Глава 6. Признание.

pat benesta - les rois du monge

Часы в гостиной Слизерина пробили без четверти двенадцать, и их звук, приглушенный толщей озерной воды, послужил сигналом к действию. В комнате Наоми и Пэнси царил предпраздничный хаос. Пэнси, стоя на одной ноге, ловко натягивала чулок с ажурным швом, придерживаясь за спинку кровати. — Ты не представляешь, — выдохнула она, краснея от наклона, — Поттер в последнее время стал так часто на меня поглядывать! Недавно, на Зельеварении, когда я уронила книгу… Но эта всезнайка Грейнджер, — ее голос приобрел ядовитые нотки, — наверняка нашептала ему что-то ужасное. Видит во мне соперницу. Наоми, тем временем, застегивала на талии короткое атласное платье из плотного трикотажа, сочетаемое с черным широкорукавным пиджаком в тон. Она ловила свое отражение в зеркале, поправляя воротник. — И что, ты будешь ждать, пока он соберется с духом и пригласит тебя на бал? — спросила она, не оборачиваясь. — Ради Салазара, нет! — фыркнула Пэнси, наконец расправив второй чулок. — Если потребуется, я приглашу его сама. Скромность — не моя сильная сторона, особенно когда на кону такой трофей. Она подошла к зеркалу, критически оглядывая свой образ — кожаный жакет, сверкающий при свете свеч, такая же, совсем взрослая кожаная юбка и лакированные туфельки на шпильке. — Ладно, хватит обо мне. Бал близится, а ты до сих пор не сказала, с кем идешь. И не говори, что тебя это не интересует. — Меня это и не интересует, — парировала Берч, отводя взгляд. — Посижу где-нибудь в углу. Посмотрю на это представление со стороны. — О, да брось! — Пэнси уперла руки в бока. — Близнецы Уизли вряд ли оставят это просто так. Фред в прошлом году на Рождество пытался тебе под елку конфету с любовным зельем подложить, помнишь? А может, и Седрик Диггори… Он вроде как свободен, и ты ему вроде как нравишься. Наоми вздрогнула, как только часы пробили ровно полночь. — Ну же, скорее! — проговорила Паркинсон, цепляя подругу за руку. В соседней комнате царила иная атмосфера. Астория Гринграсс, уже облаченная в изысканное шелковое платьице, сидела на кровати и с видом биржевого маклера пересчитывала небольшую стопку приглашений на бал, аккуратно разложенных на бархатном покрывале. — Маркус Флинт… — проговаривала она про себя, откладывая одну записку в сторону. — Колин… — ее нос сморщился от легкого презрения. — И… ого. Оливер Вуд. В этот момент дверь распахнулась, и в комнату ввалилась Миллисента Булстроуд, ее лицо сияло от возбуждения. — Оливер Вуд? — переспросила она, ее взгляд упал на заветную записку. Быстрым, почти фокусническим движением она выхватила ее из рук Астории. — Ну конечно же, это для меня! Он же знает, что я его главная болельщица! Астория молча, с невозмутимым видом, пожала плечами, словно эта утрата была сущей безделицей. Вместо ответа она грациозно наклонилась, достала из-под подушки свою изящную сумочку и извлекла оттуда небольшую бутылочку Огневиски. Янтарная жидкость обещала надежный способ согреться в предстоящую ночь. Миллисента оценивающе посмотрела на бутылку, затем на Асторию, и ее лицо расплылось в широкой, одобрительной ухмылке. — Мда… Не ожидала от тебя такого, Гринграсс. Но похвально! С этими словами Булстроуд с торжествующим видом полезла в глубину своего собственного сундука и с легким стуком поставила на тумбочку сразу две полноразмерные бутылки темного стекла. — А это, — объявила она с гордостью, — купажированный виски. Трехлетняя выдержка в бочках из-под эля. Отец привез из последней поездки. Думаю, для нашего ночного собрания он придется как нельзя кстати. Астория, медленно кивнув, положила запасы в сумку и, открыв дверь, они с Миллисентой выдвинулись в путь. Около пяти минут спустя распахнулись массивные двери, скрытые среди суровых ночных портретов, расположившихся у выхода к Черному озеру. Взгляды на старых полотнах были обращены на двоих. Нет, Наоми и Пэнси уже стояли в эпицентре хаоса — у трещащих каминов и обезумевших третьекурсников, впервые хлебнувших Огневиски и теперь хохотавших без причины. В комнату вошел сначала один, затем второй. Лоренцо Доминик Беркшир и Драко Люциус Малфой. Они были в своих лучших строгих костюмах, без мантий, и на их лицах пылал тот самый вызывающий, юношеский румянец, что говорил о выпитом и достойном их появления в такой час. Рон Уизли и Гарри Поттер, стоявшие в самом конце комнаты у стола с напитками, переглянулись. — Ну неужели! — прохрипел Гарри, и вся радость вечера разом утекла в пол, словно в самую глубокую и темную впадину. Музыка от маггловского магнитофона Теодора Нотта, доносившаяся с конца комнаты, зазвучала все громче. Беркшир, слегка пританцовывая в такт, с игривой ухмылкой окинул взглядом застывших гостей. — Ну же, чего встали, как привидения на пиру? — его голос прозвучал властно и весело, перекрывая гул. — Ночь только начинается! Тут же к ним, словно вынырнув из толпы, присоединилась Миллисента Булстроуд, сияя своим новым, невероятно розовым маникюром — точь-в-точь цвета любимых кофточек Долорес Амбридж. Оттенок был настолько ядовитым и кричащим, что Пэнси Паркинсон, заметив его, с гримасой брезгливости отвернулась, будто увидела нечто непристойное. — Ты говорила, что его не будет здесь, — тихо, почти беззвучно прошептала Наоми, залпом допивая последние капли сладкого французского кагора из своего бокала. Ее взгляд был прикован к Лоренцо. Но двери закрываться не спешили. За двумя слизеринцами вдруг возникли несколько внушительных тел в меховых мантиях, чьи широкие плечи практически перекрывали проход. И словно из-за их сплошной стены, порхнули, звонко перешептываясь, еще четыре Шармбатонки в своих небесно-голубых шелках, бросившие на компанию Слизерина быстрые, оценивающие взгляды. Уголок губ Наоми дрогнул в едва уловимой усмешке. Она тихо, почти про себя, произнесла, глядя на этот пестрый поток: — Как там говорила Миллисента? «Вечеринка только для своих»? Пэнси ничего не успела ответить, как к ним подошел Нотт. Он выглядел задумчивым и слегка отрешенным. — Затянуться хочешь? — предложил он Наоми, протягивая ей маленький, аккуратно свернутый бумажный сверточек. — Что это? Ты идиот, тащить эту дрянь в Хогвартс? — тут же встряла Пэнси, хмурясь. — Да успокойся ты, — отмахнулся Теодор, его глаза блестели азартом исследователя. — Лавгуд дала мне на пробу. Походу, реально что-то годное. Чувствую, что еще пару таких штук — и я наконец увижу тех самых крылатых коней. — Он понизил голос, делясь конфиденциальной информацией. — Говорит, эти травы собирала сама. Я спросил, где, а она сказала спросить у лесных гномов, мол, они знают, где прячется самый сок. Он потянулся и сунул Наоми в пиджак не один, а сразу два свертка. — Подержи, а? Я с Забини и Долгопупсом собираюсь пойти плавать в Черное озеро. Освежиться. Идея была настолько бредовой, что Наоми на мгновение отвлеклась от Лоренцо. — Идея эта, конечно, возникла у вас не на пустом месте, верно? — скептически спросила она. Теодор широко и немного странно улыбнулся. — Да мы все уже попробовали эту хрень! В его глазах читалось неподдельное, почти детское веселье. И в этом безумии у Наоми родилась своя, внезапная и резкая мысль. — Дай попробовать Лоренцо, думаю, он такое оценит. Через некоторое время Пэнси, так и не дождавшись подхода Гарри, решила действовать сама. — Ладно, я пойду, попробую поймать Поттера для разговора, — объявила она и растворилась в толпе. Наоми осталась одна. Мысли о Лоренцо и его возвращении вились в голове роем ос, но тут ее осенило. Пойти посмотреть на это дурацкое представление Блейза, Невилла и Теодора! Ведь как известно, Черное озеро — одно из самых холодных во всей Шотландии. Будет до ужаса забавно увидеть, как они с разбегу, с криком узнают об этом на собственной шкуре. Сделав глоток воздуха, она направилась к выходу, в сторону, ведущей к озеру, в надежде найти в этом безумии хоть каплю простого, глупого веселья. Смех и возгласы у моста нарастали. Блейз, Теодор и Невилл, окончательно расправившись с бутылкой кагора, выстроились на перилах, покачиваясь и подбадривая друг друга громкими, но бессвязными криками. С разбегу, один за другим, они шлепнулись в темную воду. Мгновенно восторженные вопли сменились пронзительными визгами, огласившими ночную тишину. — Матерь Мерлина! Холодная! Холодная! — Я ничего не чувствую! У меня отмерзло все, что могло отмерзнуть! Наоми, сидевшая на скамье в отдалении, не могла сдержать смеха. Эта картина — три идиота, барахтающиеся в ледяной воде, — была именно тем глотком беззаботности, который ей был нужен. Именно в этот момент, когда ее плечи еще вздрагивали от смеха, а губы растягивались в непроизвольной улыбке, из-за спины, из самой тени старого вяза, донесся низкий, знакомый до треска в висках, голос. — Наслаждаешься зрелищем голых мальчишек, Наоми Дариус Берч? Или просто оцениваешь степень их идиотизма по десятибалльной шкале? Она резко обернулась, сердце замерло, а затем забилось с такой силой, что ее отдаленный стук заглушил даже визги с озера. Позади, отбрасывая длинную, искаженную тень в призрачном свете луны, стоял Лоренцо Беркшир. Вблизи он был таким же и в то же время совершенно другим. Выше, плечи шире. Черные вьющиеся волосы, такие непослушные, открывали вид на такие строгие, черные в глубине ночи, глаза и те самые аристократические скулы, обрамленные несколькими темными родинками. От него веяло чужеродной, Дурмстранговской строгостью и запахом морского ветра, смешанным с дорогим табаком. Не дожидаясь приглашения, он развалился рядом. — Чуть не успел забыть, как ты выглядишь, — произнес он задумчиво, его глаза скользнули по ее лицу, по вьющимся темным волосам со светлыми прядями, словно выгоревшими на солнце. — Помнится, мы уже сидели с тобой здесь. Воспоминание ударило с силой обуха. Третий курс. Они так допекли профессора МакГонагалл своими вечными стычками на трансфигурации, что та в наказание скрепила их волшебными цепями, и они были вынуждены провести весь день вместе, не отходя друг от друга дальше полуметра. Шел проливной, холодный шотландский дождь. Усталые от взаимного раздражения, они в итоге примолкли на этой самой скамье, молча глядя на расходящиеся по воде дождевые круги. Лоренцо тогда промок до нитки, его серенькая куртка почернела, волосы слиплись, но он не сдвинулся с места, будто это была его личная победа — высидеть рядом с ней целый час в молчаливом противостоянии. — Все как и тогда, — констатировал Лоренцо, нарушая тишину. Его голос был ровным, но в нем слышалась какая-то новая, стальная глубина. — Только дождя не хватает для полного сходства. И цепей. Наоми, придя в себя от первоначального шока, почувствовала, как по телу разливается знакомая, едкая волна гнева. Она резко поднялась, намереваясь уйти, оставить его здесь одного с теми жалкими воспоминаниями и наглостью. Но его рука — быстрая, как кнута удар, — молниеносно схватила ее за запястье. Его пальцы обхватили его с такой силой, что кости неприятно хрустнули, и он с неожиданной мощью усадил ее обратно на холодный камень. — Сядь, — его голос потерял насмешливые нотки, став твердым, властным и не терпящим возражений. — Прошу… — вдруг смягчил он, глядя на ее растерянный вид. — Неужели ты все еще на меня обижена? Целый год копила? Впечатляет. — Ты называешь это обидой? — выдохнула она, пытаясь вырваться. Его хватка была как из стали, она лишь глубже впилась в ее кожу. — Ты задирал меня на протяжении четырех лет! Ты подбрасывал мне в сумку пикси! Ты… ты столкнул меня с метлы! В этот момент его взгляд, скользящий по ней с насмешливой оценкой, упал на подол ее платья. От ее резкого движения край ткани задрался, обнажив верхнюю часть бедра и бледную полоску старого, слегка вдавленного шрама. Он не отпустил ее руку, но пальцами другой руки легонько, почти с любопытством, откинул ткань. Его прикосновение, холодное и уверенное, обожгло кожу с такой же силой, как и то падение. — Это сделал я, верно? — он не спросил, а констатировал, водя подушечкой большого пальца по старой, шероховатой ткани шрама. Его прикосновение было кощунственным, интимным. Вспышка ярости, стыда и чего-то еще, темного и непонятного, заставила Наоми действовать не думая. Ее свободная ладонь со всей силы, вложенной в нее годами унижений и злости, опустилась на его щеку. Звук пощечины — сухой, резкий, как выстрел, — прозвучал неожиданно громко в теплой ночи, заставив на мгновение замолчать даже трепыхающихся в воде дураков. Лоренцо медленно повернул к ней голову. На его бледной коже проступили красные следы от ее пальцев. Его черные глаза вспыхнули не гневом, а чем-то иным — странной, подростковой решимостью. Вместо ответной агрессии он, не сводя с нее взгляда, принялся расстегивать пуговицы своей рубашки. Движения его пальцев были точными и неспешными. — Что ты делаешь? Прекрати! — испуганно прошептала Наоми, инстинктивно отворачиваясь, чувствуя, как кровь бросается в лицо. — Успокойся и посмотри, — его голос был тихим, хриплым. — Я не буду. — Посмотри, Наоми. Ее глаза слегка сдвинулись с мертвой точки, направляясь к нему. Рубашка была расстегнута. Под ней оказалось не то тело худощавого подростка, которое она помнила, а подтянутое, с виду твердое мужское тело, как из журналов под подушкой Паркинсон. И прямо над его сердцем, белой, призрачной полосой зиял длинный шрам. — Не только я здесь злодей, Наоми, — произнес он, глядя прямо на нее, и в его глазах читалась странная, почти болезненная настойчивость. Она смотрела на шрам, не в силах понять, не в силах совместить образ жертвы с тем, кто всегда был ее мучителем. У нее перехватило дыхание. — Это… это не моих рук дело, — пробормотала она, чувствуя, как почва уходит из-под ног, а в висках начинается тупой, панический стук. — Вспомни, — потребовал он, и его голос вдруг дрогнул, выдав некую запрятанную глубоко боль. — Вспомни тот день в Запретном лесу. Тот дуэльный клуб, который мы устроили без спроса. Но она ничего не могла вспомнить. Вернее, не хотела. В памяти всплывали только обрывки: его насмешки, ее слезы, отчаянный взмах палочки и ослепительная вспышка зеленоватого света… Нет. Она отгоняла эти мысли прочь, убеждая себя, что он во всем виноват. В этот самый момент к ним, потряхивая мокрыми волосами и отчаянно стуча зубами от холода, подошел Теодор Нотт. Вода с него лилась ручьями, образуя на земле темное пятно. — Берч! А ты тут чего торчишь? Мы там чуть не… — он запнулся на полуслове, его проницательный, обычно насмешливый взгляд застыл, оценив картину: ее бледное, растерянное лицо, ее запястье в стальной хватке Лоренцо, его расстегнутую рубашку. Глаза Теодора на мгновение расширились, в них мелькнуло понимание, а затем привычная маска безразличия. — О. Кажется, я не вовремя, — произнес он сухо, и уголок его рта дрогнул в подобии улыбки. — Продолжайте. Не обращайте внимания. Я просто… замерз. И, развернувшись, он побрел обратно к озеру, оставив их в звенящей тишине, разбитой лишь прерывистым дыханием Наоми и тяжелым, требовательным взглядом Лоренцо, который, казалось, ждал от нее чего-то невозможного. Признание. Вот, что он хотел услышать. — Я тоже пойду, — сказала Наоми, наконец вырвав руку из его хватки. Она отступила на шаг, её янтарные глаза во тьме казались двумя раскалёнными углями. Беркшир не стал её удерживать. Он лишь медленно застегнул пуговицы, его взгляд не отрывался от неё, тяжёлый и неумолимый. — Я не отстану, поняла? — его слова прозвучали не как угроза, а как неоспоримое обещание. Они повисли в промозглом ночном воздухе между ними. — Можешь продолжать делать из меня злодея, если хочешь. Я могу быть им. — Он сделал шаг вперёд, и луна высветила жёсткие черты его лица. — Но и ты не притворяйся тем, кем не являешься. Поняла меня? Когда-нибудь ты утонешь в своей лжи и я протяну тебе руку, если вспомнишь обо мне. Не строй из себя чертову жертву, Берч. Эта фраза, сказанная под влиянием былых воспоминаний, мыслей и влитого в тело алкоголя, стала завершающим этапом той ночи.