Глава 4. Бросок огня.

above the golden state - I`ll love you so

Прошло около недели с начала учебного года, но в стенах Хогвартса царила атмосфера, будто все вернулось на круги своя лишь вчера. Проделки близнецов Уизли и их «Фантастические Фаджи» не просто стали притчей во языцех — они вросли в ткань школьной жизни, как пятно от зелья на мантии Снейпа. Отголоски того дня на Прорицании эхом разносились по коридорам: кто-то хихикал, вспоминая чужое смущение, кто-то мрачнел, едва задевали их собственную незажившую рану. Слухи о конфетах правды, словно настойчивое жужжание, доползли и до кабинета директора, причем самыми разными путями. Первым, если верить сплетням, ворвался туда мальчишка Малфой. Свидетели клялись, что он был бледен, как полотно, а его обычно холодные глаза метали молнии. С театральной трагедией в голосе он живописал «гнусное покушение на приватность учеников знатных семей», требуя немедленного исключения близнецов и, желательно, публичной порки на главной лестнице. Следующей жертвой собственной откровенности, по словам очевидцев, стала Пэнси Паркинсон. Ее настроение, и без того подорванное необходимостью ходить на занятия, было окончательно испорчено ходящими по школе шутками. Теперь, проходя мимо, ученики преувеличенно всхлипывали, приговаривая: «О, этот жасмин! У меня аж в горле першит!» или спрашивали, не пахнет ли в гостиной Слизерина рыбой. Пэнси, сгорая от стыда, прямиком отправилась к Дамблдору с жалобой на «моральный ущерб и урон репутации». Завершающим же, самым абсурдным аккордом в этой симфонии доносов стала Миллисента Булстроуд. Не сумев найти предприимчивых близнецов, чтобы закупиться их товаром впрок, она, не долго думая, подкараулила директора на перемене и на полном серьезе спросила, когда «эти вкуснейшие конфетки» появятся в официальной продаже в «Сладком Королевстве», и нельзя ли ускорить этот процесс. Воспоминания о том дне витали в их комнате, как призрак. Пэнси, разглядывая себя в зеркале, вздохнула. — До сих пор не могу забыть этот ужас. Мой собственный рот меня подвел. И твой тоже, между прочим. Она бросила взгляд на Наоми, которая, сидя на кровати, смотрела в темное окно, за которым медленно проплывали отражения небес. — Все говорили правду, Пэнс, — тихо ответила Наоми, не отводя взгляда от воды. — Ужасного в этом ничего нет. Просто… неудобно. Как ходить без мантии. Но солнце все равно встает, Снейп все так же язвит, а пудинг на ужин все такой же сладкий. Нужно просто продолжать жить, как жили. Забыть этот день, как страшный сон. Она произнесла это с такой странной, отработанной уверенностью, будто говорила не только о конфетах. Словно у нее была практика в том, чтобы засовывать неудобные воспоминания в самый дальний ящик сознания и притворяться, что их никогда не существовало. Забывать — это навык, пронеслось у нее в голове, и на мгновение в памяти мелькнул неясный образ. Некоторые двери в прошлое лучше держать на замке. И вот, середина сентября преподнесла новый, куда более масштабный сюрприз. Новость ударила по школе, как удар грома: — И прибудет делегация из двух школ! — огласила Миллисента, с опаской оглядываясь на мимо пробегающего Филча, который в ярости шарил под столами в поисках миссис Норрис. — Дурмстранг и Шармбатон! — Ох, я помню тех девчонок из Шармбатона в прошлом году на Турнире, — Теодор, погрузившись в воспоминания, томно провёл рукой по воздуху, будто очерчивая невидимые формы. — Шелковые платья, короткие юбки… и эти голубые беретики… Что касается Дурмстранга… — Нотт помрачнел, — Не нравится мне это. — Действительно, зачем им приезжать просто так? — Пэнси, отвлекшись от созерцания своего отражения в тарелке с супом, нахмурилась. — Турнир ведь уже прошел. Победитель назван. Она покрутила ложкой, и на ее лице появилась хитрая ухмылка. — Хотя… Может, наш чемпион решил вернуться за своим кубком? — Пэнси бросила многозначительный взгляд в сторону Драко, который замер с поднесенной ко рту ложкой. — Ведь он так и не забрал главный приз, не правда ли? Предпочел вместо кубка… кое-что поценнее. Теодор, сидевший рядом, поднял бровь: — И что же может быть ценнее золотого кубка и вечной славы? — Дурмстранг, — с ледяной четкостью произнес Малфой, впервые вступая в разговор. Его пальцы сжали ложку так, что костяшки побелели. — Под личным руководством самого Каркарова. Говорят, он выторговал это как особую награду. Кубок его не интересовал. Его интересовали… знания, которые могут дать только там и только он. Блейз тихо свистнул: — Каркаров? И как он еще держится на плаву… — он не договорил, но все поняли. Имя бывшего Пожирателя Смерти, даже прощенного, все еще вызывало трепет. — Именно, — кивнул Драко, и в его глазах мелькнуло нечто, похожее на одобрение. — Он всегда знал, чего хочет. И умел это получать. Пэнси на секунду дрогнула. И Булстроуд нетерпеливо съязвила: — Ну, вы и неучи! Забыли, что ли? — фыркнула она, с наслаждением разворачивая новую шоколадную лягушку. — Каждые пять лет объявляется Большой Межшкольный Бал среди всех школ-союзников! Для укрепления… э-э-э… магических связей и все такое. — И она, довольная, принялась напевать под нос: «Крам-крам-крам», явно находясь под впечатлением от выступлений Дурмстранга. И она не лгала. Уже на следующее утро в «Ежедневном Пророке» на второй полосе красовалась статья, озаглавленная:

« ВОЗВРАЩЕНИЕ ВАЛЬСА: БАЛ ТРЕХ ШКОЛ ОСВЕТИТ ХОГВАРТС »

Возвращение избранных самим огнем. В материале, наполненном пафосными фразами о «нерушимой дружбе» и «культурном обмене», уточнялось, что это событие — давняя традиция, призванная укрепить связи между величайшими магическими школами, прерванная на время Турнира Трех Волшебников и возобновляемая теперь с новым размахом. Новость мгновенно стала главной темой для обсуждения. В Большом зале, в гостиных, на уроках — везде только и было разговоров, что о бале. Девушки шептались о платьях и прическах, юноши с важным видом обсуждали, кого и как приглашать, а преподаватели с затаенной тревогой в глазах предвкушали грядущие организационные хлопоты и неизбежные происшествия. Атмосфера в замке наэлектризовалась, наполнившись предвкушением чего-то грандиозного, роскошного и совершенно непредсказуемого. " Возвращение избранных самим огнем " — читалось на флажках большого зала. — Огнем, точно! — повторила Миллисента, снова напевая странные фразочки. — Крам-крам… Радостным событием для многих, и особенно для Пэнси и Теодора, стала официальная отмена всех занятий на время прибытия делегации. Долорес Амбридж, чьи розовые кофточки, казалось, стали еще розовее от важности момента, разослала по всем гостиным объявления, написанные витиеватым почерком, о том, что «в целях обеспечения должного приема и поддержания имиджа Хогвартса» учебный процесс приостанавливается. — Наконец-то эта зануда сделала что-то полезное, — с облегчением выдохнула Пэнси, с наслаждением растягиваясь на кушетке в гостиной Слизерина. — Хоть один день без ее противного «кхе-кхе» и слащавых нравоучений. Теодор, развалившись в кресле напротив, с редким для него удовлетворением листал свежий номер «Придиры». — Согласен. Пусть лучше занимается тем, что у нее получается лучше всего — украшает замок бантиками и раздает указания. Это куда менее разрушительно, чем ее попытки учить Защите от Тёмных Искусств. В Большом зале, где кипела работа по украшению, Гермиона Грейнджер, помогая натягивать гирлянды из живых серебряных лент, о чем-то оживленно перешептывалась с Джинни Уизли. Слово «Виктор» проскакивало так часто, что не оставляло сомнений — Гермиона с волнением ожидала встречи с Крамом, с которым, по слухам, активно обменивалась письмами все лето. За завтраком же все стали свидетелями очередного акта мелодрамы, разыгравшейся за столом Гриффиндора. Лаванда Браун, с видом нежной опекунши, кормила Рона Уизли с ложки, а затем, заметив каплю супа на его штанах, с преувеличенной заботой принялась вытирать его салфеткой. Со стороны это смотрелось настолько двусмысленно, что за соседним столом Слизерина даже Теодор Нотт не удержался от комментария. — Кажется, Уизли окончательно перешел на жидкое питание, — тихо, но внятно бросил он, заставляя Блейза подавиться тостом, а Пэнси — склонить голову, чтобы скрыть смех. Время неумолимо ползло к обеду, а Большой зал напоминал муравейник, приведенный в движение не столько трудолюбием, сколько всеобщим предпраздничным возбуждением. Воздух гудел от голосов и треска заклинаний, с помощью которых самые находчивые отутюживали гигантские шелковые знамёна. Именно в этот момент, на фоне всеобщей суеты, разыгралась одна из тех маленьких, но сочных комедий, ради которых и стоит жить в Хогвартсе. Миллисента Булстроуд, чей визит к буфету скорее напоминал стратегическую операцию по завоеванию продовольственных запасов, завершился триумфально — в каждой руке у нее по паре булочек, а на лице читалось сосредоточенное удовлетворение истинного гурмана. Её взгляд, блуждавший в поисках следующей цели, внезапно наткнулся на Драко Малфоя. Тот стоял в позе, достойной античного скульптора, и с видом величайшего эстета поправлял складки на змеином гербе Слизерина. Казалось, он не столько работал, сколько позировал для невидимого портрета «Аристократ, облагораживающий убогую реальность». И тут Миллисента приняла решение. Отдав оставшиеся булочки на хранение в ненасытные глубины своих карманов, она двинулась в путь. Её продвижение через зал было величественным и неумолимым, как движение гружёного камнями гномьего повозки — ученики инстинктивно расступались, чувствуя неотвратимость её курса. — Привет, Малфой, — её голос, обычно напоминавший скрип ржавой двери, на этот раз звенел натужно-игривыми нотками, от которых по спине могли побежать мурашки. Драко медленно обернулся, подняв одну бровь в немом вопросе. Это молчание Миллисента, видимо, приняла за заинтересованность. — Я вижу, как ты все время поглядываешь на меня, — продолжала она, бесстыдно оглядывая каждую жилку на его руках, каждую дрогнувшую мышцу на лице. — Нервничает, сладкий. — подумала она, продолжая монолог. — Если что, пока для бала я свободна. Не упусти свой шанс, а то его перехватит кто-то другой. Девчонка сопроводила это заявление таким многозначительным подмигиванием, будто только что поделилась с ним государственной тайной высочайшей важности. Но кульминацией этого перформанса стал не взгляд, а действие. Дружески, с силой, способной сдвинуть с места гору, Миллисента шлёпнула его по заднице. Звук — сочный, хлопающий, отлично резонирующий в зале — на мгновение заглушил даже гул голосов. Не добавляя больше ни слова, Миллисента, как линейный корабль, давший залп и разворачивающийся для отхода, величественно удалилась, оставив после себя шлейф из крошек и всеобщего изумления. — Во дает! — прохихикала Пэнси, хватаясь на Берч, которая чуть не упала от смеха. А Драко застыл. Он напоминал статую, которую забыли доделать. Его полуподнятая палочка застыла в воздухе, а на бледном, обычно исполненном надменности лице, застыла гримаса, которую в будущем могли бы назвать «Раннее Возрождение оскорблённого достоинства, смешанного с абсолютной прострацией». Он был настолько ошеломлён, что его мозг, обычно мгновенно выдававший на-гора язвительные комментарии или отборное ругательство, дал сбой. То матерное слово, что вертелось у него на языке, застряло где-то в горле, не в силах пробиться через стену полного и абсолютного недоумения. Он просто стоял, бессильно шевеля губами, впервые в жизни оставшись без единого ядовитого замечания, побеждённый грубой простотой и неоспоримой реальностью дружеского шлепка. Суета длилась недолго, около получаса, пока терпкие звоны колоколов не прервали монотонную подготовку к встрече гостей. Настал долгожданный момент. Большой зал Хогвартса, украшенный до невозможности, замер в напряженном ожидании. Сводчатый потолок, отображавший ясное вечернее небо, казалось, вот-вот должен был разверзнуться. Так и случилось. Сначала с неба, прямо из звёздной черноты, посыпались, словно конфетти из хлопушки, ученицы Шармбатона — стайка изящных, щебечущих девушек в шелковых мантиях небесно-голубого цвета, от которых пахло дорогими духами и легкой морозной свежестью. Они парили в воздухе, выполняя сложные пируэты, прежде чем легкими балеринами спуститься на паркет, рассыпавшись по залу серебристым смехом. Их руководительница, мадам Максим, появилась последней, величественная, как готический собор, в своей атласной мантии, отливавшей на свете тысяч факелов настоящей лазурью. И в этот самый момент, когда картина требовала полного замирания, случилось нечто, нарушившее пафос. Дверь в зал с грохотом распахнулась, и на пороге возник Хагрид. Переодетый в свой лучший, ужасно колючий и тесный коричневый костюм, он стоял, запыхавшийся, снося на своем пути всё взглядом, как буйвол на параде. Его щеки пылали румянцем, борода была лихорадочно приглажена, а в руке он сжимал букет. Ботаническая коллекция, собранная с отчаянной энергией: несколько подвявших подсолнухов, пара дубовых веток и какой-то колючий репейник, с любовью перевязанные толстой бечевкой. — Смотри-ка, — ехидно прошептал Блейз Забини, стоявший рядом с Теодором. — Похоже, наш хранитель ключей принес ей в дар пол-Запретного леса. Надеюсь, там нет ядовитого плюща. Хагрид, тяжело дыша и чуть не спотыкаясь о собственную тень, устремился через зал к мадам Максим. Он с таким благоговением протянул свой «букет», будто это были орхидеи, собранные при лунном свете эльфами. Исполинская директриса медленно опустила на него свой взгляд. В ее глазах мелькнула сложная гамма чувств: легкое недоумение, удивление и, возможно, крошечная искорка умиления этой трогательной нелепостью. Она приняла дар двумя изящными пальцами, держа его на почтительном расстоянии, пока один из подсолнухов не поник окончательно. — Мерси, Аг… Хагрид, — прозвучал ее бархатный, низкий голос. Едва стихли восхищенные вздохи, как воздух в зале снова сгустился от ожидания. На сей раз он наполнился запахом озёрной воды и старого дерева. Из ниоткуда, будто материализовавшись из теней между колонн, возникла процессия Дурмстранга. Их тёмные, подбитые мехом мантии были сухими, но от них веяло ледяным холодом. Они выстроились в шеренгу, и в следующее мгновение зал взорвался огненным шоу. — Ничего себе, — громко заметила Миллисента, стоявшая неподалеку. — В этом году они стали пластичнее. Действительно, их номер был отточен до совершенства — привычная мощь была та же, но теперь в ней появилась почти балетная грация. Огненные змеи сплетались в сложные кельтские узоры и рассыпались искрами, не долетая до гобеленов, что производило еще более сильное и дисциплинированное впечатление. Когда последние огненные всполохи погасли, в наступившей тишине делегация Дурмстранга во главе с Игорем Каркаровым — грозным, с полным кубком яда в глазах — направилась к преподавательскому столу. За ним, как тень, высился Виктор Крам. Но взгляд самых внимательных зрителей, вроде Драко, скользнул дальше. Позади Крама, почти полностью скрытая его широкой спиной и тенями, двигалась ещё одна фигура. На ком была чёрная, без каких-либо опознавательных знаков, мантия с капюшоном, наброшенным так низко, что лица не было видно. Но мантия не могла скрыть телосложения — стройного, с атлетичными плечами, и роста, который они бы оценили примерно в 6 футов. Встречать гостей вышел сам Дамблдор, его лицо озаряла приветливая улыбка, но в глазах, скользнувших по чёрной загадочной фигуре, читалась мгновенная, но острая настороженность. Гости прибыли.