Часть 24

Лили робко оглянулась по сторонам, прошлась взглядом по сводчатому потолку, по высоким колоннам этого зала, по властной фигуре повелителя, занимавшего свой пьедестал у окна, и, обозрев глазами все пространство, скоро снова потупила взгляд. Подойдя к фигуре господина, она без малейшего колебания протянула ему свою руку, но Темный Лорд только отрицательно покачал головой и указал на место у своих ног. Какое-то время волшебница колебалась, но все же опустилась и, так и не подняв головы, предоставила предплечье. Повелитель действовал старательно, медленно, аккуратно, как, пожалуй, не действовал еще никогда прежде, клеймя своих сторонников. И все же руку Лили обдало огнем. Сжав зубы, она старалась принять расползающуюся по предплечью боль, но кисти вдруг затряслись, а на лбу выступил пот. Волна острой боли накрыла ее вновь, и, чтобы не издать ни звука, волшебница стиснула зубами край свободного рукава, едва сдерживая рвущийся наружу крик. — Несогласие, коренящееся в глубине тебя, становится препятствием для завершения метки, Лили. Соберись, подумай хорошенько. Я ведь могу и передумать... — Нет, нет. Я готова, господин. Я уже собралась, — девушка испуганно забормотала, торопливо, сбиваясь, боясь, что Темный Лорд вдруг изменит свое решение. Повелитель удовлетворенно рассмеялся, а затем продолжил выводить рисунок на руке пленницы. Хотя теперь Лили обрела иной статус – статус обаятельной приспешницы, пожалуй, самой молодой из женщин в их кругу.  Последний штрих и рука волшебницы теперь стала орнаментирована замысловатым рисунком. Лили с тоской оглядела оскверненное предплечье. В уголке глаза зародилась, сверкнула и тихо скатилась одинокая слезинка. — Ты не рада своему новому положению, Лили? Моему тебе великодушному подарку? — Рада, господин, — прошептала волшебница, поднимаясь с колен. Девушка попыталась выдавить из себя некое подобие улыбки, но больше это походило на мученическое выражение лица. — Пойдем, моя верная соратница, нас уже заждались. В гостиной за длинным столом, теснились приспешники тьмы. Почти в самом конце стола, понурив голову, сидел Драко. По мимо него в отдалении сидели Нарцисса и Люциус. Перед Малфоем-старшим на столе горела свеча, и он что-то старательно записывал. В непосредственной близости от темного повелителя заняли свои места Яксли и Снейп. Что же до места по соседству с Северусом, то отныне оно пустовало: некогда его занимал Крауч, а сейчас оно, вероятно, было предназначено Лили. Однако волшебница нарочито медлила, прежде чем занять второе по удаленности место подле Темного Лорда. Ей хотелось держаться от него как можно дальше. — О своей участи тужите, господа? Напрасно, сегодня я с добрыми намерениями. В наших рядах пополнение, — поспешил развеять гнетущую атмосферу повелитель и обвел рукой контуры фигуры новой приспешницы. Увидев перед собой Лили, Северус недоверчиво и даже с чувством неподдельного испуга, чуть ли не потрясения, смотрел теперь в упор на бывшую пленницу и, казалось, был готов тотчас сорваться с места и обнять ее, совершенно позабыв где он сейчас находится. — Ты, — Темный Лорд с некой долей презрения обозрел прежде одного из лучших приспешников, — двинься прочь, — тыльной стороной ладони махнул от себя, жестом указывая на пустующее место по соседству.  Теперь же, с подчеркнутой учтивостью, указал Лили на место Снейпа. Волшебница робко кивнула, повиновалась. В этом страхе было что-то иное, что-то, что сжимало ее грудь и заставляло сердце стучать столь громко, что, казалось, Темный Лорд мог бы с легкостью услышать его стук. Образовалась пауза, томительная, гнетущая тишина, и продлилась до тех пор, пока не прозвучал тихий бархатный голос повелителя: — И где же ваши пресловутые политические дебаты? Где экспрессия? Неужели никто не в силах просветить нашу новую… помощницу? —он откинул голову к изголовью своего кресла, при этом постукивая пальцами по подлокотнику. Вслед за этим порицанием послышался голос Яксли, который звонко прокашлялся и начал говорить, но уже не столь звучно: — Позвольте обозначить главный вопрос на повестке дня, мой господин. А конкретно о том, что следует предпринять в отношении бывших лидеров сопротивления; я особо выделю тех, кто принадлежит к числу чистокровных волшебников? И что не менее существенно – каким образом поощрять тех, кто делится с нами ценными сведениями? Награды, привилегии, гарантии безопасности? Темный Лорд с долей неудовлетворенности метнул взгляд в сторону Корбана, сидящего справа; было видно, что этот вопрос не очень-то заинтересовал сурового господина. — Но прежде всего, – и это меня волнует пуще прочего, – необходимо решить вопрос с назначением наместников и губернаторов в завоеванных регионах, —встрял в разговор Люциус.  Темный властелин скучающе цокнул языком, впрочем, он ничуть не удивился нарушению субординации от непутевого Малфоя-старшего, ведь подобные эпизоды повторялись с досадной регулярностью. — На себя намекаешь, мой скользкий друг? — с аффектацией некоторого недовольства пророкотал темный властелин. — Твое черное честолюбие, кажется, скоро поглотить тебя целиком, оставь хоть немного места для совести. Хозяин щелкнул пальцами, и проворный Гримтор тут же поднес ему бутылку выдержанного огневиски. Поставил рядом с Лили, а она, без слов уяснив молчаливый приказ, наполнила низенький дутый бокал повелителя. Мужчина сделал глоток и удовлетворенно вздохнул, не сводя глаз с застывшего навытяжку Малфоя. —  Знаешь, Люциус, я считаю, что, если херес и украшает досуг, то огневиски делает его выносимым. Особенно в компании тех, кого без виски ты бы не вынес. Понимаешь, о чем я, да?   — Да, м-мой повелитель, — стушевался спесивец и, поперхнувшись собственными словами, смолк. — Мой повелитель... — пародировал Реддл чванливого гордеца. — Повелителя делает свита. Но кто на деле моя свита? Лицемеры и предатели, корыстолюбивые торгаши, любители урвать кусок сытнее. Не все, разумеется, однако добрая их часть. Чтоб сидеть за этим столом, нужно думать иначе – возвышеннее, дальновиднее, благороднее. А что передо мной? Цирк уродов. Они аплодируют моим словам, кивают с умным видом, и уже делят мои же земли, еще до того, как я закончу речь. Вы меня поправьте, если я ошибаюсь, — усмехнулся господин, точно зная, что никто из присутствующих не посмеет возразить, даже в момент всеобщего поношения. — Вам следует благодарить судьбу за то, что полукровкам дозволенно здесь находиться. Да, я говорю о тебе Северус. Ты как бельмо на моем глазу.  Тишина, последовавшая за этими словами, была гуще, тяжелее и плотнее, чем любая тьма, которая властвовала в этом поместье.  Лили вдруг выпрямила спину, хотя казалось, прямее и так было некуда, а затем тихо возразила: — Но, позвольте заметить, на самом деле свиту делает повелитель, а не наоборот. Возможно, это не свита плоха, а Ваш выбор был… неосмотрительным? К тому же, Ваша кровь ведь тоже не безупречна, а значит, и в Вас есть своего рода изъян?.. — запальчиво начала она и тут же прикусила язык. За ее словами последовал тихий ропот, и по залу раздались несмелые протесты. Люциус вообще издал звук, похожий на писк тонущей мыши, и чуть не схватился за сердце. — Как ты смеешь говорить такое?! Как смеешь смотреть в глаза своему повелителю?! — гневно воскликнула Беллатриса.  — Остынь Белла, мне нравится эта честность или же глупость, называйте как угодно. Однако не забывайте, что дерзость – опасное качество и очень часто чревато последствиями. Темный Лорд невозмутимо направил палочку на Снейпа и выпустил первую череду непростительных заклинаний. Северус судорожно изогнулся, лицо его побледнело, губы приоткрылись в безмолвном возгласе, но ни единого звука он так не издал; даже в миг, когда раздался леденящий хруст костей профессора, тишина зала осталась нетронутой. Снейп побледнел как смерть, и, когда господин опустил орудие, Северус, объятый ужасом, обратил к предводителю затравленный взор, в немой мольбе прекратить эту жестокую пытку.  Лили еще пару мгновений держала глаза плотно сжатыми и все же не решилась их открыть, даже когда звуки заклинаний стихли. Беллатриса наблюдала за разворачивающимся перед ней действом с нескрываемым восторгом; смотрела на мучения Снейпа в упор с легкой удовлетворенной улыбкой. Казалось, реакция приспешницы еще больше раззадорила темного властелина, а потому он снова прокрутил палочку, продолжая изнурительную пытку. — Господин, прошу не надо, — тихо взмолилась Лили, теперь глядя Темному Лорду прямо в переносицу.  — Куда же подевалась твоя спесь? — спросил мужчина, когда наконец сжалился и опустил палочку. Лили не ответила. — Правильно, лучше молчи, — гаркнул он и опрокинул в себя огневиски одним глотком, точно это был тыквенный сок. — Как любопытно: стоит тебе умолкнуть, и атмосфера заметно просветляется. Быть может, это и есть высшая форма красноречия... в твоем случае? — Вы жестоки и бессердечны, а значит - слабы, — прошептала Лили, стиснув веки. С ресниц тут же сорвалось несколько крупных слезинок. — Вы слышали? — ударил господин в ладоши и разошелся громким смехом. — Дерзкая девчонка...  Все приспешники сначала тихо, но негодующе заголосили, обращая свои взгляды к молодой волшебнице, вскоре со всех сторон раздались громкие, протестующие крики. — Какая очаровательная простота. Я не жесток – я последователен. Жестокость – это потакать слабостям и позволять заблуждаться. Запомни, тот, кто покровительствует, слаб лишь в воображении тех, кто не умеет видеть дальше собственного носа, — достаточно было одного жеста тяжелой руки Темного Лорда, и все тут же смолкли, внимая предводителю. — Довольно возмущений, друзья. Девчонка просто еще не научилась вести себя в нашем обществе, однако я уверен, что очень скоро она поймет, где ее место.  Теперь непростительное заклинание пришлось прямо на Лили. Она хотела было закричать от боли, но едва ли это было возможно под действием Круциатуса. Оставалось только раскрывать рот в немом крике и мысленно молить Мерлина, чтобы эта пытка прекратилась. Когда красный луч погас, волшебница жадно набрала полную грудь воздуха.   — Это как назидательный урок: звери, привыкшие к клетке, забывают, как жить на воле, и потому клетка – благо для них самих. Лили, когда мне придется в следующий раз напомнить тебе, кто здесь хозяин, я без зазрения совести снова испытаю на тебе свое излюбленное заклинание, не сомневайся.  Если и возможно было бы сравнить Лили со зверем, назвав сырой подвал клеткой, то она определенно была бы пойманной птицей, которая уже не помнит, зачем рвалась на волю, но все еще бьется. По привычке. По глупости. По праву живого существа. Да, это было так…  

***

  Реддл стоял у стрельчатого окна; стоял и внимательно вглядывался в звездную даль небосвода. Он ждал, когда тихо выплывет величественная, словно шар, луна, и серебряный диск озарит округу. Но сегодня царило лишь новолуние, а небо было черным, усыпанным холодными звездами. Он ненавидел луну, и в то же время она манила его чем‑то переменчивым и одновременно постоянным, неизменно таинственным. Загадка вселенной, настоящая мистерия… Головная боль сдавила виски, и Том сжал их пальцами, едва не взвыв от неприятных ощущений. Давно он не испытывал боли – настолько давно, что почти позабыл, каково это: ощущать что‑либо в принципе. Ощущать вкус любимых напитков и блюд, чувствовать усталость и желание сна, осознавать, что ты жив, – и испытывать жажду жизни. Все это стало для него в диковинку. Но труднее всего для Реддла оказалось приять именно боль. Даже такая простая, как головная, пробуждала в нем волну неприятных чувств, заставляя едва сдерживать ругательства. Темный господин задумался: каково тем, кому он изо дня в день причиняет страдания? Что они чувствуют в эти мгновения? Наверняка это вовсе не приятно… Мысль эта заставила его усмехнуться собственным размышлениям. Робкий стук в дверь заставил оторваться от саморефлексии на столь интригующем отрывке, что такое обстоятельство разозлило повелителя несказанно.  — Кто?! — яростный рык раздался в немой тишине комнаты; за этим последовал тихий скрип отворяющейся двери. — Чего тебе, Белла?  Эта ведьма откровенно его бесила; все же она робко прошла в комнату господина без дозволения с видом, будто сейчас упадет хозяину в ноги и немедля задохнется, если он в очередной раз выставит ее вон. Лестрейндж прокашлялась и предприняла попытку завести непринужденную беседу. Заинтересованным голосом принялась выспрашивать у Темного Лорда всякую чепуху, будто ее в самом деле заботили подобные пустяки – вроде того, как прошел его день или каково было его самочувствие сегодня. «Ну что за надоедливая особа», — с досадой поморщился Реддл, однако учтиво указал жестом, позволяя пройти. Том опустился в кресло. Белла, завидев это, буквально сползла вниз и легла там, где обыкновенно любила пребывать в его обществе, положив голову на колени мужчины. — Сегодня я вспоминала свою юность и самое прекрасное событие, что могло со мной случиться, – встречу с вами, Мой Лорд. Ее затея не увенчалась успехом. Вместо того чтобы признать этот негласный крик о любви к фигуре своего господина или хотя бы подвергнуть критике, Темный Лорд лишь сухо вздохнул, будто перед ним стояла не живая женщина, а пустое место. Наградой для Беллы сейчас стал бы даже гневный окрик или негодование, но и тех не последовало. — Воспоминания – опасное чувство, Беллатриса. Они заставляют смотреть назад, когда надо бы под ноги. Я, к примеру, не живу прошлым. — Вы правы, — неожиданно согласилась она. — А поскольку мы живем настоящим, не скрасить ли нам его, как прежде? — Но ты снова вернулась к прошлому, — холодно заметил Темный Лорд. Реддл мысленно усмехнулся: «Глупый ход, неумелый расчет неопытного игрока. Но раз она так жаждет – стоит поиграть в эту бесславную игру». Глаза приспешницы сверкали в тусклом свете единственной свечи, но сверкали так ярко, что в них нельзя было не отметить желание. Том осторожно поднимает ее подбородок, смотрит в эти взволнованные глаза, переполненные страстью, но так и не находит отклика внутри себя. Смотрит прямо на эту женщину и, увы, не видит в ней того огонька, того острого сопротивления, что присущ Лили.  Бойка, непокорная, дерзкая девчонка, молодая волшебница никогда не опустится у его ног по собственной воли, только путем угроз, подчинения, не иначе. Белла же ее полная противоположность – слишком безропотная, покорная, оттого и совершенно неинтересная. Неужели Лестрейндж будет падать в его объятия каждый раз, стоит ему только улыбнуться? Хотя бы притворилась мятежницей.  В дикой природе все просто: самка убегает, самец вынужден развивать скорость. И погоня эта должна быть изящной, иначе трофей не имеет цены. Лили бегает достаточно быстро для того, чтобы раззадорить желание охотиться, и все же азарт – плохая замена аппетиту. Белла же попадает в руки прежде, чем успеешь предложить ей локоть. И хотя, бесспорно, способна утолить самый неизменный голод, но извольте – ни букета, ни послевкусия; к такой трапезе не хочется надевать даже запонки. Сродни дешевого хереса: пьянит быстро, и все же пить его – себя не уважать.  Рот темного властелина коснулся уголка губ самой верной приспешницы, и Белла вся задрожала, почувствовав захлестывающую ее волну удовольствия. Реддл закрыл глаза, представляя, что перед ним Лили. В темноте ведь все кошки серы, не правда ли? Жаль только мурлычут по-разному.   — Я вся Ваша, мой повелитель, — говорит Беллатриса, вынуждая своего господина стиснуть ладонь на ее губах. И вот, в чем ирония: Лили никогда не скажет «Я вся Ваша»; вероятно, такое возможно лишь в его собственны грезах, о которых темному господину даже стыдно было бы помыслить вслух. Парадокс, но доступное перестает быть желанным. Жаль, что у Беллы не хватило вкуса либо вообще не открывать рта, либо делать это с достоинством, а не с тоской в придачу.  — Помолчи, Лестрейндж. Реддл специально выделяет ее фамилию, чтобы указать принадлежность истинному владельцу, точно клеймо на породистой кобыле.  Мозолистой рукой ощутил женскую кожу – не шелк, как у Лили, но все же – и сердце Тома застучало по ребрам. Белла невольно закусила губу от дикого, раздирающего на части блаженства.  Темный Лорд обхватил женщину и не спеша провел холодной ладонью по плечу, вбираясь вверх, а после, сдвинув прядь мокрых кудрявых волос, вдохнул аромат. Не то... Какой же неопытной Беллатриса была когда-то и, какой порочно дерзкой стала теперь.  Реддл очертил ее позвоночник, лаская обнаженную кожу спины, затем поднялся к шее, и вдруг схватил приспешницу, стиснул с неистовой силой, как давно задумал, планировал, но ждал той самой неожиданности, которую сама Белла не могла ему дать. Внезапность. Вот, чего ему не хватало. Буря, эмоции, а не безропотное подчинение. — М-мой, пов... — Ты можешь помолчать хоть мгновение? К чему нежности? Темный Лорд предпочитал честность, не видел смысла притворяться. Ласка, знаете ли, требует либо искренности, либо хорошей актерской игры. Он, к счастью своему, не владел ни тем, ни другим. Грубые руки стиснули грудь. Белла довольна собой и, без сомнения, считает, что одержала победу. Она всегда хотела, чтобы Реддл обладал ею, чтобы подобное повторялось регулярно, и теперь радовалась этой близости с неподдельным восторгом. Руки Тома стиснули ее еще сильнее, а поцелуй в шею стал более требовательным. Беллатриса то и дело оглядывалась через плечо, уверенная, что вот-вот увидит то самое желание на лице своего хозяина, но натыкалась только на безразличный взгляд, полный требовательности и не терпящий отлагательств. А еще в них таилось настолько нечеловеческое выражение, что даже Лестрейндж захотелось раскричаться от страха, срывая голос. Казалось, в его взгляде бушевала столь непроглядная тьма, что заставляла немедленно покориться.. На запястье смыкаются длинные пальцы, и улыбка мужчины становится чуть шире, безумнее. От него исходит такой неистовый жар, что у Беллы начинает кружиться голова. Вот теперь изнутри повелителя вырвалась настоящая тьма, которая выла и билась, но не получала удовлетворения.  С каким-то бешеным нетерпением темный господин начал вбиваться внутрь Беллы. Воздуха не хватало, а кровь грохотала в висках. Он двигается грубо жестоко, не заботясь о ее чувствах. Реддл даже не раздел ее до конца, он не ласкал эту женщину, скорее, унижал, но сердце почему-то сумасшедшем стуком билось у нее в груди от избытка чувств к нему, к своему господину. Казалось, будто вся кровь прилила вдруг к лицу от удовольствия. Продолжая процесс, Реддл буквально воочию видел перед собой Лили, в тот момент, когда Белла не зала как еще практичнее изогнуться в крепких руках своего предмета обожания. Грубых руках, не знающих ласки. Или, быть может, они и знали ее – эту самую ласку – но точно не в отношении верной приспешницы. От боли, от сильных, грубых толчков, лишенных ласки, казалось, плавился рассудок. Сплошная боль, но и этому Лестрейндж была благодарна. Жалкая рабыня захлебывается от напора, от боли, рвется прочь, но без следа тонет в вязкой темноте, в любви к своему господину. На правом виске Реддла отчаянно пульсировала жилка неистового напряжения и ярости, обуявшей его.  Назвав Лили особенной, пусть и в глубине себя, Темный Лорд не криводушничал. Среди всех жалких волшебников, называющих себя преданными приспешниками, верными последователями, едва ли найдется пара-тройка тех, кто поистине готов сгинуть во имя своего предводителя. Лили же, вступив в ряды Пожирателей, открыто противостояла и, даже под натиском страха смерти, была готова лечь на амбразуру. При этом всегда говорила то, о чем думала. И на сегодняшнем заседании она сказала пусть горькую, но все же правду: цирк уродов и главный клоун здесь - их властелин, как ни крути. Да он удивлен! Никто из приспешников, противников, заядлых врагов ни разу с ним так не разговаривал! Раболепие, услужливость, подхалимство, подобострастие – как ни назови, а все одно: среди многочисленных «верных слуг» не встретилось ни одного достойного. Но светловолосая девчонка неожиданно оказалась прозорливой и интересной.  Глаза Реддла по-звериному блеснули в темноте и он, исполненный нового чувства, крепче сжал шею Беллы, когда та сдавила его бедрами. Повелитель отвел ладонь, чтобы влепить пощечину, как делал это и прежде, а потому подобное не было бы в диковину, но отчего-то передумал и медленно опустил руку. Он представил на месте темноволосой приспешницы непокорную Лили, ту, что лишила его рассудка. — Остановитесь, мой господин, — Белла, прежде не знающая протеста, уперлась ладонью в грудь Тома. «Так то лучше», — подумал Реддл, ускоряя темп. Ритм наростал, не ведая пощады и снисхождения. Не сейчас. Тело Беллы будто стало чужим, не поддаваясь прежним чувствам. Сплошная боль, ни грамма сострадания к самой преданной стороннице. Изнутри вырвался удовлетворительный вздох - Реддл вспомнил судорожные всхлипывания и трясущиеся острые плечи Лили, когда она была в камере; как он прикасался к этой прохладной бархатистой коже, мучая ее непростительным заклинанием. Мужчина открыл глаза и стиснул плечи Беллы, отыскивая в мыслях образ молодой волшебницы. Вот теперь Том был на грани. — Мой господин, — шепчет Лестрейндж, но голос ее отрезвляет, возвращая в реальность. Дает понять, что перед господином не истинная Лили, а лишь самозванка, плод его собственного воображения. Все испортила, глупая. Не сдержавшись, Реддл влепил Белле звонкую пощечину. Скулу тут же опалило болью, однако женщина даже не пыталась дотронуться рукой до места ушиба. Ладонь Тома опасливо скользнула по расслабленным плечам и прошлась вдоль приспешницы. Тело тут же приникло к повелителю, изнывая и выгибаясь в бессильной мольбе. Боль отступила, почти сошла на нет. Еще один рывок и вопль боли смешался со стоном наслаждения. Реддл замер, захлебываясь сладкой истомой и едва не зарычал от удовольствия. Он прячет лицо в кудрявых волосах, хотя они ему донельзя отвратительны, а после замирает, блаженствуя. Белла же покрыта с головы до ног холодной испариной. Теперь Том смотрит на свою приспешницу сверху вниз безо всякого интереса. Она, вновь положив голову на его скрещенные колени, доверчиво прижимается к своему ненормальному избраннику. Благодарит и за такие, до крайности сомнительные ласки. Смотрит преданными глазами, готовая выполнить любые приказания. — Одевайся и иди, Белла. На сегодня достаточно. Звенящая тишина не отозвалась. Лестрейндж, покорно повиновавшись, надевает изорванную одежду и удаляется прочь, но Реддл даже не смотрит в ее сторону. Глубокий и безмятежный, давно позабытый сон – вот, что сейчас заботит темного властелина, мага, который, казалось бы, не может ощущать подобных смертных желаний. Но отчего-то он снова ожил, вспомнил и даже рад вернуть себе утраченную прежде возможность жить и чувствовать. И если уж суждено страдать - пусть лучше от живого тепла, чем от мертвого холода.