Глава 9. Цена правды.

black box recorder - kidnapping an heiress

Стуки его каблуков по каменным плитам отдавались в такт ее учащенному сердцебиению, протаптывая дорогу к лазарету. Закатные лучи, пробивавшиеся сквозь высокие готические окна, облепливали два слившихся силуэта: Наоми, элегантно прижавшуюся к его груди, и Лоренцо, чья тень растягивалась за ними, длинная и зловещая. Он не замедлил шаг у массивных дубовых дверей лазарета. Напротив, его плечо с нажимом уперлось в дерево, и створки с глухим скрипом распахнулись, впуская в стерильную тишину запах вечернего замка — пыли, старого пергамента и далекого дыма из каминов. — Мадам Помфри! Требуется помощь! Интерьер лазарета предстал перед ними в своем неизменном виде: безупречно заправленные кровати с плотными синими покрывалами, мерцающие медные тазы на полках, тяжелый запах антисептических зелий и сушеного шалфея. В дальнем углу, у окна, сидела Пэнси Паркинсон, уткнувшись носом в книгу, и ее нога в громоздком гипсе нелепо торчала из-под одеяла. Беркшир пересек комнату ровными, быстрыми шагами. Его движения были удивительно плавными для того, кто нес на руках другого человека. Он не бросил Наоми на кровать, а опустил ее на синюю ткань с почти что бережной осторожностью, будто укладывал хрупкую стеклянную безделушку. Его пальцы на мгновение задержались у ее плеча, прежде чем отстраниться. Пэнси оторвалась от книги. Ее лицо, до этого момента выражавшее лишь скуку и легкое страдание от вынужденного безделья, исказилось. Сначала это было просто удивление, потом — щемящее беспокойство, и, наконец, чистый, неподдельный ужас, когда она разглядела багровые полосы на руках Наоми, ее румяное, заплаканное лицо и разорванный воротник рубашки. Все ее актерство, вся тщательно выстроенная мизансцена больной жертвы рассыпалась в прах. Она резко приподнялась, спустила на пол ногу в гипсе — и забыла о нем. С неловким, тяжелым приземлением она соскочила с койки и, прихрамывая, подбежала к подруге. — Матерь Мерлина, Наоми! Что случилось? Что это? — прошептала Паркинсон, ее пальцы, холодные и цепкие, схватили неповрежденную руку Берч. Ее глаза, широко раскрытые, метались от лица подруги к страшным следам на ее коже. Но ответила не Наоми. Лоренцо выпрямился во весь свой рост. Он отступил на шаг, и его лицо претерпело разительную перемену. Все напряжение, вся целеустремленность, с которой он нес ее, растворились, сменившись выражением глубокой, почти отеческой озабоченности. Его брови сдвинулись, создавая две вертикальные морщины на переносице, а уголки губ опустились в гримасу праведного негодования. Он выглядел так, словно был не мучителем, вернувшимся из изгнания, а рыцарем, только что вынесшим даму сердца из горящего замка. — Это тебе стоит спросить у своей подруги, Паркинсон, — произнес он, и его голос теперь звучал низко, сдержанно, но с ледяной отчетливостью, от которой по спине Пэнси пробежали мурашки. — Миллисенты Булстроуд. Ты передай ей от меня. Мой отец, как тебе, возможно, известно, занимает довольно высокий пост в Министерстве. Отдел магического правопорядка для него — не просто красивое название на двери. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Если эта… дрянная… позволит себе провернуть подобное еще раз, она окажется на слушании. И я прослежу за этим лично. Наоми, лежавшая неподвижно и слушавшая этот монолог, почувствовала, как в горле у нее поднимается тошнотворный ком. Она поперхнулась, и сдавленный кашель вырвался наружу. Она смотрела на его профиль, на эту идеально сыгранную роль благородного защитника, и ее охватила не ярость, а полное, обескураживающее оцепенение от наглости, от масштабов лжи. Он говорил это с такой непоколебимой уверенностью, что, казалось, сам в это верил. В этот момент из своего кабинета вышла мадам Помфри. Ее чепец, белый и накрахмаленный, вздрагивал на седых волосах, а лицо выражало привычную смесь профессиональной собранности и глубокого, хронического раздражения. — Боже правый, что на этот раз? — воскликнула она, подходя быстрыми, короткими шажками. — Неужели в этой школе всем неймется прожить хотя бы день, не пополнив мою коллекцию сломанных костей и ожогов? Дай-ка посмотреть. Лоренцо, поймав взгляд Наоми, сделал легкое, почти небрежное движение. Он прикоснулся к ее запястью, будто проверяя пульс, и его большой палец мягко, но настойчиво постучал по стеклу ее наручных часов. Уголок его рта дрогнул, сложившись в едва заметную, не обещающую ничего хорошего, усмешку — молчаливое напоминание об уговоре. — Я оставлю ее в ваших, несомненно, заботливых руках, мадам, — произнес он, отступая на шаг и складывая руки за спиной в позе примерного ученика. Его тон был почтительным, но в глубине темных глаз читалось торопливое безразличие — миссия выполнена. Он повернулся и направился к выходу. У самой двери он обернулся. Не к Помфри, не к Пэнси. Его взгляд, тяжелый и непроницаемый, как черная вода в озере, на секунду нашел Наоми. В этом взгляде не было ни фальшивой заботы, ни насмешки. Было лишь холодное, неоспоримое обещание. Дверь закрылась за ним с тихим, но отчетливым щелчком, который прозвучал в тишине лазарета громче любого хлопка. Мадам Помфри, тяжело вздохнув, принялась за дело. Ее палочка описала в воздухе сложную дугу, и Наоми почувствовала, как по ее коже, покрытой жгучими полосами, разливается волна прохладного, почти невесомого покалывания. — Сложное заклятье, милая, очень сложное, — бормотала целительница, щурясь. — «Инкарцеро», да еще и с отягчающим обжигающим эффектом… Кто это так изощряется? Несколько часов тебе нельзя будет пошевелиться ни на миллиметр, пока чары не завершат свою работу по восстановлению тканей. Никаких резких движений, поняла? Иначе шрамы останутся на всю жизнь. Она поправила подушки, накрыла Наоми легким одеялом и, бросив последний строгий взгляд, удалилась в свой кабинет, оставив дверь приоткрытой. Как только ее шаги затихли, Пэнси снова оживилась. Она подскочила к кровати Наоми, припадая на здоровую ногу, и ее лицо, несмотря на обстоятельства, озарилось каким-то странным, почти детским восторгом. — Зато я теперь не буду ночевать здесь одна! — прошептала она, и в ее голосе звучала неподдельная радость. — Знаешь, а тут, если разобраться, не так уж и плохо. Приносят еду, навещают… Гарри сегодня утром заходил, конфеты принес. Кстати, хочешь жабу? — Она, не дожидаясь ответа, приковыляла к своей тумбочке и вытащила оттуда шоколадную жабу в ярко-зеленой обертке. Но, протягивая ее, вдруг сообразила, уставившись на неподвижное лицо подруги. — А, точно… тебе нельзя шевелиться. Ну и ладно, — без тени сожаления заключила она, разворачивая обертку с громким шуршанием. — Сама съем. Хруст шоколадной глазури и сладковатый, уютный запах какао на мгновение перебили лекарственную стерильность воздуха. Наоми лежала, прикованная к кровати магией целительницы и гораздо более прочными путами собственных мыслей и страхов. А Пэнси, сидя на соседней койке, с аппетитом откусывала голову шоколадной амфибии, беззаботно болтая своей ногой в гипсе, и мир вокруг, казалось, на время вернулся в свое привычное, не такое уж страшное русло. Холодный синеватый свет, пробивавшийся сквозь высокие окна лазарета, медленно сгущался, уступая место перламутровой бледности рассвета. Наоми лежала на спине, прислушиваясь к тиканью часов на своем запястье. Тонкая стрелка, казалось, ползла с мучительной медленностью, вычерчивая дугу в предрассветных сумерках. Ее тело все еще ныло глухой, фоновой болью, а сознание было тяжелым и мутным, как после долгого забытья. Но когда стрелка коснулась заветной отметки, что-то внутри нее резко, почти физически дернулось — инстинкт, сильнее усталости и страха. Она приподнялась, превозмогая одеревенение в мышцах. Рядом, на соседней койке, Пэнси спала, уткнувшись лицом в подушку и сопя, как старый гном. Ее мантия, наброшенная на спинку стула, казалась темным пятном в сером свете. Наоми, не раздумывая, стянула с себя теплое одеяло и накинула на плечи мантию подруги. Ткань пахла жасминовыми духами Паркинсон — сладковато, навязчиво. Тихо, крадучись, как тень, она проскользнула мимо кабинета Помфри, откуда доносился мерный храп, и выскочила в пустой коридор.

miraidempa - unslept

Она бежала, обходя спящие у стен колонны, ее вьющиеся волосы, не заплетенные с вечера, развевались за ней черным шлейфом. Занавес в игровой шатер, где хранился спортинвентарь, раскрылся с приятным шелестом. Внутри пахло деревом, старым брезентом и пылью. В слабом свете, лившемся из-под полога, она нашла свою метлу. Не новенькую «Молнию» и не стремительную «Нимбус», а старую, потертую «Серебряную Стрелу», которую мать-маггл, никак не разбирающаяся в магических атрибутах, с гордым смущением купила ей перед первым курсом, наивно веря рекламе в каталоге. Дерево рукояти было гладким от множества прикосновений, знакомым до боли. Она сжала его в ладонях, и на миг ее охватила волна ностальгии — такой острой и бесполезной, что она чуть не задохнулась. Выйдя наружу, она вдохнула полной грудью. Сентябрьский воздух был холодным, резким, с примесью влаги от озера и легкого запаха гари — в нем все еще витали невидимые, беспокойные искорки вчерашнего огненного безумия дурмстрангцев. Ветер, пробирающийся сквозь расстегнутую мантию, обдувал ее тело, заставляя румяную, только что зажившую кожу покрываться мурашками. Ткань мантии хлестала по ногам, цепко прикрывая плечи и шею, но холод проникал везде, бодрящий и безжалостный. Она шла к полю, и ее мысли, сбивчивые и тревожные, кружились, как осенние листья. Зачем? Зачем ему это? Что он хочет доказать? Ее кровь? Нет, она не представляла ценности — в ее жилах текла лишь половина отцовской, чистой крови. Мать была простым магглом, не любившей проникаться в волшебный мир. Она знала, что и его родили магглы. Но его подобрали, воспитали, дали имя и положение. Повезло. Казалось, он и сам этого не понимал, с каким презрением он говорил о подобных ей. А может, понимал слишком хорошо и ненавидел в себе то, что видел в других. Ее шаги замедлились у каменной арки, ведущей на игровое поле. За ее спиной спал замок, темный и безмолвный. Впереди расстилалось пустое пространство, окаймленное высокими трибунами, в которых теперь копошился лишь ветер, гоняя клочья желтоватой листвы. И в центре этого простора, у самой линии центрального круга, стоял он. Лоренцо Беркшир. Он стоял, слегка раскачиваясь на пятках, его взгляд был прикован к циферблату дорогих наручных часов. Он не просто ждал — он отсчитывал. Каждую секунду ее опоздания, превращая время в оружие. Она сделала шаг из-под арки. Звук ее шагов по мерзлой траве был едва слышен, но он поднял голову. Его лицо, освещенное косыми лучами уже поднявшегося солнца, не выражало ни злости, ни нетерпения. — Ты опоздала. На двадцать минут. — произнес он, не глядя на нее, а наблюдая, как солнечный диск выплывает из-за дальнего леса. Наоми молчала. Ее колени, старые и новые боли, ныли в такт учащенному сердцебиению. Она просто стояла, сжимая древко метлы, как якорь. Он двинулся к ней. Не спеша, сокращая расстояние между ними наполовину, а затем и больше. Он подошел так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло и запах — чего-то знакомого, хогвартского: мыла, дорогой ткани и табака. Он цокнул языком, и звук был удивительно громким в утренней тишине. — Даже не поздороваешься? После вчерашних… совместных испытаний? — Ты хотел сыграть, — выдавила она, и ее голос прозвучал хрипло и непривычно громко. — Соперники должны начинать с разных концов поля, если ты еще не забыл правила. Она старалась смотреть строго, но чувствовала, как мелкая дрожь пробегает по мышце на ее щеке, выдавая напряжение. И этого было достаточно. Лоренцо рассмеялся. Громко, заразительно, по-мальчишески. Этот смех был таким неожиданным, таким искренним на первый взгляд, что на мгновение сбил ее с толку. — Наоми, Наоми, не преувеличивай свою обиду, — сказал он, стирая слезу смеха с уголка глаза. — Я не виноват в том, что у тебя появились… ревнивые соперницы. Понимаешь, моя внешность — это лишь малая часть того хорошего, что я имею. Есть и другие достоинства. — Он наклонился еще ближе, и его губы почти коснулись ее уха. Его шепот был горячим и влажным. — И многие жаждут их… увидеть. И почувствовать. Она резко отшатнулась, как от удара током. Щеки ее вспыхнули густым, позорным румянцем, который никакой ветер не мог охладить. Он говорил не как семнадцатилетний юноша, а как кто-то старше, опытнее, с циничной уверенностью, которая пугала своей неестественностью. Дурмстранг, казалось, не просто научил его новым искусствам магии— он состарил его душу лет так на пять. Лоренцо, удовлетворенно усмехнувшись, отступил. Он развернулся к ней спиной и, подняв руки, изобразил карикатурную гримасу — выпученные глаза, надутые щеки, пародируя ее недовольное выражение. Это был жест ребенка, но от него стало еще страшнее — эта легкость перехода от опасного шепота к детской выходке. — Ну что, полетаем? — крикнул он через плечо и, не дожидаясь ответа, легким движением оттолкнулся от земли. Его взлет был стремительным и грациозным, метла будто стала продолжением его тела. Наоми, стиснув зубы, последовала за ним. Дерево рукояти привычно легло в ладони, ветер свистел в ушах. Они поднялись высоко — так высоко, что замок внизу казался игрушечным, а озеро — темным блюдцем. Воздух стал еще холоднее и разреженнее. Она почувствовала легкое головокружение. — Слишком высоко для простой игры, не кажется? — крикнула она, стараясь, чтобы в голосе не дрогнула тревога. Лоренцо, парящий напротив, медленно повернул голову. И улыбнулся. Но это была не прежняя насмешливая или игривая улыбка. Это была хищная, растянутая гримаса, в которой светилось что-то темное и ликующее. — Знаешь, в прошлый раз все закончилось не так, как я хотел, — сказал он почти задумчиво. И прежде чем она успела понять смысл его слов, он резко рванул рукой. Не мяч для квиддича, а тяжелый, тупой бладжер, который он, видимо, прихватил с собой, со свистом понесся прямо в ее лицо. Инстинкт сработал быстрее мысли. Она рванула метлу в сторону, и ее тело описало опасную дугу. Рука, действуя сама по себе, успела перехватить пролетающий мимо шар. Удар о ладонь отозвался болью в плече. Она, тяжело дыша, уставилась на него, щурясь от ветра и непонимания. — Что ты имеешь в виду? — крикнула она, и в ее голосе впервые прозвучал не гнев, а замешательство. Внизу, у самого основания трибун, послышался легкий шелест. Кажется, листья стремились к земле, как к желанной старости. — Не говори, что ты действительно думала, будто я просто хочу полетать с тобой, играя в детские перебрасывания мяча? — его голос прозвучал холодно и четко. И тогда он двинулся. Не в сторону мяча, не для продолжения игры. Он направил свою метлу прямо на нее, как копье. У нее не было ни секунды, чтобы среагировать. Сильный, рассчитанный толчок плечом пришелся точно в бок. Потеря равновесия была мгновенной. Мир перевернулся. Небо и земля поменялись местами. Древко метлы выскользнуло из ослабевших пальцев, и она полетела вниз, в пустоту, заполненную только свистом ветра в ушах и нарастающим ужасом. — Если попросишь, я спасу тебя! — его голос донесся сверху. Он не просто наблюдал — он летел следом, легко и стремительно, как хищная птица, пикирующая за добычей. Она падала, и время растянулось в бесконечную, мучительную пытку. Это не было неожиданностью — она знала, он не герой. Но она не думала, что все решится так быстро, так… окончательно. Предательство? Нет, это было глупее. Она сама позволила себя обмануть, позволила надеяться на какую-то призрачную игру. Лоренцо, стремительно сокращая расстояние, чувствовал, как воздух рвет слезы с ее лица. Он летел быстрее, чем они падали, и одна из этих соленых капель, подхваченная встречным потоком, ударила его в щеку. Она обожгла, как удар хлыста. И другая, с ее лица, мелькнула в воздухе, бриллиантовая и бесполезная. Он увидел ее лицо снизу вверх — бледное, с широко открытыми глазами, в которых уже не было страха, лишь пустота и горькое понимание. — Не нужно мне своей гордости, Наоми! — закричал он, и в его голосе вдруг прорвалась странная, хриплая тревога. — Попроси! Попроси — и я помогу! Земля, усыпанная мерзлой травой и тенями от трибун, стремительно росла за ее спиной. Оставались секунды. Лоренцо, изловчившись, вытянул руки, чтобы схватить ее, подхватить, остановить падение… — Замедлись! Голос прозвучал снизу, резкий, срывающийся от напряжения. Это был голос Драко Малфоя. Палочка, перевязанная волшебными жгутами, подрагивала в его руке. Падение Наоми не остановилось, но резко замедлилось, будто она проваливалась сквозь густой, невидимый мед. Она мягко, почти невесомо приземлилась на спину, а затем повалилась на бок, судорожно хватая ртом воздух. Лоренцо, резко затормозив, спрыгнул с метлы в нескольких шагах от нее. Его лицо было бледным, но не от страха, а от странной злости. Малфой подбежал к ним, его собственное дыхание было прерывистым. Он встал между ними, у расколотой на две части метлы, пытаясь отдышаться. — Ты заходишь слишком далеко, Беркшир! — выкрикнул он. Искринки в его глазах распадались по сторонам, как угольки, прыгающие от огня к земле. — Я бы не причинил ей вреда, — отрезал Лоренцо. Он развел руки, как бы демонстрируя свои чистые намерения. — Это всего лишь шутка. Проверка реакции. Она же знает, что я всегда шучу. Шутка. Слово прозвучало в голове Наоми, как похоронный звон. Прежде чем сознание полностью накрыло волной шока и унижения, она успела выбежать с поля. Сердце колотилось, как бешенное. Кажется, Лоренцо был прав, когда говорил, что не даст ей спокойно закончить эту школу. Да что там школу, Наоми была уверена, он не даст ей закончить этот год без новых шрамов и переломов. Быть может, он проверял ее выдержку? Отсчитывал часы до того, как она сама уйдет из замка, цепляясь за чемоданы. Или до того, как признается… В чем? Она и сама не знала.

baccara - yes sir, I can boogie

Уже приближалось дело к вечеру, а эти грызущие, беспокойные мысли пытался заглушить голос Пэнси, которая, словно заведенная, наворачивала круги по сиреневому коридору. — И тогда я скажу ему, мол, нравишься мне! Или, м-м-м, нет, вот скажу… — раздумывала Паркинсон вслух, в предвкушении завтрашнего бала. В то же время, в голове Берч, словно навязчивая мелодия, крутилась одна мысль: правда. Ей нужно было заставить Лоренцо сказать правду. Всю. Без масок, без игр. Пусть это будет ее оружием. Ее защитой от его следующего нападения. Где-то в отдалении, этажом выше, у портрета Полной Дамы, послышался сдержанный шепот и смешки — парочка студентов пыталась проникнуть внутрь. Это подтолкнуло ее. Сжав в кармане мантии горсть украденных из отцовского портсигара сигарет — универсальная валюта для определенных сделок — она глубоко вдохнула и направилась к цели, оставляя бегающую от стены к стене Паркинсон одну. — Капут Драконис! — прошептала она, замирая у портрета. Полная Дама, с интересом разглядывая незнакомую слизеринку, покрутив носом, отъехала в сторону. Сердце бешено колотилось, когда она проскальзывала внутрь. Теплый, пахнущий жареным хлебом и сушеными травами воздух Гриффиндорской башни обволок ее. Здесь было шумнее, уютнее и как-то по-домашнему неопрятно. Она прошла чуть дальше по знакомому (благодаря подробным инструкциям Пэнси) коридору и, остановившись у нужной двери, тихонько постучала костяшками пальцев. И в этот самый момент, прямо за ее спиной, раздался резкий, недовольный голос Перси Уизли: — Финниган! Это что за вид? В пижаме с летающими свинками по коридорам шляться? Ты же не на пляже! Немедленно в спальню! Сердце Наоми ушло в пятки, превратившись в ледяной ком. Она прижалась к двери, молясь всем известным ей богам, магическим и маггловским, мифическим и существующим, чтобы та открылась прямо сейчас. Мысли неслись вихрем: Поймают, выгонят, доложат Амбридж, отчислят, отец узнает… — Да-да? — послышалось из-за двери, и она с жалобным, но громким скрипом отворилась. Наоми, не глядя, ринулась внутрь, едва не сбив с ног того, кто открыл. Она резко захлопнула дверь спиной, прислонилась к ней, переводя дух. Механическим жестом смахнула невидимые пылинки с мантии — жест нервный, выданный строгим воспитанием. И только тогда подняла глаза. Перед ней, застыв в почти зеркальных позах, стояли Фред и Джордж Уизли. Они явно готовились ко сну. На них были лишь мешковатые пижамные штаны, низко сидевшие на бедрах. А на головах, завершая абсурдный вид, красовались ночные колпаки с помпонами — точь-в-точь как у сказочных гномов из маггловских книжек, что читала ей в детстве няня. Но это были не книжные гномы. Это были два очень настоящих, очень высоких и на удивление… подтянутых старшекурсника. Ровный свет лампы выхватывал рельеф мышц на животах и груди, следы старых шрамов от взрывавшихся в процессе экспериментов зелий, веснушки на плечах. Наоми почувствовала, как жаркая волна крови ударила ей в лицо, а в горле пересохло. Она резко устремила взгляд вниз, на половицы, но образ уже отпечатался в голове. Ее губы дрогнули. — О-оденьтесь! Немедленно! Идиоты! — вырвалось у нее хриплым, приказным шепотом, больше похожим на панический визг. Их тела не дрогнули. Ни тени смущения. Напротив, в воздухе повисло тихое, синхронное хихиканье, словно они делились одной мыслью. — Так ты все-таки решила согласиться, — произнес тот, что был слева (Фред? Джордж?). В его голосе звучало удовлетворенное понимание. — Согласиться на что? — с искренним недоумением выдохнула Наоми, все еще глядя в пол. — Ну как же, помнишь, то самое письмо в виде сердца с блестками? Мы предлагали тебе в прошлом году эксклюзивное партнерство в области проверки нашей новой линейки смаз… — не успел договорить второй близнец, как Наоми, вспомнив этот нелепый эпизод, резко перебила. — Ф-фантастические Фаджи! — выпалила она, наконец подняв на них взгляд, но фокусируясь строго на их подбородках. — Я пришла, чтобы купить у вас… Фантастические Фаджи. Те, что заставляют говорить только правду. Мне нужна одна. На лицах близнецов промелькнула почти идентичная тень разочарования, быстро сменившаяся искрящимся азартом. — Ох, милая Берч, — протянул первый, почесывая подбородок. — Знаешь, они не продаются. Совсем. Экспериментальная партия, сама понимаешь. — Что? — голос Наоми дрогнул. — Но я готова отдать все десять галлеонов! Мне нужна всего одна! — Галлеоны? — в унисон прохрипели оба, и в их глазах вспыхнул тот самый, опасный огонек, который предвещал либо гениальное изобретение, либо тотальный хаос. — Знаешь, что? Мы можем отдать ее тебе бесплатно. — Правда? Давайте! — она невольно сделала шаг вперед, протянув руку. — Не торопись, — остановил ее второй близнец, мягко, но твердо взяв ее за локоть и направляя к стоящей в опасной близи кровати. — Садись. Все делается по правилам. Наоми, покорно опустившись на край матраса, чувствовала, как ожидание и сладкое предвкушение будущей мести Лоренцо борются с нарастающей тревогой. Комната была завалена странными аппаратами, полуразобранными мётлами и банками с чем-то разноцветным и пульсирующим. — Одна Фантастическая Фаджи, — начал Фред (теперь она была почти уверена, что это он), расхаживая перед ней, — будет стоить… одного поцелуя. Тишина в комнате стала густой и звенящей. Наоми замерла. — Вы же сказали… бесплатно, — пробормотала она, чувствуя, как жар снова заливает уши. — Милая Берч, — Джордж опустился на корточки перед ней, его лицо было серьезным, но в уголках глаз танцевали чертики. — В наше время, особенно в нашем бизнесе, ничего не бывает просто так. Всегда есть цена. Иногда денежная, иногда… более интересная. Они оба рассмеялись — низко, смущенно-нагловато. Наоми сидела, словно окаменев, глотая воздух. И тогда Фред протянул руку. Его палец, шершавый от химических ожогов, медленно, почти невесомо провел по ее шее, обрисовывая контуры выступивших от шока вен. Прикосновение было неожиданно теплым и заставило ее вздрогнуть. Джордж тем временем встал сзади. Его руки легли ей на плечи, на те самые лопатки, что были напряжены в безупречной, вымуштрованной годами осанке. Он с легким нажимом помассировал их. — Расслабься, — его голос прозвучал прямо у уха, с добродушной угрозой. — Если хочешь, можем дать целый пакет! Со скидкой, так сказать. Мысль пронеслась со скоростью света: Целый пакет… этого хватит, чтобы выудить из него все. Все тайны, все причины, всю правду. Решение было импульсивным, глупым, абсолютно подростковым. Не думая, она резко встала, заставив Джорджа отшатнуться, и быстрыми шагами подошла сначала к Фреду, затем к Джорджу. Встав на цыпочки, она быстро, сухо, по-птичьи чмокнула каждого в щеку. Прикосновение ее губ к их обветренной коже длилось меньше секунды. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем какого-то странного устройства на полке. Потом близнецы снова рассмеялись — на этот раз громче, с искренним, почти детским весельем. — Что ж, — Фред вытер щеку тыльной стороной ладони с преувеличенной задумчивостью. — Договор есть договор. Джордж протянул ей маленькую, ничем не примечательную конфету в простой белой обертке. — Пользуйся на здоровье. И помни, — он подмигнул, — дверь к нам всегда открыта. Особенно если захочешь что-нибудь еще… «купить». Наоми, сжимая в потной ладони драгоценную конфету, кивнула и, не сказав больше ни слова, выскользнула из комнаты, оставляя за собой тихий смех двух гениев-безумцев, запах пороха, взрывной жевательной резинки и бесшабашной, опасной свободы.

jem - missing you

Тени сгущались, превращая берег Черного озера в подобие вырезанной из бархата и серебра аппликации. Вода, черная и глубокая, лишь изредка подрагивала от порывов теплого, почти весеннего ветра, который никак не вязался с сентябрьской прохладой в воздухе. Наоми стояла у самого берега, глядя, как в холодной, подрагивающей от ряби глади отражаются первые звезды и золотые окна башен. В кармане лежала та самая, добытая столь необычной ценой конфета. А в голове — хлипкий, наивный план: выманить правду. Она подкинула ему записку под дверь. Кратко, без подписи: «То же место. На закате. Н.Б.». И он пришел. Его шаги по мокрой траве были почти неслышны, но она почувствовала его приближение спиной — будто изменилось давление воздуха. Она обернулась. Лоренцо Беркшир стоял в нескольких шагах, и его лицо… его лицо пылало не злорадством и не привычной насмешкой, а каким-то чистым, почти мальчишеским восторгом. Он смотрел на нее так, словно видел не соперницу или жертву, а исполнение какого-то давнего, тайного желания. Уголки его губ были приподняты в неуверенной, робкой улыбке, а в темных глазах светился нечитаемый, но однозначно положительный огонек. Он, видимо, решил, что она сдалась. Что после утреннего падения, после стольких ссор, она наконец протягивает ему руку. Этот вид на мгновение смутил Наоми сильнее любой угрозы. — Ты правда здесь, — произнес он, убирая упавшие на лицо пряди волос. Она кивнула, заставив себя улыбнуться. Рука непроизвольно полезла в карман, сжимая конфету, а взгляд, призывающий, ринулся с скамье. — Я… наткнулась сегодня на близнецов Уизли в коридоре, — начала она, стараясь, чтобы голос звучал естественно. — Они раздавали на пробу новые конфеты. Скоро запустят в продажу в своем магазине. Говорят, будет фурор. Он слушал, слегка наклонив голову, все еще с той же глуповатой улыбкой. — Хочешь попробовать? — она протянула ему маленький белый сверточек. Ладонь чуть дрожала. — Очень вкусные, обещают. Что пожелаешь, то и почувствуешь на вкус. Волшебство, не иначе. Лоренцо, не глядя, почти машинально взял конфету и, быстро развернув обертку, закинул в рот. В тот же момент со стороны Запретного леса донеслось сильное, порывистое дуновение ветра. Оно зашелестело листьями, закачало верхушки деревьев и заставило Наоми резко обернуться, инстинктивно прикрывая глаза. В глубине лесной чащи, на самой опушке, утопая по щиколотку в папоротниках, стояли две фигуры. Полумна Лавгуд в своем нелепом львиноголовом уборе, светлые волосы которой развевались, как серебряные струи. И рядом с ней — Теодор Нотт. Они что-то собирали, склонившись над корзиной, а затем Нотт, с обычно насмешливым, а сейчас совершенно беззаботным выражением лица, ловко скручивал что-то в тонкий пергамент. Смех Полумны, легкий и звенящий, долетел до озера, смешавшись с шепотом леса. Картина была настолько нереальной и в то же время простой, что на мгновение Наоми забыла о своем плане. Когда она повернулась обратно, она встретила взгляд Лоренцо. Его лицо изменилось. Восторг испарился, уступив место странным, истинным эмоциям. — Куда это ты так внимательно смотришь? — спросил он, и голос его снова стал ровным, аналитическим. — Никуда, — быстро сказала она, отворачиваясь от леса. — Просто… ветер… Ну как, вкусно? — Знаешь, их явно не нужно вводить в продажу, — проговорил он, и в его голосе звучало легкое разочарование, смешанное с недоумением от абсурдности всей этой встречи. — Обычная ириска. Ничего особенного. Внутри у Наоми что-то дрогнуло и замерло. Сработало? Она посмотрела на часы. Стрелки двигались с обычной скоростью, но для нее время будто сгустилось. — Слушай, я все хотела спросить, — начала она, и голос ее прозвучал чуть выше обычного. Она снова посмотрела на часы, отсчитывая про себя секунды действия зелья. — Почему ты не отстаешь от меня? Все эти годы. Зачем задираешь? В чем смысл? Лоренцо смотрел на озеро. Казалось, он обдумывал ответ. Или что-то внутри него боролось. Потом он медленно повернул к ней голову. Его лицо было странно спокойным, почти отрешенным. — Почему я задираю тебя? — повторил он ее вопрос, и его голос был тихим, лишенным привычных интонаций. Потом он выдохнул, и слова вырвались наружу резко, четко, как будто их вытащили из него клещами: — Потому что я влюблен в тебя с двенадцати лет, Берч. С самого первого дня, когда ты вошла в купе, и я увидел тебя, такую маленькую, с горящими глазками, хлопающими от восторга. Я люблю тебя с первого дня, с самого первого курса. Воздух перестал поступать в легкие. Мир вокруг — шумящий лес, журчащая вода, отражение звезд — поплыл, растворился, исчез. В ушах стоял звон. В голове у Наоми, словно подгоняемые ураганом, понеслись обрывки воспоминаний. Его насмешки на уроках зельеварения. Столкновение на квиддиче. Письма с криво вырезанными из Пророка буквами. Встреча под дождем. Его руки, снимающие путы. Каждое взаимодействие, каждый взгляд, каждое колкое слово внезапно перевернулось и предстало в совершенно новом, ослепительном и ужасающем свете. Она стояла, окаменев, не в силах пошевелиться, не в силах вымолвить слово. Никто. Никогда. Такого ей не говорили. Лоренцо, казалось, не замечал ее состояния. Он говорил дальше, и его голос был тем же ровным, исповедальным, лишенным эмоций инструментом правды. — Знаешь, помнишь тот день, когда я нашел тебя в комнате в путах. Я ведь украл твое белье, лежащее на полу. То самое, ажурное, розовое. Оно до сих пор лежит у меня в кармане. Я ношу его с собой. Как талисман. Тишина. Гулкая, абсолютная. Потом звук вырвался из ее горла сам собой, хриплый и неверящий: — Что? Ее щеки вспыхнули таким жарким, всепоглощающим румянцем, что, казалось, осветят темноту. Рот приоткрылся в немом вопросе. Руки, сжатые в кулаки, задрожали. А глаза, широко раскрытые, уставились прямо в его — искали там хоть каплю лжи, насмешки, хоть что-то, что опровергло бы эти кощунственные, невероятные слова. И она нашла. Медленно, очень медленно, уголки его гул начали подниматься. Морщинки у глаз собрались в лучики. Потом сдавленный смешок вырвался у него из груди. А затем он рассмеялся по-настоящему. Громко, истерически, захлебываясь, хлопая себя ладонями по коленям. Он смеялся так, что едва не упал со скамьи, и слезы блестели у него на ресницах. — О, Боги, — выдавил он сквозь смех, — о, Берч, Берч… Как же тебя легко надурить! Лицо у тебя! — Он вытер глаза, его плечи еще вздрагивали. — Хотя… про трусики — чистая правда. Все чувства — шок, растерянность, стыд, мимолетную и безумную надежду — сменила одна ясная, белая, всепоглощающая ярость. Она отпрянула от него, как от гадюки, не веря своему слуху, своему легковерию, его наглости. Не сказав больше ни слова, не оглядываясь, она развернулась и побежала. Ее ноги сами несли ее вверх по склону, к спасительным огням замка, прочь от этого места, от этого смеха, от него. Лоренцо, отдышавшись, медленно утих. Его смех сменился тихой, довольной ухмылкой. Он сидел на холодной каменной скамье, глядя вслед исчезающей в темноте фигурке. Потом его рука медленно опустилась в глубокий карман мантии. Пальцы нащупали в груде бумаг, недожеванной конфеты и прочего хлама шероховатую, ажурную ткань. Он не вытащил ее, лишь провел подушечками пальцев по кружевному краю, и улыбка на его лице стала другой — не насмешливой, а какой-то отстраненной, почти задумчивой. В темноте его глаза блестели, отражая далекие звезды и чью-то глупую, украденную тайну. В это же самое время, на другом конце озера, Невилл Долгопупс, отправившийся по просьбе профессоры Стебль на поиски редкого ночного мха (которая назвала это «прекрасной возможностью попрактиковаться в ботанической осознанности»), уже полчаса сокрушённо ползал на корточках. Он так старался отличить «лунный мох» от обычного мшистого комка грязи, что не заметил торчащий, словно нарочно, корень старого бука. Невилл споткнулся, громко шлёпнулся в лужу талой воды и ледяной грязи и застонал так, что горло скрутилось в полный оборот, оставляя только хрипоту. Сидя в ледяной луже, он уныло наблюдал, как мимо, хихикая и оживлённо обсуждая что-то, прошли Теодор Нотт и Полумна Лавгуд. Они шли так близко, что Полумна едва не задела своей тростью кончик мокрого уха Невилла, но абсолютно его не заметили. Их разговор долетал до него обрывками. — А мне мозгошмыги нашептали, что если собрать эти серебристые побеги при полной луне, они помогают услышать, как разговаривают деревья, — доносился задумчивый, почти благоговейный голос Нотта, который вёл себя рядом с Полумной так, будто изучал редкое и волшебное явление. — О, только если деревья сами этого захотят, Теодор, — серьёзно ответила Лавгуд, глядя куда-то в звёзды. — А ещё они могут начать рассказывать анекдоты. Старые дубы — те особенно любят шутки про грибы. Весьма двусмысленные. Невилл тяжело вздохнул. Холодная вода окончательно просочилась в трусы, и он почувствовал, как где-то в кармане мантии жалобно запищал только что собранный мшистый комочек. — Все шишки мне, — прохрипел тот, сгорбленно сидя в луже. — Могли бы и заметить. Собрав всю свою волю, достоинство и сырую массу тела, Невилл упёрся руками в скользкую землю и попытался встать. Его нога, затекшая от неудобной позы, предательски дёрнулась, рука соскользнула с мокрого корня, и он, описав в воздухе короткую неуклюжую дугу, с глухим всплеском шлёпнулся обратно в ту же самую лужу, теперь уже полностью, с головы до ног. Со дна лужи ему показалось, что хихиканье вдали на мгновение стало чуть громче, но, возможно, это просто засмеялся старый бук.