Глава 12. Двадцать оборотов спустя.

grmln - 27 kids

Главный зал Хогвартса больше напоминал лазарет для жертв массового отравления слабым огненным виски, нежели место торжественных прощаний. Сотни учеников, бледные, с трясущимися руками и глазами, прячущимися от яркого света люстр, клевали носами на плечи родителям. Даже призраки, парящие под потолком, казались сегодня какими-то выцветшими и тихими — возможно, из солидарности, а возможно, просто чтобы не тревожить и без того раскалывающиеся головы. У стены, миссис Долгопупс, чей вид мог бы вылечить от похмелья одним лишь своим присутствием, гладила Невилла по голове. Тот тихо хныкал: «Ой, не надо, щекотно…» — но женщина не обращала внимания. — Кричалок в этом году станет намного больше, Невилл, — вещала она леденящим душу шёпотом, сжимая в другой руке прядь его волос, словно трофей. — Знаешь, откуда они берутся? Из ленивых мальчиков, которые отлынивают от занятий по зельеварению. Они прорастают прямо из ушей. По ночам. Неподалёку, создавая контрастный островок светской беседы, стоял Теодор Нотт в окружении своих родителей. Рядом Пэнси Паркинсон, старательно изображая томную улыбку, атаковала комплиментами Люциуса Малфоя. — А ваш Драко, просто прелесть, — сипела она, цепко глядя на бледного блондина. — На Святочном балу он танцевал так, что все девчонки из моего крыла аж позеленели. Прямо как настоящий джентльмен. Именно в этот момент дверь распахнулась, впустив Наоми и Лоренцо. Они вошли почти одновременно и застряли в проёме, плечом к плечу. Наоми почувствовала, как её бок на миг прижался к его груди, и уловила запах дыма и чего-то холодного, мятного. Лоренцо не сказал ни слова. Он просто отступил на полшага, сделав едва уловимый, насмешливый жест рукой. Его глаза были пустыми, как два кусочка льда. Они разошлись к своим семьям, стоявшим в опасно близком расстоянии. Дариус взглянул на дочь, и его брови поползли к линии волос. — Местная кухня, видимо, имеет свои… побочные эффекты, — сухо констатировал он, разглядывая мелкую сыпь на их лицах. — Аллергия? Лоренцо тем временем занял место рядом с Делией и Домиником Беркшир. Делия тут же перевела взгляд с сына на Наоми, и её глаза округлились в немом, драматическом «ах!». Она сияла. Не дав никому опомниться, Доминик, мужчина с лицом уставшего дипломата, шагнул к Наоми и крепко пожал ей руку. — Надеюсь, на следующей нашей встрече, а она, я уверен, будет скоро, вы оба будете в полном… здравии, — произнёс он многозначительно, кивнув на её сыпь и едва заметно покрасневшие уши Лоренцо. — Доминик, Боже правый! — Делия оттянула мужа за рукав, зашипев. — Ты совсем забыл правила приличия? Девушкам подобного не говорят! Затем она повернулась к Наоми, и её взгляд стал тёплым, почти влажным от умиления. — Дорогая, он у меня такой… прямой. Прости его. Знаешь, ты у Лоренцо первая. И я так рада, что это именно ты. Воздух в Зале, и без того густой от запахов травяных настоек, родительских духов и приторной сладости пудинга, внезапно застыл, будто пораженный заклятием полного обездвиживания. Тишина натянулась, как струна, готовая лопнуть от малейшего дуновения. И в эту хрупкую, давящую тишину, резко и неожиданно, как выстрел из запрещенного в Хогвартсе огнестрельного оружия, ворвалось движение. Лоренцо шагнул вперёд. Не быстро, а с какой-то леденящей душу решимостью, как маг, выполняющий финальный, необратимый жест в давно задуманном ритуале. Его движение было настолько противоестественным в этой застывшей картине, что мозг Наоми на долю секунды отказался его регистрировать. Потом его пальцы, холодные даже сквозь тонкую ткань её мантии, впились ей в плечо — нежно, но с такой силой, что не оставляли ни шанса отступить. Он притянул её к себе одним резким движением, лишив равновесия. Мир опрокинулся, сузившись до его бледного лица, до его глаз, в которых плясали не огоньки шалости или злости, а что-то новое, пугающее — холодный, расчетливый триумф. И затем — удар. Не метафорический, а самый что ни на есть физический. Его губы прижались к её губам. Это не был поцелуй. Это было публичное клеймление. Действие сухое, лишённое тепла или влаги, чистое утверждение факта. Его губы были слегка сжаты, холодны, как мраморная плита. Он не пытался их раздвинуть, не было и намека на нежность или страсть. Это была печать. Тавро. Визуальная точка в выдуманной им же истории, поставленная прямо у всех на виду с демонстративной, почти похабной откровенностью. Он целовал её так, как ставят печать на официальном документе — с окончательностью, не требующей ответа или одобрения. Для Наоми мир не просто замер — он рассыпался на осколки, каждый из которых вонзался в сознание с болезненной четкостью. Она ощутила грубую текстуру его мантии под своими ладонями, которые рефлекторно уперлись ему в грудь, но не отталкивали — они застыли в параличе. Она почувствовала запах его кожи — мыло, холодный зимний воздух и под ним едва уловимая, знакомая с детства горьковатая нота, которая теперь вызывала только тошноту. Она увидела, как из-за его плеча замерло, будто вырезанное из бумаги, лицо её отца, Дариуса, с гримасой, балансирующей между шоком и яростью. Увидела, как брови Доминика Беркшира медленно поползли вверх, а его жена, Делия, уже прижимала кружевной платок к груди, её глаза цвета морской волны округлились от восторга. Тишина в Зале была абсолютной, звенящей. Казалось, даже привидения перестали шевелиться. И эту тишину прорезал один-единственный, сладостно-восхищенный вздох, прозвучавший как хлопок в театре: — О-о-ох, мой Лоре! Наконец-то! Голос Делии прозвучал для Наоми как удар хлыста по оголенным нервам. Это был сигнал, который вернул её в реальность — реальность унижения. Поцелуй длился считанные секунды, но каждая из них растянулась в вечность. Когда он отстранился, его губы, теперь влажные от её дыхания, которую она задержала, подрагивали. Но это была не дрожь волнения или нежности. Это был мелкий, едва сдерживаемый трепет чистейшего восторга, торжества хищника, загнавшего добычу в самый эффектный угол. Он смотрел на неё сверху вниз, подняв брови, и в его взгляде читалось яснее слов: «Смотри, каково это?» Пэнси и Драко, стоящие неподалёку, застыли с идентично раскрытыми ртами, будто их поразил один и тот же петрификус тоталус. Теодор же просто улыбнулся в своём уголку — тонкой, понимающей улыбкой человека, который знает, что скоро эти двое начнут разговаривать сами с собой, причём на повышенных тонах. Шармбатонки, чьи амбиции угасли, не успев разгореться, синхронно закатили глаза к небу, будто отрепетировав этот жест. Спустя три, пять, десять секунд молчания, сработал инстинкт. Наоми резко вырвалась, её лицо побелело, и она, спотыкаясь, бросилась прочь от них всех — к выходу в коридор. Её затошнило. Лоренцо же остался стоять на месте, приняв обратно маску восторга, пока Делия, сияя, шептала ему что-то на ухо. До Пэнси, обладавшей отменным слухом, долетали только обрывки: «…и предохранение — ключевой фактор подростковой жизни… пользуйся, сынок, тем, что дала мать-природа и аптека «Скреб и Кряк»…». Дариус Берч, поймав эти обрывки, лишь косо, как косой дождь, взглянул на Доминика Беркшира. Тот, в свою очередь, ответил ему взглядом, полным той же безмолвной, мужской досады и неловкости. Их взгляды скрестились, выразили полное взаимопонимание в этой родительской катастрофе, и оба, будто сговорившись, подавили покашливание — один на слове «плотская», другой — на слове «прелюдии». Возгласы постепенно сошли на нет. Часы прокрутили двадцать оборотов. Солнце сменилось грозными облаками, то и дело проливающими слезы на холодную землю.

sohodolls — bang bang bang bang

В Большом зале пахло жареным беконом, горячим тостом и сладким джемом — запахами, которые в очередное октябрьское утро казались слишком яркими и назойливыми для большинства слизеринцев. Недели, прошедшие со дня бала, висели над столом в зеленых и серебряных акцентах невидимым, но ощутимым туманом — не столько эмоциональным, сколько пугающе молчаливым. Наоми Берч, аккуратно намазывая джем на гренку, с энтузиазмом, граничащим с театральностью, обсуждала с Пэнси Паркинсон последние сплетни о мадам Пинс. Она говорила чуть громче и живее, чем обычно, ее смех звучал чуть звонче — все чтобы создать непробиваемый купол нормальности вокруг себя. Пэнси, однако, была плохим соучастником. Она сидела, выпрямив спину, как будто проглотила удава, и лишь изредка кивала, отламывая кусочки от своего круассана с видом человека, разбирающегося с особо сложной головоломкой. Ее мысли, должно быть, все еще метались где-то между позорным вечером бала и неловким молчанием Гарри Поттера, которое она, вопреки всему, продолжала интерпретировать как затаенную страсть, а не как очевидное отсутствие интереса. Через два места от них, спиной к гриффиндорскому столу, сидел Лоренцо Беркшир. Он был безупречно спокоен, как поверхность черного озера в безветренную ночь. Слово, данное Наоми, было для него не пустым звуком, сорвавшимся в пылу ссоры, а чем-то вроде нерушимого обета, высеченного на камне. В Дурмстранге, где честь и долг часто ценились выше магической мощи, он усвоил один простой принцип: данное слово — это тень, которую ты несешь за собой до конца. Нарушить его значило сломать собственную ось. Поэтому он больше не ловил ее взгляд украдкой, не подбрасывал ей в сумку лягушек и не шептал язвительные комментарии ей в ухо на занятиях. Он просто… не замечал ее. Это было леденяще, почти жестоко в своей абсолютной последовательности. Драко Малфой, сидевший рядом, что-то бормотал ему под нос, наклонившись так близко, что его белоснежные волосы почти касались щеки Лоренцо. — Отец узнал от Амбридж, — его голос был низким и недовольным, — они проталкивают новый указ. Полный запрет на практическое применение любых заклинаний выше второго уровня сложности на территории школы. «Во избежание травматизма и развития деструктивных наклонностей», — передразнил он слащавую интонацию профессора. Лоренцо не ответил, но его пальцы, игравшие с серебряным перстнем с темным камнем на мизинце, замерли, а затем сжали металл так, что костяшки побелели. Злость, острая и холодная, подкатила комом к горлу. Он ненавидел, когда душили свободу под предлогом безопасности. — Это идиотизм, — наконец процедил он сквозь зубы, не поворачивая головы. — Из нас хотят сделать стадо испуганных овец, которые боятся собственной тени. Их разговор был прерван всплеском голосов за соседним столом. Рон Уизли, похожий на выжатый лимон с рыжими веснушками, уткнулся лицом в тарелку с овсянкой, а Гермиона Грейнджер смотрела на него с таким беспокойством, что, казалось, вот-вот начнет измерять ему пульс. — Рон, ты просто невыносим! Ты не спал полноценно уже неделю! Это сказывается на твоей успеваемости и, что важнее, на твоем здоровье! — ее голос звенел, как натянутая струна. — Отстань, Гермиона, — пробурчал Рон, не поднимая головы. — Просто… дела. Личные. Лаванда Браун, сидевшая с другой стороны от Рона и ревностно следившая за каждым его вдохом, фыркнула, подбоченившись. Ее взгляд, брошенный в сторону Гермионы, был исполнен сладкого, ядовитого торжества. — Да, Гермиона, некоторые из нас предпочитают ночные обсуждения учебным планам, — сказала она, и в ее голосе зазвучали такие двусмысленные нотки, что даже воздух вокруг них, казалось, покраснел. — И это, знаешь ли, совершенно приватно. Драко Малфой, чьи уши, привыкшие к изысканным интригам, но не к столь откровенным намекам на «ночные дела» гриффиндорцев, поперхнулся глотком тыквенного сока. Он закашлялся, поставив стакан с таким грохотом, что несколько голов повернулись в его сторону. — Все в порядке? — спросил Лоренцо, хлопнув его по спине без особой эмоции, но с точностью, останавливающей спазм. — Да, да, — отмахнулся Драко, откашливаясь и краснея. — Просто… поперхнулся. Грубая пища. Теодор Нотт, наблюдавший за этой сценой через стол, лишь усмехнулся в свою чашку черного чая. Его взгляд скользнул дальше, к Полумне Лавгуд, которая у гриффиндорского стола что-то обсуждала с Невиллом Долгопупсом, размахивая перед его носом каким-то странным амулетом из пробок. «Молодец, нашла кого получше для своих бредней про гномов и наргляков», — мелькнула в голове Теодора едкая, колючая мысль, которую он тут же попытался заглушить глотком чая, но не смог — ревность, тихая и необъяснимая, защемила где-то под ребрами. Занятие по Защите от Темных искусств больше походило на тихий час в доме престарелых для особо сентиментальных феечек. Профессор Амбридж, восседая за учительским столом в очередном розовом твидовом костюме, напоминавшем взбитые сливки с каплей клубничного сиропа, улыбалась так сладко, что у присутствующих начинала ныть челюсть. В воздухе вокруг нее порхали призрачные котята с огромными глазами, мяукающие в такт ее речи, отчего создавалось стойкое ощущение пребывания внутри дешевой открытки. Гермиона Грейнджер, сидевшая в первом ряду с видом солдата, идущего на убой, подняла руку. Ее кашель прозвучал как выстрел в этой гробовой тишине. Диалог, последовавший за этим, разворачивался с жестокой, бюрократической медлительностью. Амбридж парировала каждый вопрос Гермионы отточенными, пустыми фразами, словно заученными из министерского циркуляра «Как уклониться от ответа, сохраняя улыбку». Когда Рон не выдержал и рявкнул: — Мы что, не будем применять магию? — казалось, воздух в классе загустел до состояния киселя. Пэнси Паркинсон, наблюдая за багровеющим лицом Рона и белеющими от напряжения пальцами Гермионы, позволила себе тонкую, ехидную усмешку. Ей нравилось это зрелище — гриффиндорские выскочки, получающие по заслугам. Лоренцо же, перекинувшись с Драко красноречивым взглядом, лишь слегка покачал головой. Унижение Грейнджер было лишь симптомом. Болезнь была глубже — система, методично вытравливающая из них умение постоять за себя. Октябрь, промозглый и слякотный, плавно перетек в ноябрь, пропитанный запахом мокрой листвы и грибной сырости, а тот, в свою очередь, — в холодное, предрождественское начало декабря. Время тянулось, как тягучая ириска. На занятиях по Прорицанию Наоми, Пэнси и Астория Гринграсс склонились над хрустальным шаром, в котором клубился туман, больше похожий на лондонский смог, чем на мистические видения. Пэнси, в попытке отвлечься от навязчивых мыслей, спросила у профессор Трелони, ждет ли ее «большая любовь». Сивилла Трелони, пахнущая хересом и пылью, метнулась к ним, как тень, заглянула в шар, затем в свою засаленную книгу предсказаний, потом снова в шар и, наконец, прошептала трагическим шепотом, от которого по спине побежали мурашки: — Л-любовь? О, дитя мое… твое сердце… оно соткано из волокон, твердых, как кристалл… Проглядеть истину сквозь такую броню… о, это великий труд для внутреннего ока… — и, тяжело вздохнув, она удалилась в свои покои, оставив Пэнси в еще большем недоумении, чем прежде. Что изменилось за эти месяцы? Не так много. Миллисента Булстроуд, чьи романтические порывы напоминали скорее стратегию захвата крепости, теперь металась между Оливером Вудом, который, окончательно избавившись от действия зелья, прятался от нее за спинами товарищей, и Эллиотом Мраксом. Последний, впрочем, ходил мимо женского крыла слизеринской спальни с таким задумчивым видом, что все были уверены — он надеется «случайно» столкнуться с Пэнси. Судьба, однако, с жестокой иронией сталкивала его исключительно с Миллисентой, обычно в тот момент, когда та выходила из душа с полотенцем на голове и агрессивным блеском в глазах. Лоренцо продолжал свою политику ледяного игнорирования. За три месяца он обратился к Наоми лишь однажды, на Заклинаниях, спросив плоским, безличным тоном: «У тебя есть лишнее перо?» — когда его собственное укатилось под стол. Она молча протянула ему запасное, и этот короткий миг безмолвного обмена предметом показался ей самым громким взаимодействием за все время. И она была… почти рада. Рада этому покою, этой тишине, отсутствию его колючих шуток и пронизывающих взглядов. Но иногда, особенно в тишине ночи, в ее памяти всплывала его фраза, брошенная когда-то с такой свирепой искренностью: «Я буду делать все, пока не перестану чувствовать боль от незажившего шрама». А за ней приходило мутное, как вода в Черном озере, воспоминание: они младше, стоят под холодным осенним дождем на опушке Запретного леса. Грязь липнет к подошвам, промокшие мантии тяжело свисают с плеч. В ее дрожащей от холода руке — палочка. Лоренцо, с глазами, блестящими не от злости, а от азарта, подначивает ее: «Что, струсила?» Легкое заклинание, невинная шалость — поднять комок грязи. Но толчок энергии был слишком сильным, неконтролируемым. Она падает, и в ответ, отчаянно, инстинктивно, выпускает свою собственную вспышку зеленоватого света… Наоми моргнула, отгоняя видение. За окном слизеринской гостиной декабрьский дождь смешивался с темными водами и струился по стеклам, отражающим первые льдинки. Обед в середине декабря выдался странным, подавленным. Воздух в Большом зале был густым, будто его тоже замесили на предпраздничной тоске. За учительским столом не было привычной высокой, худой фигуры в сияющих полумесяцах очков. На его месте, прямо в кресле директора, восседала Долорес Амбридж. Она попивала чай из изящной фарфоровой чашки, и ее полное, довольное лицо светилось, как розовый фонарик. Это зрелище било по нервам сильнее, чем самый скучный урок. Где-то у гриффиндорского стола, за спинами шумно уплетающих пудинг учеников, пронесся сдержанный, но яростный шепот. Он полз, как трещина по льду, от Гарри Поттера к Рону, от Рона к ближайшим соседям. — …назначили Верховным инквизитором, — долетело обрывком. — Прямо сегодня. Министерство… они вообще отказались слушать… о Возвращении… Слово «Верховный инквизитор» упало в настороженную тишину, которая внезапно воцарилась за слизеринским столом. Даже они, часто находившиеся на стороне министерства, почувствовали ледяное дуновение чего-то нового и неприятного. Это была уже не просто смешная женщина в розовом, читающая скучные лекции. Это был надзиратель с почти неограниченной властью. Лоренцо медленно положил вилку. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по довольной фигуре Амбридж, затем по растерянным, возмущенным лицам за другими столами. Драко замер с куском пирога на вилке. Пэнси перестала крутить ложкой в супе. Даже Теодор оторвался от созерцания Полумны. Наоми почувствовала, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с декабрьским морозом за окном. Она машинально посмотрела через стол. Лоренцо сидел неподвижно, его профиль был резок и холоден, как ледяная скульптура. Но в его глазах, которые он устремил куда-то в пространство перед собой, она уловила не знакомую насмешку или злость, а что-то другое. Глубокое, леденящее презрение. И вдруг ей стало ясно: тишина между ними была не концом их странной войны. Это была лишь пауза. Пауза перед чем-то гораздо более темным, что надвигалось на них всех, сметая старые распри и рисуя новые, куда более опасные линии фронта прямо здесь, в этом зале. Следующее утро началось не с запаха кофе и свежей выпечки, а с шелеста — нервного, тревожного, похожего на шуршание крыльев гигантской стаи встревоженных птиц. Утренняя почта превратилась в доставку сенсации. Газеты «Журниал», свернутые в тугой рулон, падали на тарелки с громким, почти обвинительным стуком. А потом — взрыв голосов. Гул нарастал, как морской прилив, от гриффиндорского стола, где царила лихорадочная, победная суматоха, до слизеринского, где воцарилось ледяное, ошеломленное молчание. Заголовок кричал жирным, черным шрифтом: «ОН ВЕРНУЛСЯ»: ГАРРИ ПОТТЕР РАСКРЫВАЕТ ШОКИРУЮЩУЮ ПРАВДУ. Профессор Амбридж, все еще восседающая на месте директора с видом кошки, забравшейся в чужое кресло, только что поднесла к губам фарфоровую чашку с золотым ободком. В этот момент экземпляр «Журниал», принесенный ее личной совой, упал прямо перед ней, развернувшись так, что заголовок ударил ее по глазам, как ярчайшая вспышка «Люмос Максима». Ее «ах» — короткий, резкий звук, похожий на чихание жабы. Розовое лицо сначала побелело, затем налилось густым, кирпичным румянцем. Ее крошечные глазки, обычно влажные и невыразительные, сузились до булавочных уколов, полных холодной, бездонной ярости. Она не стала читать. Она впилась взглядом в имя «Гарри Поттер» и в кричащие слова «Волан-де-Морт». Ее пухлые пальцы сжали край стола так, что ногти побелели. Затем, отодвинув чашку с резким лязгом, она встала, подозвала Аргуса Филча свистящим шепотом, который, однако, прорезал внезапно наступившую тишину, и, шурша твидовой юбкой, выплыла из зала, оставляя за собой шлейф тяжелых духов и ошеломленных взглядов. Спустя считанные часы на стенах главного коридора, рядом с уже привычными указами о запрете громкого смеха и выхода за территорию без письменного разрешения, появились новые таблички. Филч, с каким-то болезненным усердием, прибивал их, бормоча себе под нос что-то про «порядок» и «наконец-то». Одна из них, самая большая, гласила: «Распространение лживых, паникерских и клеветнических измышлений, подрывающих авторитет Министерства магии и руководства школы, является тягчайшим нарушением. Нарушители будут изолированы и преданы Суду, дабы искупить свою вину через осознание пагубности дезинформации». Слово «Суд» было написано особенно жирно. А потом резкий стук захлопнувшейся дубовой двери в бывшем кабинете директора, который теперь пах не лимонными дропсами и старыми книгами, а сладкими духами и воском для мебели. В самой сердцевине этой розовой, кружевной антиутопии стояла Долорес Амбридж. Она смотрела на высокого, невозмутимого слизеринца перед ней, словно оценивая новый инструмент. — Профессор, — голос Лоренцо Беркшира был ровным, едва почтительным, но в его глубине чувствовалась стальная струна. — Новые указы, безусловно, необходимы. Однако некоторые ученики… имеют врожденную склонность к наплевательству. Никакие таблички не остановят тех, кто считает себя выше правил. И, откровенно говоря, далеко не все преподаватели обладают достаточной… решимостью, чтобы пресечь это на корню. Амбридж медленно сжала в пальцах ручку своей чашки. Фарфор издал тонкий, жалобный звон. — И что же, мистер Беркшир, вы предлагаете? Чего мне следует ожидать от вас? Она произнесла это с притворной мягкостью, но ее взгляд был острым, как игла. Лоренцо позволил себе едва заметный, деловой наклон головы. — Мой отец, Доминик Беркшир, часто говорит, что устойчивый порядок зиждется на четкой иерархии и системе поощрений. Нужно создать… видимую границу. Отделить тех, кто является опорой нового порядка, от тех, кто ему сопротивляется. — Он сделал паузу, давая словам повиснуть в пропитанном ароматом розы воздухе. — Я полагаю, вы, как опытный стратег, уже рассматривали возможность формирования внутри школы лояльной… скажем так, исполнительной группы. Из числа тех, чьи семьи разделяют ценности Министерства. Думаю, мы оба понимаем, что нужно делать. Дверь кабинета закрылась за ним беззвучно, но ощущение от этой беседы — смесь льстивого заговора и холодного расчета — повисло в комнате, как ядовитый цветочный запах. Собрание в главном коридоре после уроков было похоже на построение перед казнью. Ученики толпились, давя друг другу на ноги, в то время как Филч с маниакальным блеском в глазах приколачивал очередную табличку: «Запрещено собираться группами более трех человек без одобрения Инспектора». Долорес Амбридж стояла на небольшом возвышении, сшитом из розовых бархатных подушек, и окидывала толпу взглядом садовника, выбирающего, какие сорняки выполоть первыми. — Внимание, студенты! — ее пискливый голосок, усиленный «Сонурусом», заставил многих вздрогнуть. — В свете последних… событий… и для укрепления дисциплины и духа сотрудничества в нашем общем доме, я объявляю о новом этапе доверия между руководством и лучшими представителями ученического сообщества. В толпе прошел недоуменный ропот. Амбридж улыбнулась, обнажив мелкие зубы, и сделала паузу, явно наслаждаясь всеобщим вниманием. — Следующие ученики, чья благонадежность, интеллект и лояльность не вызывают сомнений, приглашаются на особую, доверительную беседу о будущем школы, — она произнесла это с придыханием, как будто сообщала о великой чести. — Паркинсон, Мракс, Беркшир, Малфой, Берч, Нотт… Наоми, стоявшая рядом с Пэнси, почувствовала, как у нее похолодели кончики пальцев. Ее имя прозвучало не как приговор, а как странная, тревожная загадка. Она медленно повернула голову к Пэнси. Та стояла, выпрямившись, но в ее глазах мелькнула чистая, животная растерянность, смешанная с зарождающимся тщеславием — все-таки выделили лично. — Нас что, исключают? — прошептала Пэнси, но уже без настоящего страха, скорее из привычки ожидать худшего. Амбридж между тем закончила перечисление, в котором был еще с десяток знакомых фамилий из Слизерина и парочка из Когтеврана — все дети влиятельных или чрезвычайно услужливых родителей. — Все, кого я назвала, — просвистела она с подчеркнутой доброжелательностью, — зайдите, пожалуйста, ко мне в кабинет для неформальной беседы. Остальные — не задерживайтесь в коридорах!

spectrum — fly

Дверь в розовый кабинет распахнулась, поглощая «избранных». Внутри царила та же удушающая атмосфера кружев и сладких духов, но теперь она казалась еще более плотной, насыщенной тайной. И самое поразительное ждало их внутри. Слегка позади кресла Амбридж, прислонившись к книжному шкафу, заполненному томами министерских постановлений, стоял Лоренцо Беркшир. На его мантии не было ни единого значка. Ничего, что выделяло бы его. Он был одет так же, как все. Но его поза — расслабленная, почти небрежная, — и его взгляд, холодный и оценивающий, скользящий по входящим, как бы проверяя их первую реакцию, говорили об одном: он уже здесь свой. Он уже в курсе. Уголок его рта был чуть приподнят — не улыбкой, а выражением глубочайшего, леденящего удовлетворения от обладания знанием, недоступным другим. — Присаживайтесь, мои дорогие, — защебетала Амбридж, жестом указывая на стулья, расставленные полукругом. Ее голос теперь звучал тише, интимнее, словно она собиралась посвятить их в нечто сокровенное. — Я рада видеть здесь самых разумных и перспективных. Ваши семьи ценят стабильность и порядок, и вы, я уверена, разделяете эти ценности. Она обвела их всех сладким, но теперь более пронзительным взглядом. — Хогвартс переживает трудные времена. Распространяются панические, вредоносные слухи, подрывающие доверие к законной власти. Открытое противостояние лишь разжигает страсти. Поэтому нам нужны не грубая сила, а… тонкое понимание. Информация. Бдительность. — Она сделала многозначительную паузу. — Министерство магии и я лично доверяем вам стать его скрытыми глазами и ушами в стенах школы. Ваша задача — наблюдать. Слушать. Отмечать, кто сеет сомнения, кто распространяет эту гнусную ложь о возвращении Темного Лорда, кто организует тайные сборища. Вы не будете носить значков. Вы не будете афишировать свою роль. Это должно оставаться между нами. Ваши доклады — устные, конфиденциальные, только мне или мистеру Беркширу как моему доверенному помощнику. Амбридж позволила себе маленькую, хитрющую улыбку. — За вашу помощь школе вы будете вознаграждены… незаметно для окружающих. Вовремя подсказанная на экзамене тема, дополнительные баллы к итоговым оценкам, закрытие глаза на незначительные личные промахи… и, конечно, самое ценное — наша глубокая признательность и поддержка в вашем будущем, о которой узнают ваши родители. Вы — элита нового типа. Не те, кто командует напоказ, а те, кто на самом деле влияет на ситуацию. Тайно. Эффективно. Наоми сидела, стараясь дышать ровно. Теперь все стало ясно и в тысячу раз хуже. Это не отряд инспекторов. Это сеть осведомителей. Шпионов. И ее втянули в это против воли, просто потому что ее фамилия значилась в каком-то министерском списке «благонадежных». Она посмотрела на Лоренцо. Он встретил ее взгляд. В его глазах не было ни злорадства, ни вызова. Только плоская, зеркальная поверхность ледяного спокойствия. Он держал слово. Он не дразнил ее, не преследовал. Он просто построил вокруг нее невидимую, но абсолютно реальную клетку, стены которой были сложены из долга, страха и молчаливого согласия. И теперь они оба были по одну сторону этих стен. Пленники одной и той же грязной тайны.