Глава 10. Бал трех школ.

petit biscuit — sunset lover

Утренний воздух в Большом зале был густым и сладким не только от запаха утреннего, слишком бодрящего кофе старшекурсников, горячего шоколада первогодок и припрятанного под столами абсента Дурмстранговцев. Он был наэлектризован ожиданием. Вечерний бал витал в каждом взгляде, шепоте, украдкой поправленном галстуке. Альбус Дамблдор стоял на возвышении в конце зала, и его сверкающие голубые глаза, казалось, одновременно встречались с взглядом каждого присутствующего. — Дорогие гости, студенты и преподаватели Хогвартса, Шармбатона и Дурмстранга! — его голос, усиленный волшебством, звучал мягко, но заполнял каждый уголок зала. — Видеть все три школы под этой древней крышей — зрелище, согревающее сердце старого волшебника. Сегодняшний вечер будет особенным, ведь он венчает наши соревнования дуэлью самого изящного рода. В зале пронесся вздох тысячной толпы — смесь восторга и нервного трепета. Дамблдор поднял руку, и в зале снова воцарилась тишина. — Однако, — продолжил он, и в его глазах мелькнула искорка чистейшего озорства, — в предвкушении столь знаменательного события мне пришлось внести… некоторые коррективы, по советам профессора Амбридж. — он взглянул на довольную розовую мордочку, смотревшую на зал со стороны преподавательских столов. — Небольшие. Не переживайте, — он обвел зал понимающим взглядом, — я уверен, что все останутся довольны и это добавит нашей встрече лишь больше искренности и волшебства. А теперь — приятного завтрака и плодотворных стратегических совещаний!» За столами царила странная, почти неестественная для Хогвартса энергия. Даже после грандиозной речи директора, — каждый был поглощен в свои глубокие стратегии. За слизеринским столом, в отблесках начищенных до зеркального блеска бокалов с яблочным соком, стояла атмосфера напряженного, почти дипломатического перемирия. Даже самые завзятые язвилы и провокаторы притихли, разглядывая сквозь толпу либо приезжих красавиц из Шармбатона и суровых парней из Дурмстранга, либо своих избранниц, связь с которыми тщательно скрывалась. Блейз Забини, обычно невозмутимый, сегодня украдкой, но с заметной частотой поглядывал в сторону Астории Гринграсс, которая, краснея, старательно размешивала ложкой в пустой чашке. Пэнси Паркинсон, забыв про свою тарелку, выжигала глазами спину Гарри Поттера, сидевшего за гриффиндорским столом. Ее взгляд был настолько интенсивным, что, казалось, должен был прожечь дыру в его мантии и заставить его обернуться по велению телепатии. А между Драко и Лоренцо, как неуклюжий буревестник, метался взгляд Миллисенты Булстроуд, сидевшей сегодня слишком далеко. Оба молодых человека после недавнего инцидента с ревностью, демонстративно избегали садиться рядом с ней, оставляя между собой и ею пустую скамью. Драко Малфой нервно вздрагивал каждый раз, когда ее тяжелый взгляд скользил по нему, будто физически ощущая на себе груз ее неразделенной и весьма агрессивной привязанности к нему и Лоренцо. Сам же Беркшир, напротив, излучал ледяное спокойствие. Он сидел с легкой, притворной улыбкой на лице, но его темные, почти черные глаза медленно скользили по залу, и этого взгляда было достаточно, чтобы усмирить любой зарождающийся рядом с ним разговор. Пара смелых Шармбатонок, сидевших недалеко, уже успела заинтересованно перешептываться, глядя на него, но стоило его взору на секунду задержаться на них, как они тут же принимались с преувеличенным интересом изучать свои ногти и стряхивать пылинки с беретов. Наоми, сидевшая напротив парней, старалась не встречаться ни с чьим взглядом, особенно с парой огненно-рыжих, маячивших за гриффиндорским столом. Близнецы Уизли, Фред и Джордж, явно что-то горячо обсуждали, поглядывая в ее сторону, и время от времени один из них подмигивал ей с такой вызывающей ухмылкой, что у Наоми сводило скулы. Она скривилась, мысленно посылая им проклятья и в очередной раз ругая себя за вчерашнюю сделку с «Фантастическими Фаджи». Цена в один поцелуй теперь казалась не просто завышенной, а катастрофической. Ее взгляд невольно скользнул дальше. За столом, где сидела кучка Дурмстранговцев, поедающих куски жирного мяса (по всей видимости, они привезли его с собой), Гермиона Грейнджер умудрялась вести тихую беседу с Виктором Крамом, чья громоздкая, широкая спина могла бы прикрыть от посторонних глаз целых две таких, как она. Но, судя по тому, как она слегка наклонилась к нему, а он склонил голову, чтобы лучше расслышать, ему хватало и одной. Ходили слухи, впрочем, довольно сочные, которые Пэнси смаковала на днях, что якобы кто-то видел, как Крам ночью купался в Черном озере в компании одной брюнетки из Слизерина. «Возможно, она сама к нему пристала», — фыркнула тогда Пэнси. Берч поймала себя на мысли, что в этой сплетне была какая-то нестыковка, но размышления прервал гул крыльев. Прибыла утренняя почта. Около десятка сов разного калибра и степени оперенности влетели в зал под потолок, неся в клювах и на лапках послания и посылки. Кто-то получил ярко-розовую кричалку, которая тут же начала визжать о забытом домашнем задании. К Драко спустилась солидная сова с небольшим узким свертком в лапах — новая палочка, наконец-то. Старую, сломанную и скрепленную волшебными жгутами, он с облегчением сунул поглубже в карман. И тут, следом за этой совой, в проем высокого окна ворвалась еще одна. Небольшая, стремительная, с серебристым отливом на перьях. В ее клюве было длинное, узкое очертание, завернутое в пергамент, но форма угадывалась безошибочно. Метла. Не просто метла, а та самая модель. «Молния-3000». Слухи о ней ходили еще с лета: скорость, маневренность, устойчивость — все было на пределе возможного, делая даже прославленный «Нимбус-2001» похожим на неуклюжую дворницкую щетку. Все замерли, следя за полетом совы. Она пронеслась над Гриффиндорским столом, над Пуффендуйским, делая круг, будто выбирая цель. И затем направилась прямиком к Слизеринцам. Прямиком к Наоми. Сердце у нее ушло в пятки, а потом подскочило к самому горлу. Она невольно выпрямилась, забыв обо всем. Сова, гордая и важная, снижалась, целясь в пространство прямо перед ее тарелкой. Но в последний момент что-то пошло не так. Возможно, птицу ослепил блик от огромного серебряного кубка с яблочным соком, стоявшего посреди стола. Возможно, она просто промахнулась. Метла, не развернутая, все еще в упаковке, со свистом пронеслась мимо вытянутых рук Наоми и шлепнулась прямо в центр стола. Прямо в тот самый кубок. Раздался звонкий, сочный плюх! За ним последовал всплеск. Около литра холодного яблочного сока, будто в замедленной съемке, поднялся в воздухе янтарной волной и обрушился вниз. Прямо на Лоренцо Беркшира, сидевшего напротив. На секунду воцарилась мертвая тишина. Сок стекал с его идеально уложенных темных волос по высокому лбу, заливал аристократические скулы, украшенные родинками, пропитывал мантию и белую рубашку под ней, высвечивая контуры подростковых мышц. Капля повисла на кончике его носа и упала на стол. В его темных глазах, широко раскрытых от шока, отражалась вся абсурдность происходящего. Потом он медленно, очень медленно, закрыл глаза. Сдвинул брови. И выдохнул, заставив содрогнуться капли на ресницах. — Ну что ж, — произнес он на удивление спокойно, голосом, в котором лишь легкая хрипотца выдавала внутреннюю бурю. — Сюрприз, можно сказать, не удался. Хотя… оригинально. Он открыл глаза и посмотрел прямо на Наоми. Взгляд был тяжелым, нечитаемым. Не злым, но и не добрым. Пронзительным. Наоми сидела, застывшая. Шок от того, что он, он, Лоренцо Беркшир, потратил — а кто же еще? — целое состояние на эту метлу для нее, смешался с яростью от его вчерашнего спектакля и диким, животным удовлетворением от того, что он сейчас сидит мокрый и жалкий. Мысль «Он сломал мою старую, он и должен купить новую!» пронеслась в голове, как оправдание, как щит. Она выпрямила спину, подняла подбородок и, собрав всю свою надменность, которую только могла изобразить, холодно кивнула в сторону мокрой, но все еще великолепной метлы, валявшейся в луже сока. — Полагаю, это минимальная компенсация, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно и отстраненно. — Учитывая обстоятельства. Лоренцо, не отрывая от нее взгляда, медленно вытащил из внутреннего кармана мантии — уже промокшей — платок. Не стал вытираться. Просто аккуратно, с какой-то почти ювелирной точностью, стер капли с лица. — Обстоятельства, — повторил он за ней, и в углу его рта дрогнула тень улыбки. Не насмешливой, а какой-то… усталой. Или расчетливой. — Да. Они, Берч, имеют обыкновение быть весьма… липкими. И его взгляд скользнул с ее лица на лужу сока, а потом снова вернулся к ней, и в нем явно читалось что-то еще. Двусмысленное, наглое. В этот момент тишину разорвал не возглас, а громкий, нервный визг чайной ложки, упавшей на фарфоровую тарелку. Звук был таким пронзительным, что несколько человек вздрогнули. Все обернулись на стол Гриффиндора. Рон Уизли сидел, раскрыв рот, уставившись на Лаванду Браун, которая, вся алая, сжимала в руках маленькую, изящно свернутую записку. Ее глаза, широко раскрытые, говорили о нескрываемом восторге. — Нет, — прошептал Рон, и голос у него сорвался. — Лаванда… это же… это просто шутка, да? От близнецов? — Шутка? — выдохнула Лаванда, и ее голос зазвенел. Она развернула записку и, задыхаясь, прочитала вслух, срываясь на каждой строчке: «Твои глаза… как… как волшебные м-мармеладки-червячки «Берти Боттс»… самого розового вкуса… Будешь моей на балу? П. С. Я серьезно. Не заставляй меня просить Снежка передать тебе совиный помет вместо письма. Р.У.» — она вздохнула, прикладывая записку к сердцу. — Рон, как мило! Я согласна! В зале на секунду повисла ошеломленная тишина. Потом раздался сдавленный смешок, затем еще один. Рон, пунцовый, казалось, вот-вот провалится сквозь каменный пол. Гарри Поттер, сидевший рядом, похлопал его по плечу, пытаясь скрыть улыбку, а Гермиона Грейнджер, сидевшая неподалеку, смотрела на всю эту сцену со сложным выражением лица — где-то на стыке жалости, облегчения (что это не ей) и легкого раздражения. А за столом Пуффендуя, забившись в самый дальний угол, сидел сгорбленный третьекурсник. Он только что получил письмо от матери, в котором та подробно, в десяти пунктах, расписала, как ему следует вести себя на балу, включая обязательную проверку чистоты носков и запрет на разговоры о домашних слизняках. Он уныло смотрел на список, потом на свою тарелку с овсянкой, и тяжело вздохнул. Его сосед, толстенький пуффендуец, похлопал его по плечу, предлагая печенье. — Не грусти, — сказал он с набитым ртом. — Главное — не наступить даме на ногу. А носки… Ну, если очень постараться, их и не заметят. Третьекурсник взглянул на его носки, торчащие из-под мантии в дырах, и вздохнул еще глубже. За высокими витражными окнами виднелись сосны Запретного леса. Они стояли, как немые стражи, пропуская сквозь свои темные лапы лишь редкие лучи бледного утреннего солнца. Из-под разлапистой ели, прямо из груды старой хвои и сухих шишек, с тихим стоном выбрался Теодор Нотт. Его обычно безупречно гладкие волосы были взъерошены, на щеке отпечатался узор коры, а на мантии красовалось несколько цепких репейников. В руках, зажатая в белых от холода пальцах, болталась небольшая плетеная корзинка, доверху набитая какими-то причудливыми растениями: стебельками с серебристыми пузырьками, грибами, мерцающими слабым синим светом, и мохом странного лилового оттенка. Нотт сел, потер виски, пытаясь собрать в кучу обрывки воспоминаний. Ночь. Полумна в своем странном ожерелье из пробок, ее тихий, задумчивый голос: «Они говорят, что дикие гномы знают все тайные тропы к самым сочным кореньям. Надо только спросить вежливо и предложить им блестящую пуговицу». Он помнил, как они блуждали между деревьями, как Полумна что-то шептала пустому воздуху, кладя у корней старую блестку от мантии. Помнил, как откуда-то из темноты донеслось хихиканье, и ему вдруг показалось, что корни деревьев начали шевелиться. Потом — запах сладковатый, пьянящий, от тех самых грибов, что теперь лежали в корзине. Последнее — головокружение, чувство невесомости и черная пустота сна, наступившая внезапно, как удар. Он с отвращением посмотрел на корзинку. Эти «коренья» и «грибочки» Полумны явно обладали свойствами посильнее, чем просто помогать в зельеварении. Они лезли в голову, размягчали реальность, заставляли видеть то, чего нет. С резким, отрывистым движением он швырнул корзинку от себя. Она перевернулась в воздухе, рассыпая свое странное содержимое по хвое. — Черт возьми! — прошипел Теодор, больше от ужаса, чем от злости. Он встал, отряхнулся, огляделся. Лес был пуст и тих. Слишком тих. — Лавгуд? — негромко позвал он. — Полумна? Только эхо да шелест ветвей в ответ. Чувство легкой, но нарастающей тревоги сковало его грудь. Он провел в поисках около получаса, петляя между знакомых (и не очень) деревьев, заглядывая в кусты, но нигде не было ни следа той странной девочки с бледными, как лунный свет, волосами. Теодор уже почти добрел до подземелий Слизерина, когда в коридоре, ведущем к библиотеке, он наткнулся на саму виновницу его бессонной ночи и утренней мигрени. Полумна Лавгуд мирно стояла у окна, наблюдая, как за стеклом пролетали какие-то невидимые, судя по ее задумчивому взгляду, существа. — А, Теодор! — воскликнула она, заметив его, и ее лицо озарилось обычной безмятежной улыбкой. — Ты уже проснулся. Я волновалась, что гномы забыли тебе приснить что-нибудь приятное. Теодор остановился, смерив ее долгим, тяжелым взглядом. — Проснулся? На сосновой подушке, да. А где ты была? Я чуть весь лес не перерыл. — О, — Полумна сделала легкий, воздушный жест рукой. — Когда ты так внезапно уснул (это от запаха сонного мухомора, он безвредный, просто расслабляет), мне очень захотелось в туалет. Гномы показали кратчайшую тропку к замку. Я попросила их присмотреть за тобой, пока я отлучусь. Теодор почувствовал, как у него дергается веко. Гномы. Присмотрят. — И? — выдавил он. — А потом, — продолжила Полумна с той же искренней непосредственностью, — когда я уже возвращалась, меня вдруг невероятно сильно потянуло в сон. Прямо в коридоре. Видимо, эхо твоего сна меня настигло. Я прилегла отдохнуть и… забыла. Прости. — Она сказала это так, как будто речь шла о забытой в библиотеке книге, а не о человеке, оставленном в Запретном лесу. Теодор долго смотрел на нее, пытаясь понять: она каждый день под кайфом от собственных бредней или просто у нее в голове так все устроено? Он вздохнул, усталость и раздражение взяли верх. — Лавгуд, слушай. Эти… встречи. Поиски гномов, грибов… Мне кажется, пора завязывать. Это небезопасно. И для меня, — он поймал ее чистый, невинный взгляд и смягчил тон, но лишь слегка. — И для тебя. Эти гномы… — он запнулся, не зная, как донести мысль, не обидев ее веру. — Возможно, это не совсем то, что ты думаешь. Тебе не стоит к ним ходить. Вообще. Полумна смотрела на него широко раскрытыми, бледно-серебристыми глазами, в которых не было ни обиды, ни понимания. Просто тихое, лучезарное любопытство. — Ты думаешь, они не настоящие? — спросила она мягко. — Как жаль. Они такие интересные. Но если ты так считаешь… Может, в следующий раз мы поищем речных фей? Говорят, они знают, где водятся самые печальные ракушки. Теодор просто покачал головой, развернулся и пошел прочь, в сторону подземелья. Там же, за темными коридорами, в одной из комнат, доносился трепетный шелест. Пэнси с азартом, присущим грядущему событию, перебирала гору платьев, разбросанных на покрывале, а Наоми смотрела в светлые воды озера, сквозь которые игриво пробивались теплые лучи. Их занятия прервал четкий, неторопливый стук в дверь. — Войдите, — отозвалась Наоми. Дверь открылась, и на пороге появился Эллиот Мракс, староста Слизерина. В руках у него была пачка писем. — Утренняя почта для Паркинсон и Берч, — произнес он деловито, не переступая порога. Протянул два конверта с печатями и небольшой пакет. Пэнси прыгнула с кровати, чтобы забрать свое, Наоми же медленно подошла и приняла тяжелый пергаментный конверт с узнаваемой строгой печатью. Мракс кивнул и удалился, его шаги бесшумно растворились в каменном коридоре. Пэнси уже разорвала свой конверт и с хохотом закрутилась по комнате, размахивая письмом. — Мама прислала выкройку нового платья из Парижа! Говорит, надо обязательно затмить этих Шармбатонских выскочек! Наоми же села на край кровати, вскрыла конверт острым ногтем и развернула лист плотной бумаги с фирменным знаком министерства. Почерк был знакомым — угловатый, без лишних завитушек, каждое слово поставлено на свое место, как солдат в строю. «Дорогая Наоми, Надеюсь, твоя учеба продвигается в соответствии с ожиданиями. Вечерний бал, который состоится в стенах Хогвартса, является событием не только светским. В наших кругах подобные мероприятия традиционно служат площадкой для установления и укрепления полезных связей, проведения неформальных переговоров и оценки перспектив будущего сотрудничества. Подойди к этому вечеру с должной серьезностью. Я рассчитываю, что ты сумеешь достойно представить нашу фамилию. И, разумеется, буду рад увидеть рядом с тобой партию, соответствующую твоему статусу и амбициям. Мать, к сожалению, не сможет присоединиться — ее рабочий график в маггловском учреждении не позволяет взять выходной. Как ты знаешь, маггловское расписание — дело негибкое и требующее строгого соблюдения. Прояви благоразумие. Жду отчет о вечере. С уважением, Твой отец, Дариус Берч.» Наоми медленно опустила письмо. Слова «увидеть рядом» застряли в сознании, как заноза. — Увидеть? — тихо, больше для себя, повторила она. — Как он собирается… — О божечки! — вскрикнула Пэнси, выронив свою выкройку. Она подскочила к Наоми и выхватила у нее письмо, пробежав глазами по строчкам. Ее лицо озарилось восторгом, смешанным с завистью. — Наоми! Да ты что! Дамблдор пригласил родителей! На бал! Официально! Это же… это же невероятно! Теперь все будут на виду! — Она почти визжала от волнения, уже представляя, как будет выглядеть рядом с Гарри перед глазами своих родителей. Наоми же ничего не слышала. Она смотрела на подпись отца, представляя его лицо. Аристократичное, с резкими, жестко очерченными чертами. Темные, как и у нее, вьющиеся волосы, в которых так же, как в ее собственных, проблескивали светлыми прядки. И глаза — такие же светло-янтарные, почти желтые, но в его случае — холодные, оценивающие, как у хищной птицы. С возрастом, их отношения стали нейтрально-деловыми: он ожидал, она соответствовала. И теперь он собирался приехать. Чтобы «увидеть». Чтобы оценить ее «партию». Она сжала письмо в руке, и ее янтарные глаза, отражавшие мерцание магических шаров, стали твердыми и холодными, как камни на дне озера за окном. Вечерний бал внезапно перестал быть просто балом. Он стал полем игры, в котором она — главный нападающий, а Дариус — гость, сидящий в первых рядах с блокнотиком. Наоми резко сомкнула края бумаги, будто пытаясь запереть внутри не только отцовские слова, но и неприятное, давящее предчувствие, которое они принесли. Пергамент лег на прикроватный столик с тихим шуршанием, похожим на вздох. В этот же момент Пэнси, все еще порхая на волне собственного восторга, плюхнулась рядом с Наоми, увлекая ее в водоворот праздничных планов. — Ладно, с родителями все ясно — будем сиять! — защебетала она. — А теперь самое главное! Как думаешь, кто тебя пригласит? Ну же, давай помечтаем! — Ее глаза заблестели озорно. — Невилл Долгопупс? Он, наверное, пригласит тебя горшком с каким-нибудь прыгучим кактусом вместо букета! Наоми невольно фыркнула, напряжение немного ослабло. — Или Маркус Флинт! — продолжала Пэнси с преувеличенным ужасом. — Танцевать с ним — все равно что пытаться вести вальс с троллем. Только ноги оттопчешь. — Перестань, — усмехнулась Наоми, но играть вдруг стало интересно. — Хорошо-хорошо. Может, Теодор Нотт? — Пэнси подмигнула. — Представь: он подходит, не говоря ни слова, просто кладет тебе в руку записку с одним словом «Бал?». И стоит, ждет, с таким томным, пронзительным взглядом… Они на секунду погрузились в эту глупую фантазию, и Наоми даже представила себе сцену: Нотт в парадных мантиях, с искоркой чего-то невысказанного в глазах. Было бы… необычно. — Ладно, а если не он, тогда… Драко? — невинно спросила Пэнси. Наоми отшатнулась, будто ее ошпарили. — Драко Малфой? — выдохнула она с такой неподдельной, почти комичной брезгливостью, что Пэнси захихикала. — Ты сейчас предложила нечто более абсурдное, чем танец с гиппогрифом на крыше башни. Он полукровок терпеть не может! — Она помолчала, а потом с вызовом добавила: — Только Лоренцо выбивается из его принципов. И что он нашел в нем? Имя повисло в воздухе, и игривое настроение внезапно сменилось чем-то другим. Гораздо более темным и реальным. Пэнси перестала смеяться. Она покусывала губу, глядя на свою подругу. — Лоренцо… — протянула она задумчиво. — Знаешь, после того Турнира… столько слухов ходило. Я до сих пор не все понимаю. Наоми нахмурилась, откинувшись на спинку кровати. Вода за окном казалась теперь особенно черной. — Да, «великая победа» Беркшира, — проговорила она с легкой, не до конца скрытой горечью. — Как он вообще выиграл, с его-то… умениями? Он был хорош в квиддиче, да, но Турнир? Это же не гонка за шаром. Пэнси оглянулась, хотя они были одни в комнате, и понизила голос до конспираторского шепота, придвинувшись ближе. — По слухам… — начала она, и ее глаза загорелись тем особым блеском, который бывает только у знатока самой сочной информации. — Сам Каркаров ему помог. Бросил его имя в Кубок Огня. Лично. Наоми широко раскрыла глаза. — Зачем? У него же был свой чемпион — Виктор Крам. Зачем ему какой-то магглорожденный слизеринец? — Кто знает, что у него в голове, — пожала плечами Пэнси. — Говорят, он все спланировал. Что Лоренцо ему что-то пообещал, или он в нем что-то увидел… Каркаров же, сама знаешь, не просто так с Дурмстрангом носится. Избирает только лучших, чтобы потом гордо появляться на Турнирах, слушая возгласы публики. Наоми молча переваривала это. — А второе испытание, под водой? — продолжила Пэнси, еще тише. — Все думали, он жульничал, но как — не знали. А он… он выкрал зелье из кабинета Снейпа. То самое, которое позволяет дышать под водой часами. «Жабросли», кажется. Его целью был Драко. Тот самый «близкий человек», которого надо было спасти. Малфой потом… они стали другими после этого. Как братья. Имя Драко снова всплыло, но теперь в совершенно ином контексте. Не как объект насмешек, а как связующее звено в этой мрачной истории. — А третье… — Пэнси нахмурилась, ее голос стал почти неслышным шепотом. Она обняла себя за плечи. — В лабиринте. Там были змеи. Огромные, заколдованные. И они… они появились будто из ниоткуда. Это был первый намек, потом все говорили… на Темного Лорда. А Лоренцо… — она замолчала, глотая. — Он не стал их побеждать. Он… он как-то заколдовал их. И приказал им напасть на Флёр Делакур. Помнишь, мадам Максим кричала, что ее ученица осталась без пальца? — Пэнси посмотрела на Наоми прямо, и в ее глазах не было ни восторга, ни осуждения, только холодный ужас от знания. — Это были не чудовища лабиринта. Это была его воля. Он их просто… направил. Тишина в комнате стала густой, как вода за окном. Давно забытые детали, обрывки разговоров, внезапное исчезновение Беркшира. Наоми взглянула на дрожащие руки. Затем на свое, не менее мрачное отражение.

louane — incontrolable

Солнце за толщей озера и каменных сводов делало свое дело незаметно, но неотвратимо. Его лучи, когда-то ярко-золотые, теперь стали блеклыми, вытянутыми, и медленно отползали куда-то вдаль, на другую сторону света, уступая место предвечерним сумеркам. Воздух в комнате тоже переменился. Ушли привычные запахи подземелья: влажный камень, старая древесина полок, сладковатый, ядовитый аромат жасмина, росшего где-то у входа в гостиную. Теперь пространство наполняли новые, яркие, почти вызывающие сочетания. От Наоми исходил сложный, горьковато-сладкий шлейф — миндаль и хвоя, запах, одновременно нежный и неуступчивый. От Пэнси пахло озерной водой, чистой и холодной, но с резкой, бодрящей ноткой спелых зеленых яблок. Берч все продолжала глядеть в отражение окна, где в озерной глубине, искаженной и зыбкой, плавали очертания ее силуэта. Она видела, как блестит узкий белый шелк, с упругим натяжением облегающий ее тело. Вгляделась в румяную полосу голой кожи на ноге — высокий вырез платья, доходивший почти до бедра, прежде чем шелк, скромно собранный в складки, уступал место изящному, почти до щиколотки, подолу. Ниже виднелись аккуратные серебристые туфельки с тонким каблучком, делающим ее хоть немного выше. Паркинсон же вовсю носилась по комнате, соревнуясь в скорости с мошкой, случайно залетевшей из комнаты Булстроуд. Ее платье мерцало холодным, пронзительным синим, как лед на рассвете. Короткая, едва прикрывающая колени юбка вздымалась с каждым резким движением, а на ногах красовались неприлично высокие каблуки-шпильки, делающие ее походку опасной и манящей. — До бала полчаса, а приглашений до сих пор нет! — воскликнула Пэнси, снова подбежав к двери и прильнув к замочной скважине, словно надеясь увидеть там заветный конверт. — Это же позор! Не выдержав, она вынырнула в коридор. И замерла. Перед ней, прислонившись к каменной стене, стоял Эллиот Мракс. Его строгая ученическая форма сменилась на безупречный темно-синий костюм, а на шее расположилась маленькая, но дерзкая бабочка цвета запекшейся крови. Синие, как морская глубина, глаза Эллиота не смешивались со строгостью его густых темных бровей и черных, идеально уложенных волос. Его неприлично высокий силуэт протянулся тенью над ошеломленной Пэнси. — Все приглашения были разосланы вместе с утренней почтой, — произнес он ровным, не терпящим возражений голосом. Но потом пауза затянулась, и он добавил, глядя прямо на нее, а не куда-то в пространство: — Если кого-то оставили без него… быть может, я смогу скрасить этот вечер для вас. Для тебя. Он засмеялся коротко и тихо, и в этот момент с него слетела маска строгого старосты. В его лице проступила опьяненная, румяная дерзость, которая, повиснув в воздухе сладким, фруктовым клубком, так же быстро и растворилась. Пэнси оторвалась, резко прервав этот момент. Ее мозг лихорадочно работал: он почувствовал соперника. Он выкинул приглашение от Гарри и теперь ловко подстраивается под созданную им же авантюру. — Я подумаю, — отрезала она, с глухим, решительным треском закрывая дверь прямо перед его носом. В ее голове не было места ни для кого, кроме Гарри Поттера. Наоми, не отрывая взгляда от затухающего отражения в стекле, тихо сказала: — Ты не сказала «нет». В ее голосе звучала не упрек, а констатация факта, окрашенная собственной, внезапно нахлынувшей грустью. Она не думала, что и сама останется без приглашения. В голову, словно в насмешку, лезли даже самые абсурдные варианты: Фред, Джордж. Даже они не стали приглашать ее. И если честно, ее не волновала романтика, не терзала жажда чьего-то внимания. Но появляться перед отцом на балу одной — стыд. Полный, унизительный, разочаровывающий стыд. Она обреченно отсчитывала тикание наручных часов. Звук раздражал, бился в висках. Сорвав их с запястья, она бросила на покрывало. — Пошли, — окликнула ее Пэнси, стоящая у самой двери. Ожидание и желание как можно скорее ворваться в водоворот бала, чтобы там, в гуще событий, найти свое счастье или хотя бы забыться. Они преодолели бушующий коридор, заполненный студентами в парадных мантиях и ярких платьях. Некоторые пары бесстыдно держались за руки, обмениваясь взглядами, полными предвкушения. Кто-то, впрочем, уже нашел свой способ провести вечер: Теодор Нотт, откинувшись в угловом диване, проливал по бокалам кордиал, словно изучая, как жидкость разной степени сладости смешивается со льдом. Кажется, вместо бала он предпочел заняться другим — наблюдением за человеческой суетой издалека. Девушки прошли вверх по каменным лестницам, ведущим из подземелий в главный коридор. Справа от них, за широкими мраморными ступенями, уже виднелся свет из Большого зала. Он падал из высоких арочных проемов, освещая каждую плитку пола мягким, теплым сиянием тысячи свечей, парящих под потолком. Пэнси, чуть вынырнув из-за колонны, оглядела зал жадно, выискивая знакомую взлохмаченную черную шевелюру. Она увидела Асторию Гринграсс, стоявшую в странно близком, почти интимном расстоянии от Блейза Забини, который то и дело бросал на нее взгляды, пытаясь флиртовать с непривычной для него осторожностью. Немного поодаль, у той же колоннады, Драко Малфой разговаривал с отцом. Люциус стоял прямо, как палка, его лицо было высечено из льда, и он нервно сжимал и разжимал руку на набалдашнике трости, явно недовольный чем-то. И тут взгляд Пэнси упал в самую сердцевину зала, туда, куда сходились все лучики света от парящих свечей. Туда, где стоял Гарри Поттер. Не один. Его руку в блаженном, почти торжественном удовольствии сжимала Чжоу Чанг. По их взглядам, полным тепла и легкой застенчивости, было видно, будто они ждали этого дня очень долго, если не целую вечность. Пэнси осела, будто у нее выдернули стержень. Глаза ее застлала мгновенная влага, но первые предательские капли так и не выступили. Их остановил тихий, знакомый, полный нежности голосок. — Пэнси, дорогая! К ней приближалась миловидная женщина в элегантном черном платье. Рядом, с гордой осанкой, стоял темноволосый мужчина с тонкими чертами лица — Теренс Паркинсон, отец. Пэнси тут же смахнула несуществующую соринку с ресниц и, словно по волшебству, ее лицо озарилось ослепительной, беззаботной улыбкой. Она ринулась к родителям, оставив разбитое сердце где-то там, за колоннами. Наоми же осталась стоять на ступенях, в самом их центре, одинокая фигура в белом шелке на фоне праздничной толпы. Она чувствовала на себе тяжелый, оценивающий взгляд. — Берч, — строго, без прикрас, произнес кто-то. Это был Дариус. Он стоял в окружении Люциуса Малфоя, Элоизы Паркинсон и еще нескольких важного вида мужчин, чьи лица она не разглядела. Его янтарные глаза, такие же, как у нее, но холодные, как зимний лед, встретились с ее взглядом. Столкновение родственного янтаря высекло невидимую искру. Он не манил ее, не улыбался. Он просто дал знать о своем присутствии. О своем наблюдении. Она уже собрала волю в кулак, чтобы сменить растерянность на легкую, светскую досаду и скромно пройти к его кругу, как вдруг пространство перед ней сдвинулось. Словно из самой тени колонны материализовался темный силуэт. Темные, уложенные, но все равно упрямо вьющиеся у висков волосы. Глаза черные, как смоль — настолько густого оттенка, что казались осязаемыми, тянущими в свою глубину. Безупречный темный костюм в тонкую серебристую полоску. Легкий, почти детский румянец на скулах. И пытливое, частое дыхание, словно он только что пробежал сюда через весь замок. Лоренцо Беркшир. Кажется, он действительно обожает появляться неожиданно. И этот момент — не исключение. — Наоми, если позволишь… — Его голос был низким, чуть хрипловатым от быстрого бега. Он наклонился в почтительном, изящном поклоне, положив одну руку за спину, а другую — протянув вперед, прямо к ней, ладонью вверх. Ей некуда было деваться. Не было времени на раздумья. Сердечный ритм сбил пару нагрянувших панических мыслей и тут же превратился в единую, гулкую симфонию в ушах.

george michael — careless whisper

Откуда-то издалека, из самого зала, донеслись первые аккорды музыки, и женский голос пронес мимо, обволакивая, слова: «Tonight, the music seems so loud…». Мурашки пробежали по коже под шелком. Она ступила вперед. Шелк с резкой, почти болезненной точностью очертил каждый контур. Дальше — лишь одно, легкое, но неизбежное касание. Две руки, две ладони соприкоснулись. Ее — теплая, чуть дрожащая от скрытого напряжения. Его — холодная, смиренная, отданная случаю. Он принял ее руку, но вместо того, чтобы сразу вести в зал, сделал пол-оборота и остановился прямо перед группой взрослых, где стоял ее отец. Лоренцо кивнул, и его кивок был полон почтительного, но не раболепного уважения. — Рад видеть вас в здравии, мистер Берч. — А ты заметно вырос, Беркшир, — отозвался Дариус, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на одобрение. Его взгляд скользнул с Лоренцо на дочь, и в нем мелькнуло удовлетворение. Партия выбрана достойная. Проблема решена. — Ох, мой Лоре! — растянуто, с легким, будто бы французским, акцентом проговорила высокая, статная женщина, стоявшая рядом со строгим, но по-доброму улыбающимся мужчиной. — Улыбка идет твоему лицу. Но спустя ровно миг она ахнула, и ее заготовленная светская улыбка сменилась на настоящую, искреннюю, звенящую от радости. — Ох, да это же Нао! — Она осмотрела Берч с головы до пят оценивающим, но теплым взглядом знакомой. — Рада, что мой сын в хороших руках. Наоми узнала их. Приемные родители Лоренцо. Она видела их не впервые — еще в детстве, когда уговорила отца взять ее с собой в Министерство. Именно там, в коридорах Отдела магического правопорядка, она впервые и увидела эту пару. И Лоренцо. Правда, тогда он был ниже ее на пару сантиметров, щуплый и молчаливый. А сейчас ей приходилось слегка задирать подбородок, чтобы встретиться с ним взглядом. И она могла бы это сделать, если бы не сцена, разворачивающаяся позади спины Лоренцо. Голос Пэнси, звонкий и счастливый, смешался с другим, знакомым, слегка надменным. Драко Малфой, склонившись в таком же, как у Лоренцо, поклоне, пригласил ее на танец. Наоми видела сгорбленную в поклоне спину Драко, видела, как каменное лицо Люциуса Малфоя наконец дрогнуло, позволив губам сложиться в едва уловимую, но несомненную полуулыбку. План отца выполнен и здесь. Лоренцо тоже увидел это краем глаза и, словно желая приударить за другом, напоследок кивнул взрослым собеседникам. Не отпуская руки Наоми, он мягко, но уверенно повел ее в самый центр зала, туда, где уже кружились пары. Наоми все это казалось одним большим, тщательно поставленным спектаклем, где она играла роль марионетки с белыми нитями. — Нравится? — холодно спросила она, когда он обнял ее за талию, положив руку на шелк у ее спины. — Ты о чем? — отозвался Лоренцо, делая первый, легкий выпад в такт музыке. Его руки на ее спине были твердыми, ведущими. Глаза — в считанных сантиметрах от ее глаз. Его дыхание, прерывистое и юношески взволнованное, смешивалось с ее собственным. — Итог твоих игр, — прошипела она так тихо, что слова потонули в музыке, но он услышал. — Знаешь, раньше я позволяла себе сомневаться в масштабах твоей жестокости. — Она повела тему прямо к слухам от Пэнси. — Сначала на Турнире заклинаешь змей, они калечат бедняжку Флер. Потом сбегаешь, возвращаешься, сталкиваешь меня с метлы. А теперь строишь из себя галантного принца. — Она задышала чаще, от гнева и от близости. — Ты болен. — Славно знать, что с моего возвращения скорость сплетен в школе не утеряла своей быстроты, — он усмехнулся, и в усмешке была горечь. Вальс становился чуть быстрее. — В лабиринте я был без палочки. Гадкая Делакур сломала ее. А змей я не заклинал, — тихо, но очень четко сказал он, и его губы почти коснулись ее уха. — Просто попросил. Знаешь ли, не только Поттер умеет разговаривать на змеином языке. Ее сердце дрогнуло и упало куда-то в пустоту. Она знала. Змееустом не становятся. Им рождаются. Это была не выдумка, не слух. Это была правда, вырвавшаяся из его собственных уст. Атмосфера между ними становилась тяжелее, гуще, чем воздух в зале. Она понимала. Для него весь этот показ с приглашением, с танцем, с игрой в благородного кавалера — ничто иное как очередное, самое изощренное издевательство. Да, он помог ей. Избавил от упреков отца, составил ей «партию» на балу. Но зачем? Для чего он на самом деле вернулся? И чего, в конце концов, он хочет от нее? Цена этой услуги будет слишком высокой, она чувствовала это каждой клеткой. И пока они кружились в вальсе под нежные аккорды, она искала ответ в его черных, неотразимо-пугающих глазах, не находя ничего, кроме собственного отражения, пойманного в ловушку.