Глава 7. Что говорят коридоры.

billie eilish - chihiro

Коридоры Хогвартса сегодня пахли не только привычным запахом старого камня и жареного бекона, но и стойким, терпким ароматом Дурмстранговских спиртовых одеколонов, которые, казалось, въелись в самые стены. Наоми, Миллисента и Пэнси Паркинсон спускались по широкой лестнице в сторону Большого зала на обед. — …и они прыгнули, — рассказывала Берч, стараясь придать своему голосу беззаботность. — Забини вылез синий, а Долгопупс чуть не проглотил пол-озера. Было дико смешно. Пэнси хихикала, воображая все в красках. Тут же, Наоми, убедившись, что Милли увлечена поеданием шоколадной лягушки, наклонилась к уху Пэнси и прошептала: — А потом… ко мне подошел Беркшир. У озера. Пэнси тут же забыла о любом воображении, ее глаза расширились от любопытства, но Наоми лишь многозначительно покачала головой, давая понять, что сейчас не время и не место. В этот момент Миллисента, проглотив лягушку, обернулась к Пэнси с невинным видом: — Кстати, Паркинсон, а что ты вчера делала ночью в гриффиндорской башне? Пэнси, ни капли не смутившись, отмахнулась, поправляя прядь волос: — О, это. — она тяжело вздохнула. — На вечеринке я просто спросила у Гарри, какие награды от Хогвартса у него есть. А он говорит мне: «Могу показать, если хочешь». Ну, я конечно согласилась. Думала, он решил намекнуть на что-то. В итоге Поттер целый час тряс передо мной своими кубками за Квиддич. Они как раз подходили к последнему пролету лестницы, ведущему вниз, и тут взгляд Паркинсон выхватил главного героя темы, склонившегося к колонне у входа в зал. Гарри Поттер. Не долго думая, Пэнси сделала вид, что оступилась на последней ступени, и с театральным, но громким вскриком рухнула прямо на него. Они с грохотом свалились в на пол. Гарри, отдышавшись, первым делом спросил: — Паркинсон! С тобой все в порядке? — О, господи! — простонала Пэнси, лежа на нем и драматично хватаясь за лодыжку. — Какая же я неуклюжая! И, кажется, ногу подвернула… Ничего не чувствую! Как же так! Гермиона Грейнджер, стоявшая неподалеку, с таким выражением лица, будто только что увидела, как слизняк заползает в ее учебник, громко стукнула каблуком об каменный пол, закатила глаза и, фыркнув, ринулась прочь, в сторону шума и гама Большого зала. Гарри, с легким вздохом, поднялся, а затем, чуть поднапрягшись, подхватил бедняжку на руки. — Я отведу тебя в лазарет, — пробормотал он, помогая ей встать. Пэнси, устроившись в его объятиях и прикрыв глаза, изображала на своем лице целую гамму чувств — от страдания до стоического терпения. Однако уголки ее губ не могли не подрагивать от торжествующего удовлетворения. Миллисента, наблюдая за этой сценой, покачала головой и громко, чтобы было слышно даже удаляющемуся Гарри, изрекла: — Ну и ну! Прямо-таки эпидемия хрупкости костей по всему замку! Скоро, глядишь, и меня хватит, и я упаду на Забини. Хотя нет, он, пожалуй, сам упадет, еще и меня за собой потянет. Булстроуд и Наоми, оставшись вдвоем, направились к сияющему огнями и гомоном Большому залу. Берч мысленно благословляла Пэнси за её внезапный приступ «хрупкости» — сейчас ей самой требовалась передышка, чтобы переварить вчерашнюю ночь. Однако едва они переступили порог зала, её планы рухнули. Из-за стола Слизерина на неё упал взгляд, от которого по спине пробежали мурашки. Лоренцо Беркшир, развалившись между Драко и парочкой старшекурсников-дурмстранговцев, смотрел прямо на неё. Он не улыбался, лишь слегка приподнял бровь, а затем отчётливым жестом подозвал к себе. Наоми закатила глаза с таким видом, будто её только что попросили отправиться на уборку в хижину Хагрида. Она сделала вид, что не заметила, и продолжила идти к своему обычному месту. Но Лоренцо был настойчив. — Мы здесь! — его голос, звонкий и уверенный, легко пересёк шум зала. Она замерла, чувствуя, как десятки глаз обращаются в ее сторону. Затем он, словно спохватившись, перевёл взгляд на её спутницу, и на его лице расцвела самая что ни на есть обаятельная, открытая улыбка. — Милли! А вот и вы! Давайте к нам, места хватит! Сердце Наоми упало. Булстроуд, услышав своё имя из его уст, вспыхнула, как маяк, и её хватка на руке Наоми превратилась в стальные тиски. — Ты только не вздумай мне всё испортить, — прошипела та ей на ухо с неестественно широкой улыбкой на лице и, не дав и шанса на сопротивление, потащила её к заветному столу. Подойдя, Миллисента без лишних церемоний решила обустроить себе идеальное место. Она легонько, но решительно подтолкнула Теодора Нотта локтем, заставляя его подвинуться, и с торжествующим видом устроилась рядом с Лоренцо. Скамья под ней жалобно скрипнула, но Булстроуд, казалось, не услышала этого, вся поглощённая сиянием своего бога. Малфой, отодвинувшись, лишь усмехнулся в сторону — коротко, беззвучно, с полным пониманием абсурдности ситуации. Наоми оказалась напротив Лоренцо, зажатая между каким-то угрюмым Дурмстранговцем и Драко, который с интересом наблюдал за разворачивающимся спектаклем. Едва она уселась, как почувствовала лёгкий, но настойчивый толчок ногой под столом. Она подняла взгляд. Беркшир с невинным видом накладывал себе жаркое, но уголок его рта подрагивал, стягивая ухмылку на «нет». Он снова толкнул её, на этот раз игривее. Конечно, он не изменился. Сколько бы лет в Дурмстранге ни провёл, а ребёнком быть не перестал, — с раздражением подумала она, убирая ногу подальше. Драко, заметивший этот немой обмен пинками под столом, с любопытством перевёл взгляд с Наоми на Лоренцо, явно пытаясь разгадать их странные отношения. — Ну что, Берч, как тебе вчерашняя ночь? — невозмутимо спросил Лоренцо, откладывая вилку. Его тон был лёгким, приятельским, но в глазах читался вызов. Нотт, сидящий напротив, подавился кашей. А Миллисента, чей взгляд стал вдруг подозрительно острым, медленно сжала вилку. Даже у Беркшира, заметившего это, вдруг округлились глаза, а рот приоткрылся в немом волнении и вопросе — Она готова и на такое? Наоми почувствовала, как по щекам разливается тепло. Она не могла позволить себе ни вспышки гнева, ни, что хуже всего, смущения. — Не понимаю о чем ты. — парировала она, сделав вид, что полностью поглощена намазыванием масла на тост. — Ну как же, не понимаешь… — Лоренцо нарочито протянул эту фразу, растягивая слова, словно резину, давая им повиснуть в воздухе и достичь ушей Миллисенты, у которой на висках от напряжения проступила пара тонких, вздувшихся жилок. — Кажется, ты ушла в самом начале вечеринки. Неужели снова подглядывала за парнями? Я еще в прошлом году говорил тебе, прекращай эту дурную привычку, — солгал он с таким непоколебимым видом, что, казалось, сам в это поверил, не отрывая пристального взгляда от Берч, изучая каждую ее микрореакцию. Даже Драко замедлил поедание яблока, едва сдерживая истерический смех. Наоми сделала медленный глоток апельсинового сока, давая себе несколько лишних секунд, чтобы совладать с прыгающим где-то в горле комком визжащих от злости пикси и собраться с мыслями. — Нет, знаешь, не подглядывала, — ответила она с ледяной вежливостью. — А, кстати, как поживает твоя алопеция? Правду говорили, что в Швеции делают неплохие парики из шерсти гномьих козлов? Должно быть, очень теплые. Лоренцо рассмеялся — театрально, громко, заливисто, как будто она только что произнесла нечто остроумнейшее, способное покорить весь зал. — Всегда знал, что у тебя прекрасное чувство юмора, Берч, просто ты его тщательно скрываешь! — воскликнул он, и под столом его нога снова нашарила ее туфельку, настойчиво толкнув ее, давая понять без единого слова, что этот словесный поединок пора сворачивать. — Ох, я смотрю, ты и ногти перестал грызть! — не унималась Наоми, сладко улыбаясь и отрезая себе аккуратный кусочек сливочного пирога. — Видимо, в Дурмстранге преподают и уроки самоконтроля. Беркшир в ответ лишь улыбнулся, но на этот раз молча. Уголки его губ поднялись в выражении, в котором читалось нечто среднее между досадой и нескрываемым удовольствием от игры. Он откинулся на спинку скамьи, поглядывая на Булстроуд, заедающую стресс и злобу остатками пирога. Они оба — и Наоми, и Лоренцо — прекрасно помнили, на что была способна Милли, когда её чувства оказывались под угрозой. Ярче всего в памяти всплывала история с Оливером Вудом на третьем курсе. Когда у того завязался роман с милой Пуффендуйкой, Миллисента не опустилась до слёз в подушку или ядовитых сплетен за спиной. Её подход был куда более прагматичным и пугающе прямолинейным. Она выследила соперницу, вычислила её комнату в гостиной Когтеврана и наложила на дверь заклинание железного замка такой чудовищной силы, что несчастную девушку пришлось высвобождать усилиями трёх преподавателей. В результате та пропустила не только долгожданное свидание, но и ключевой матч по квиддичу, на котором Оливер, её возлюбленный, выкладывался по полной. И что самое пугающее — все в Слизерине знали, что это был самый что ни на есть безобидный и деликатный вариант из всего арсенала Миллисенты Булстроуд. Сидеть сейчас напротив неё, наблюдать, как её взгляд тает от обожания, устремлённого на Лоренцо, и в то же время чувствовать его провокационные пинки под столом… это было сродни игре в взрывное экспремо с горящим фитилём в руках. А Лоренцо, судя по едва уловимому огоньку в его глазах, не просто понимал это. Он, казалось, получал от всей этой ситуации садистское, почти детское удовольствие, словно нарочно раскачивал лодку, в которой плыл сам, просто чтобы посмотреть, кого первого выбросит за борт. Столовая медленно пустела. Гул голосов сменился возбужденным гомоном, доносящимся из коридоров, где студенты, словно стайка пересмешников, зазывали всех на представление: Дурмстранговцы устроили огненное шоу на свежем воздухе. Наоми, сраженная наглыми и виртуозными шалостями Лоренцо, покинула зал с таким видом, будто глотала уксус. Ее шаги отдавались эхом в пустеющих коридорах, уводя ее прочь от общего веселья — в сторону лазарета. Она зашла в палату, пахнущую зельями и свежей полынью. На одной из коек, задрапированная белоснежным покрывалом, лежала Пэнси Паркинсон, театрально и преувеличенно похрипывая. Ее рука с неестественной нежностью покоилась на гипсе, сковывавшем ее ногу от колена до щиколотки. — Я не Гарри, Пэнс, — сухо констатировала Наоми, подходя к кровати. Пэнси мгновенно «пришла в себя», приоткрыв один глаз. — Ох, а я уже испугалась! — воскликнула она с плохо скрываемым разочарованием, поглаживая гипс. — Почему ты до сих пор здесь? И почему на тебе это… ведро с известкой? — спросила Наоми, скептически оглядывая конструкцию. — С тобой же все было в порядке. — Мадам Помфри, кажется, раскусила меня, — с обидой в голосе прошептала Пэнси, наклонясь ближе. — Вместо того чтобы щелкнуть палочкой и отправить меня восвояси, она с таким видом, будто прописывает самое сильнодействующее зелье, принялась заворачивать мою ногу в эти бинты и гипс! Приговаривала, что мне придется провести здесь несколько дней, до самого бала! Для «надежного сращивания костей, которые, несомненно, пострадали от столь тяжелого психологического потрясения». Она с ненавистью ткнула пальцем в гипс. — А ты что, не стала отказываться? — В этот момент рядом как раз стоял Гарри! — всплеснула руками Пэнси. — Как я могла отказаться от этой бредовой идеи при нем? Пришлось изображать благодарную жертву несчастного случая. Пожалев подругу, но в душе с облегчением отметив, что ее драма разворачивается без ее участия, Наоми вскоре ретировалась. Ее путь лежал в слизеринское подземелье. В общей гостиной, у потрескивающего камина, в кресле, словно выточенном из теней, сидел Драко Малфой. Он не двигался, его взгляд был устремлен в пустоту, а в белых от напряжения пальцах сжимался свежий номер «Ежедневного пророка». Заголовок, даже с расстояния, кричал о каком-то скандале с упоминанием имени Люциус. Рядом на столе, как символ чьего-то краха, лежала его палочка, разломанная на две неравные части. Драко поднял взгляд, почувствовав ее присутствие. Его бледные глаза, холодные и грозные, скользнули по ней. — Берч, тебе бы лучше не разглядывать то, чем заняты другие люди, — прозвучало колко и отстраненно. — Иди куда шла. Не говоря ни слова, Наоми прошла мимо, в сторону спальни. Дверь с мягким щелчком закрылась за ней, отгородив от мира. Она сбросила с плеч мантию, и, расправляя длинные, вьющиеся пряди волос, устало взглянула на свое отражение в зеркале. И замерла. Позади нее, в глубине комнаты, стоял темный, нечеткий силуэт, в руках которого уверенно лежала палочка. Сердце Наоми пропустило удар, а затем забилось в унисон с мыслями о единственном человеке, чьи шутки могли зайти так далеко. — Лоренцо, может, хватит? — сказала она, резко цокнув каблуком об пол и поворачиваясь, готовая дать отпор. — Лоренцо? — раздался хриплый, полный торжества голос. Это был голос Миллисенты Булстроуд. Ее массивная фигура выплыла из тени, а на широком лице застыла гримаса мнимого оскорбления. — Я так и знала. Вас что-то связывает. Ты хочешь помешать мне, так? Инстинкт кричал об опасности. Наоми резко рванулась к сумке, складки ее короткой юбки, до боли знакомым жестом очертившей контуры бедер, взметнулись вокруг нее. Но ее пальцы лишь скользнули по грубой ткани, не успев схватить инструмент защиты. Она опоздала. — Затмись! — прогремело заклинание Миллисенты. Мир перед глазами погрузился в абсолютную, бархатную тьму. Паника, острая и слепая, сжала ее горло, заставив белый воротничок рубашки врезаться в кожу. — Милли, это не то, что ты думаешь! — А я думаю, что ты врешь! — послышалось совсем рядом. — Инкарцеро! Обжигающие путы с хрустом сомкнулись на ее теле. Раскаленная сталь волшебных веревок впилась в руки, сквозь тонкую ткань рукавов, беспощадно стянула грудь, сдавила живот под плотно сидящей тканью. Наоми с глухим стоном рухнула на холодный каменный пол. Ее галстук, с которого насмешливо поглядывала вышитая змея — казалось, еще мгновение, и она зашипит от ярости, — болезненно перекрутился и врезался в шею. Боль, острая и жгучая, как от раскаленного металла, пронзила каждую мышцу. Она сидела, парализованная болью и страхом, в то время как Миллисента с грохотом выворачивала содержимое ее шкафчика. — Где они? Где твои любовные послания? — бубнила она, швыряя на пол книги и свитки. — Он писал тебе, я знаю! — Их нет! Я не причастна ни к чему! — пыталась крикнуть Наоми, но из ее горла вырывался лишь сдавленный, хриплый шепот. Каждое движение языка, каждое сокращение гортани отзывалось болью в стянутых путах. Но Миллисента не слушала. Она рылась в ее вещах с одержимостью маньяка, пока на полу не образовалась груда разбросанных вещей — учебников, писем от родителей. Даже шкаф был опустошен, и груда вещей развалилась большим комом на полу. В итоге, так и не найдя ничего, что связывало бы Наоми с Лоренцо, она тяжело встала, ее дыхание было тяжелым и громким. — Ничего, — прошипела она. — Посидишь здесь несколько дней, пока заклятие не спадет. Подумаешь над своим поведением. Шаги Миллисенты, тяжелые и гулкие, удалились к двери. Раздался тихий, но отчетливый щелчок и скрип задвигаемого засова. — Коллопортус! Тишина, густая и давящая, вновь поглотила комнату. Наоми пыталась позвать на помощь, но даже слабый стон давался ей ценой невероятных усилий и новой волны боли. Она лежала в кромешной тьме, скованная обжигающими путами, и слушала, как из-за двери доносятся приглушенные возгласы с огненного шоу. Никто не услышит. Отчаяние начало подниматься по горлу холодной тошнотой. Паническая атака, тень которой уже витала рядом, накрыла ее с головой. Сердце бешено колотилось, слезы, горячие и беспомощные, текли по щекам, смешиваясь с пылью на полу. Каждый вдох был пыткой, каждый выдох — напоминанием о том, что ее тело сжато в тисках капкана. И вдруг — шаги. Ровные, неспешные, совсем рядом с дверью. Кто-то остановился. Собрав всю свою волю в кулак, Наоми прошептала, вернее, выдохнула: «Помогите…» За дверью послышался знакомый, холодный голос, полный скучающей насмешки. — Берч? Тебя что, убивают? — это был Драко. «Хуже…» — едва выдохнула она, чувствуя, как слезы текут еще обильнее. — Помоги… дверь… Послышался звук толчка, затем — более сильный удар плечом. — Черт, — пробормотал Драко. — Она заклинанием закрыта. Наоми услышала, как он что-то ищет за дверью, и на мгновение в ее сердце, сжатом ледяным обручем паники, блеснула слабая, но упрямая искра надежды. Он не ушел. Он все еще там. Она думала — нет, она почти была в этом уверена — Драко поможет. Они не были друзьями, их общение состояло из колкостей и холодного нейтралитета, но они и не были врагами. Не такими, как она с Лоренцо. Между ними не было этой токсичной войны, этой отточенной годами ненависти. Малфой был высокомерным снобом, продуктом своей среды, но не садистом. Не тем, кто оставит человека умирать в собственной комнате. Она прислушалась, затаив дыхание, несмотря на боль, сжимавшую ребра. Его дыхание за дверью было прерывистым, слышным даже сквозь толстую древесину — не ровным и насмешливым, а сбивчивым, будто он быстро перебирал варианты в голове. Она почти представила себе, как он щурится, его бледное лицо искажено досадой и нежелательным участием, но… он же все равно не ушел. Он думал. Значит, сейчас он что-то придумает. Сейчас он скажет своим резким, привычным тоном: «Ладно, Берч, не кричи. Сейчас разберемся». Или просто взломает дверь. Он же Малфой. Он всегда найдет выход. Эта мысль стала ее крошечным якорем в море тьмы и боли. Но вместо желанных слов, вместо звука взламываемого замка или даже нового колкого замечания, она услышала нечто иное. Тишину. А затем его голос. Он снова стал отстраненным и язвительным, но теперь в нем, под этой тонкой броней, слышалась какая-то чужая, глубокая усталость, которая заставила ее сердце упасть куда-то в бездну. — Знаешь, Берч… — он произнес это почти тихо, и от этой тишины стало еще страшнее. — У меня не так много времени, чтобы носиться в попытках помочь какой-то полукровке. Слова повисли в воздухе, острые и тяжелые, как свинцовые гири. Они прозвучали не как обычная насмешка, а как приговор. Как констатация холодного, неоспоримого факта. Его шаги, четкие и быстрые, без тени сомнения, стали отдаляться по коридору. Они были таким же финальным аккордом, как и щелчок «Коллопортуса». Каждый отзвук его каблуков по каменным плитам был ударом молотка, вбивающим ее обратно в одиночество. Шаги затихли, растворились в полной, оглушающей тишине. Искра надежды не просто погасла — ее растоптали на ее же глазах. Он был ее последней соломинкой, и он сам ее перерезал. И самое ужасное было даже не в его словах, а в этом осознании: она ошиблась. Она думала, что между ними есть хоть какая-то, пусть хрупкая, грань человечности. Но ее не было. Может, когда-то и была, но теперь и ее стерли. Он оказался хуже, чем Лоренцо. Он хотя бы не притворялся, что в нем есть что-то хорошее. Беркшир был честен в своей жестокости. А Драко… Драко просто ушел. И это было в тысячу раз больнее, чем любая насмешка. Искра надежды погасла. Тьма сомкнулась над ней окончательно. Она осталась одна — слепая, скованная, преданная болью и одиночеством, в то время как весь остальной мир с восторгом смотрел на огонь в обеденном солнце.