяки под глазами, изменился до неузнаваемости. Пересохшие губы потемнели, сам Блэк сидел без сил, весь бледный и измученный.  — Как же так... Сколько времени он пребывал в этом сыром подвале? От осознания этого Лили пробрала холодная дрожь. Крестный с трудом, казалось, узнавал ее, и в том не было ничего удивительного, ведь за долгие месяцы, проведенные в темнице, любой мог бы лишиться рассудка, особенно если представить, какие испытания здесь выпали на его долю. — Только не Сириус... Взмолилась она, зашептала, запричитала, но в ответ раздался лишь холодный, насмешливый тон повелителя: — Полагаю, ты бы предпочла, чтобы на его месте оказался Поттер? Признаюсь, и я был бы рад такому обстоятельству. — Прошу Вас, я умоляю, Сириусу ведь нужна помощь, — едва не взвыла Лили, припав к ногам темного господина. — Определенно, помощь ему необходима, — преувеличенно живо ответил господин и закивал головой с притворной услужливостью. — Он, вероятно, уже забыл что такое вода. Жаль бедолагу. Но такова его участь... — Вы не просто так привели меня к нему?.. — говорила Лили сквозь слезы. — Совершенно верно, смышленая ты моя девочка. — Так скажите же наконец, что Вам нужно? — в новом порыве ярости волшебница приняла вдруг вид не прежде забитой и истерзанной горем страдалицы, а совершенно иной, бойкий вид совсем уже взрослой девушки, готовой встретить даже лицо смерти с высоко поднятой головой. Темный господин, к удивлению своему, отметил перед собой не ту прежнюю молодую волшебницу, а достойную приспешницу, которую и желал видеть подле себя. — Я даже велю отправить к пленнику лекаря в обмен на крохотную услугу.   — Что за услуга? — повторила волшебница, смахнув с лица остатки слез. — Прими темную метку, Лили. Стань одной из избранных, — Темный Лорд поправил воротник скользящими, поверхностным движением и перевел пристальный взгляд на пленницу, распластавшуюся у его ног. Ее зеленые глаза, вопросительно большие, смотрели на него из-под ресниц с холодной ненавистью. — В наших кругах есть лишь две женщины, удостоенные честью носить темную метку, обе они тебе известны: Беллатриса Лестрейндж и Алекто Кэрроу. Черной меткой нельзя наделить без согласия получателя, по крайней мере, в рядовом порядке. И я хочу, чтобы ты сама дала свое согласие на это. Будь благоразумной, Лили. Такая честь выпадает далеко не каждой. Волшебница в упор посмотрела на темного господина и, понизив голос до предела, ответила тихо, но в полной уверенности: — Будь по твоему...