Глава 13. Тайный участник отряда.

absofacto — dissolve

Дверь в кабинет Верховного инквизитора была не просто куском дуба. Она была гранью миров. С одной стороны — холодный, пропахший сыростью и старым камнем коридор, где эхом отдавались шаги и сдавленный шепот. С другой — удушающее, розовое нутро нового порядка. Казалось, если прижаться ухом к этой двери, можно услышать не разговоры, а самые разные, извилистые истории — истории страхов, карьеризма и мелких предательств, которые теперь были главной валютой в стенах школы. Внутри, в сердцевине этого конфетного ада, Долорес Амбридж сидела за своим идеально чистым письменным столом и листала календарь. Это был не обычный календарь, а специальный, министерский, с золотым тиснением. Двадцатое декабря было обведено толстым, ликующим красным кружком, который, казалось, прожигал бумагу. Она смотрела на эту дату с таким сладостным умилением, будто это был день её рождения, свадьбы и получения Ордена Мерлина первой степени вместе взятые. Праздник — официальное начало работы её тайного аппарата. Или, как уже окрестил это в узком кругу Теодор Нотт, — «кружок крысят». Амбридж, конечно, об этом не знала. Её взгляд, полный брезгливого торжества, скользнул на груду хлама, скинутую в дальний угол комнаты. Вещи Альбуса Дамблдора. Старый, поцарапанный шкафчик с непонятными резными узорами, стопки помятых пергаментов с каракулями на полях и… вязаная, с помпонами, шапочка для сна цвета хаки. Она фыркнула, как будто увидела нечто особенно непристойное. Этот хлам осквернял её безупречный, розовый мирок. В дверь постучали. Три чётких, почтительных удара. — Войдите, — пропела Амбридж. На пороге появился Эллиот Мракс, староста Слизерина, с лицом, старательно изображавшим серьёзность и преданность делу. Он был высок, строен, и в его манерах сквозила та же холодная вежливость, что и в интерьере. — Присаживайтесь, мистер Мракс, — Амбридж жестом указала на стул. — Чай? У меня отличный эрл грей с нотками ванили. Не дожидаясь ответа, она налила ему чашку и, щедро улыбаясь, принялась класть кубики сахара. Один, два, три… Эллиот наблюдал, как сладкие кристаллы с тихим стуком тонут в тёмной жидкости, образуя на дне чашки неестественно белесый осадок. К десятому кубику его вежливая маска дрогнула. — Так-с… — пробормотал он, глядя на эту сиропообразную будущую жидкость. — О чём это я… Ах, точно. Доклад о подозрительной активности. Амбридж сделала паузу, держа в щипцах одиннадцатый кубик, и устремила на него полный ожидания взгляд. — Миллисента Булстроуд, — начал Эллиот, отводя глаза от чашки, — каждую ночь, приблизительно перед отбоем, совершает несанкционированные обходы по нашей башне. В частности… — он слегка смутился, но выдавил из себя, — её маршрут регулярно пролегает мимо дверей мужской душевой. И она… задерживается. Для наблюдения. Реакция Долорес была подобна медленному надуванию розового воздушного шарика. Сначала её брови поползли к линии волос, затем маленький ротик приоткрылся, а на щеках выступили пятна красно-бурого цвета, словно её собственное лицо возмутилось раньше, чем она сама. — Наблюдения? — переспросила она тонким, пронзительным голоском. — За чем именно, мистер Мракс? — За… процессом омовения, профессор, — сдавленно выдавил Эллиот, чувствуя, как у него самого горят уши. — Это… это непристойно! Это посягательство на частную жизнь и… и гигиеническую безопасность! — воскликнула Амбридж, наконец шлёпнув злополучный кубик сахара в блюдце. — Такое поведение подрывает устои морали! Это будет прекращено. Занесено. Благодарю вас, мистер Мракс. Ваша бдительность достойна похвалы. Эллиот, не притронувшись к чаю, поспешил ретироваться, столкнувшись в дверях с Пэнси Паркинсон. Та вошла с видом следователя, держащего железную улику. — Профессор, — начала она без предисловий, её голос звенел от самоудовлетворения. — Чжоу Чанг. У меня есть основания полагать, что она использовала любовное зелье или схожий афродизиак, чтобы приворожить Гарри Поттера и отвлечь его от… гм… здорового учебного процесса и правильных социальных связей. Амбридж сложила пухлые ручки на столе, её глазки засверкали. — О-о-о! Любовное зелье! Прекрасная, классическая уловка для совращения неокрепших умов! — она сделала пометку на идеально чистый листок розовой пергаментной бумаги. — Мы обязательно изучим этот вопрос. Досконально. Спасибо, мисс Паркинсон. Пэнси вышла, оставив за собой шлейф дорогих духов и чувство выполненного долга. Следующим, без стука, как хозяин, вошёл Лоренцо Беркшир. В его руках был тонкий, аккуратно сложенный лист пергамента. Он не садился, просто положил список на край стола. — Профессор. Первые приоритеты для… внимательного наблюдения, — его голос был ровным, деловым. — С кого бы начать… — он сделал театральную паузу. — Гарри Поттер. В его спальне, в письменном столе, в потайном ящике под левой ножкой, хранится черновик переписки с Ритой Скитер. В нём обсуждаются место и время следующего «интервью». Для ее газетного издания. — Он встретил её удивлённый взгляд. — Не спрашивайте, как я узнал. Эффективность важнее источника. Для Долорес это было как если бы ей поднесли зажжённую бенгальскую свечу прямо к её розовому картону. Она вскочила так резко, что её стул отъехал назад с противным скрипом. — Поттер… Переписка… Скитер… — зашептала она, и на её лице расцвела гримаса чистейшей, незамутнённой ненависти. Больше никаких разговоров. Это была прямая, осязаемая измена. — Это… это конец! Не сказав больше ни слова, сжимая в руках эту бесценную информацию, она выплыла из кабинета, явно направляясь прямиком к гриффиндорской башне, чтобы устроить самый тщательный, личный обыск. Лоренцо не стал её провожать. Он развернулся и направился в свою комнату. В подземелье Слизерина. Комната была погружена в полумрак, освещаемый лишь зеленоватым светом из-за окна-иллюминатора, выходящего к застывающим водам озера. На кровати, спиной к двери, сидел Малфой. Его поза была неестественно скованной. В его руках, сжатых так, что костяшки побелели, был смятый лист дорогого, плотного пергамента. Казалось, он не дышит. Услышав шаги, он резко обернулся. Его лицо, обычно бледное, сейчас было мертвенно-серым, глаза — огромными, полными недетского ужаса и растерянности. — Это правда? — голос Драко сорвался на хриплый, сдавленный шёпот. Он протянул письмо, не глядя на него, будто боялся, что бумага обожжёт пальцы, или, наоборот, боялся увидеть в глазах Лоренцо подтверждение прочитанного. Лоренцо медленно взял пергамент. Бумага была плотной, дорогой, с едва уловимым запахом древесного дыма и железа — фирменный аромат кабинета его отца. Он не стал читать всё. Его взгляд, выхватывая знакомые, резкие строки, написанные уверенным, безжалостным почерком Доминика Беркшира, скользнул по ключевым оборотам. «…обязательства, взятые на себя, не имеют срока давности…», «…благодарность — это не чувство, а долг, который требует точного и своевременного погашения…». И самое главное, предложение, обведённое тонким, но ясным кружком: «…напоминаю, что все дороги, даже самые петляющие, в итоге ведут к месту начала расчётов». Лоренцо не изменился в лице. Ни единой мышцы не дрогнуло. Это была не новость. Это был старый, зазубренный до боли припев его жизни, который ему напевали с тех самых пор, как он осознал себя. — Это правда? — повторил Драко, и в его голосе теперь звенела отчаянная, почти детская мольба. Скажи, что это ложь. Лоренцо поднял на него глаза. В его взгляде не было ничего. Только плоская, непроницаемая поверхность, от которой веяло таким холодом, что, казалось, воздух в комнате мог покрыться инеем. — Да, — произнёс он тихо, чётко, без колебаний. — Всё, что там написано — правда. Одно слово. Оно упало в тишину комнаты не как камень, а как тончайшая ледяная игла, вонзившаяся в самый нерв происходящего. В Драко боролись удивление, непонимание и смутная догадка о цене, которую платит человек, стоящий рядом. Лоренцо же просто смотрел и молчал. Малфой не выдержал этого спокойствия. Оно было страшнее любой истерики. Он отшатнулся, будто от прикосновения к чему-то обжигающе-горячему или смертельно-холодному. Ни слова больше — ни вопросов, ни осуждения. Он резко развернулся и вылетел из комнаты, захлопнув дверь с таким грохотом, что дрогнула вся мебель. Лоренцо остался один в зелёном, подводном полумраке. Он ещё раз посмотрел на письмо, затем медленно, с почти ритуальной тщательностью, разгладил смятый пергамент о край стола. Он сложил его ровно, в идеальный квадрат, и убрал во внутренний карман мантии, туда, где это напоминание лежало бы рядом с сердцем, холодное и неизбежное. Он не вздохнул. Не сжал кулаков. Он просто стоял, слушая, как снаружи, за дверью, умолкают торопливые шаги Драко. Клетка не стала прочнее. Она просто напомнила о своих точных, неумолимых размерах.

dna — tom`s diner

Беркшир стоял перед розовым бюро, его поза была выверенной смесью почтительности и деловой инициативы. В кабинете пахло чаем и пудрой. — Профессор, эффективность любой структуры зависит от её сплочённости, — начал он, его голос звучал ровно, убедительно. — В настоящее время наши… активы разрознены. Обсуждения в коридорах или общих комнатах несут риск утечки информации. Амбридж смотрела на него поверх очков-половинок, её маленькие глазки сузились с интересом. — Вы предлагаете? — Выделить отдельное помещение. Секретное. Например, ту комнату за портретами, на первом этаже. Она давно не используется и идеально подходит. — Он сделал паузу, дав ей вспомнить ту самую комнату, которую однажды уже использовали для неформальных собраний. — Это позволит нам собираться в полном составе, разрабатывать единые стратегии, анализировать информацию без посторонних глаз. Мы сможем вести журналы наблюдений, отрабатывать… гм… методики убеждения и аргументации для нейтрализации нарушителей. Это повысит и наш имидж как сплочённой, профессиональной команды, лояльной именно вам, а не просто группе учеников, выполняющих поручения. Идея «имиджа» и «профессиональной команды» явно пришлась Долорес по душе. Она представила себе не сборище школьников, а нечто вроде миниатюрного, дисциплинированного министерского отдела. — Разумно, мистер Беркшир, очень разумно, — пропела она, делая пометку на розовом пергаменте. — Проявляете инициативу. Я одобряю. Помните — конфиденциальность превыше всего. Комната в подземелье Слизерина тонула в полумраке, нарушаемом лишь зеленоватым светом из озера. Пэнси, развалилась на своей кровати под балдахином из тёмно-зелёного бархата, с видом следователя, раскрывшего главную улику, делилась добычей. — И он прямо так и сказал, понимаешь? «Ты подлила мне это зелье!» — передразнила она голос Гарри, скривив губы. — А она стоит, вся в слезах, но глаза хитрющие. Крокодиловы слёзы, не иначе. Они ссорились у статуи одноглазой ведьмы. Я случайно подслушала. Наоми, сидевшая на своём спальном месте и механически перебирающая страницы учебника по зельеварению, подняла глаза. — И это… правда? Она действительно могла? Пэнси пожала плечами, но в её глазах горел азарт охотницы. — Кто их знает, этих Когтевранок. Умные они слишком. Всё могут просчитать. Но шансы, считай, девяносто к десяти. — Она привстала на локте, её голос понизился до заговорщического шёпота. — Главное — я теперь знаю, где он бывает по вечерам. Мне…подсказали. Хочу его подкараулить. Как бы невзначай. Сказать, что я понимаю, как ему тяжело, что так поступать — низко, и что не все девушки такие. В её голосе звенела не просто месть Чжоу, а давно вынашиваемая, болезненная надежда на то, что её собственная верность будет наконец замечена и оценена по достоинству. В этот момент в дверь постучали. Три чётких, неторопливых удара. Пэнси нахмурилась, но поднялась и открыла. На пороге, залитый тусклым светом коридора, стоял Лоренцо Беркшир. Он был безупречен и невыразим, как всегда. — Ах, — сказала Пэнси, и в её голосе прозвучала лёгкая, игривая досада. — Наоми, это к тебе, по всей видимости. Наоми, услышав его имя, ощутила, как что-то холодное и тяжёлое качнулось у неё внутри. Она медленно оторвалась от кровати. Прошло три месяца полного, леденящего игнорирования. И вот теперь он здесь. Она не хотела этого визита. Не хотела вспоминать. Но странное, предательское чувство — смесь старой обиды, любопытства и чего-то острого, почти забытого — поднялось в груди само собой, будто против её воли. Их взгляды встретились через комнату. И в эту долю секунды между ними пронёсся незримый разряд. Не танец в Зале, не детская вражда — а то самое мгновение у дверей, перед расставанием с родителями. Влажный след на губах. Всеобщее оцепенение. Его торжествующий взгляд. Её позор. Эта память вспыхнула одновременно в обоих, жгучая и нестерпимо ясная. Лоренцо проморгался. Он сделал это резко, будто отсекая картинку гильотиной. — Нет, — отрезал он, и его голос прозвучал сухо, по-деловому. — Вы нужны обе. — Он перевёл взгляд на Пэнси, затем снова скользнул по Наоми, но уже без того призрака воспоминания. — Я выпросил у Амбридж помещение для отряда. Комнату за портретами. Требуется привести её в порядок. Сегодня. Можно будет не ютиться по углам, проводить собрания, практиковаться в чём угодно. — Он слегка наклонил голову, и в его тоне появился лёгкий, опасный намёк. — А если зайдёт сама профессор… в общем, разберёмся по мере наступления. Пэнси сразу надула губы. Её планы на вечер, построенные вокруг «случайной» встречи с Гарри, рушились. — Ой, Лоренцо, у меня, знаешь ли, деловая встреча… Ну, не важно по какому поводу. — Она яростно посмотрела на Наоми, излучая немой, но совершенно понятный приказ. — А Берч, наверное, свободна. Она же справится одна? Правда, Наоми? Взгляд Пэнси говорил яснее слов: «Соглашайся, или я тебе устрою Миллисентовое побоище». Наоми задержала дыхание на секунду. Она посмотрела на Лоренцо. Он стоял, глядя в пространство над её головой, его лицо было каменной маской. Он даже не пытался её переубедить или поддержать. Просто ждал. — Да… верно, — тихо, но чётко сказала Наоми. Она наклонилась, надела туфли, движения её были резкими, почти механическими. Затем, собрав свои волнистые, непослушные волосы в тугой, болезненный хвост у затылка, она, не глядя ни на кого, вышла из комнаты в коридор. Лоренцо не двинулся с места. Он не посмотрел ей вслед. Он просто молчал, слушая, как затихают её шаги, и чувствуя на себе осуждающий, но в глубине довольный взгляд Пэнси, которая уже мысленно примеряла разные варианты «случайного» разговора с Поттером. Он не осмеливался даже повернуть голову. Потому что если бы он это сделал, ему пришлось бы признать, что этот молчаливый уход и эта вынужденная покорность в её голосе — и есть та самая, желанная когда-то, но теперь горькая и никому не нужная победа.

michigander — in my head

Берч шла по коридору, и мимо неё проплывали лица, как в калейдоскопе. Фред и Джордж Уизли, склонившиеся над чем-то дымящимся и ворчащим в углу, явно разрабатывали новое изделие — наверняка, чтобы пугать первокурсников или, что более вероятно, тестировать на незадачливом Филче. Она мимолетно заглянула в Большой зал между песчаных колонн. Там вовсю кипела подготовка к Рождеству — гирлянды из остролиста и волшебных светлячков, огромная ёлка, парящая в воздухе, над которой колдовал профессор Флитвик. В её сердце проступила тоскливая тяжесть. Через четыре дня ей предстояло уехать домой на неделю. Домой, где отношения между отцом и матерью стали похожи на изящно сервированный, но совершенно пустой стол — всё на своих местах, но никакого тепла, никакого настоящего разговора, только тихий звон фарфора и невысказанные слова, застывшие в воздухе. Она отвернулась, взгляд её упал налево, на высокое арочное окно. За свинцовыми переплетами весь мир сиял ослепительной, немой белизной. Снег падал большими, ленивыми хлопьями, как перья с крыла птицы. А на одном из широких каменных подоконников, прямо у этого окна, восседала, словно королева на троне, Миллисента Булстроуд. Перед ней стояли трое слизеринцев, скованных и явно недовольных. Одним из них был Эллиот Мракс. По его лицу, сведённому в вежливую, но напряжённую маску, было ясно: этот «разговор» устроила она, и заканчивать его она не собиралась. Её монолог, судя по всему, касался преимуществ полигамии и сложностей выбора между «скучной верностью» и «широтой души». Чуть дальше по коридору Наоми заметила Асторию Гринграсс. Та, прижавшись к стене, о чём-то с жаром и таинственностью шепталась с Блейзом Забини. Их головы были близко наклонены друг к другу, и в жестах Астории сквозило что-то срочное, почти паническое. Наоми прошла дальше, свернула за угол, потом ещё за один. Шум главных коридоров остался позади. Она оказалась в портретном коридоре — длинном, тихом, где все стены от пола до потолка были плотно завешаны рамами. Обитатели полотен дремали, читали или, завидя её, начинали перешёптываться, следя за ней оценивающими взглядами. Она миновала тёмный участок, где свет от факелов почти не достигал пола, и остановилась перед неприметной дверью. Та самая комната. Внутри пахло пылью, старым деревом и едва уловимым — табаком. Крошечные окна почти у самого потолка пропускали лишь жалкие капли белого света от падающего снаружи снега. Комната тонула в полумраке. Где-то в углу, без всякой поддержки, парили в воздухе две тонкие свечи, догорая последними каплями воска — призрачное наследие прошлых посетителей. По углам были разбросаны сломанные стулья, пустые склянки и окурки. Наоми вздохнула. Пять минут неспешной работы палочкой — и заклинания «Собирайся» и «Очищай» свели хлам в аккуратные, но всё равно унылые кучи у дальней стены. Её внимание привлекла картина. Огромное, почти во всю стену, полотно с гербом Слизерина — извивающейся серебряной змеей на изумрудном фоне. Она подошла, провела пальцами по толстому слою пыли на раме, почувствовала грубую текстуру холста. Картина была слишком массивной для простого заклинания «Мобикорпус». Пришлось упереться плечом в тяжёлую раму и с усилием сдвигать её в сторону. Дерево скрипело, пыль столбом взметнулась в воздух. В какой-то момент она услышала шипение. Резкое, близкое. Она замерла, обернулась. Комната была пуста. Картина за её спиной стояла неподвижно. Но шипение не повторилось. Может, показалось? Или кто-то из портретов в коридоре? За картиной оказался проход. Узкий, не более метра в высоту, тёмный, как пасть. Он вёл куда-то вглубь стены. Наоми наклонилась, прислушиваясь к собственному учащённому сердцебиению, которое гулко отдавалось в тишине. Из темноты снова донёсся звук — не шипение, а скорее лёгкий, влажный шелест, будто кто-то огромный и чешуйчатый медленно перебирал кольцами по камню. Только один-единственный фонарь, вделанный в свод где-то далеко впереди, пробивал темноту оранжевым, дрожащим лучом. Он выхватывал из мрака небольшую округлую комнатку, целиком сложенную из грубого тёмного камня. В дальнем углу, прислонённое к стене, стояло высокое зеркало в массивной, почерневшей от времени деревянной раме. Оно было укрыто полупрозрачной, серой тканью, отчего казалось призраком, замершим в ожидании. Наоми медленно вошла внутрь, смахнула ткань. Пыль взвилась облаком. Она увидела своё отражение. Свои широко открытые янтарные глаза, в которых читались тревога и любопытство. Свою маленькую грудь, слегка вздымавшуюся от непривычного напряжения. А потом… потом она увидела силуэт. Смутный, неясный, стоящий прямо за её спиной. Чей-то силуэт. Она резко обернулась. Никого. Каменные стены, пыль, луч фонаря. Сердце ёкнуло. Она снова посмотрела в зеркало. Силуэт не исчез. Он стал чуть чётче. И теперь она разглядела — чья-то рука, тёмная и неопределённая, нависала над её отражённым плечом. И медленно, с невесомой, но ощутимой тяжестью, опускалась на него. Она почувствовала это. Не призрак прикосновения, а нечто иное — давящее чувство присутствия, холодок у самого уха, мурашки, побежавшие по спине. Как будто кто-то действительно стоял сзади и вот-вот должен был коснуться её. В этот же миг в основную комнату с грохотом ворвался Драко, запыхавшийся и явно недовольный. Следом, неспешной, уверенной походкой, вошёл Лоренцо. — Ну как, разобралась с хламом? — спросил Беркшир, его взгляд скользнул по аккуратным кучам мусора, а затем упал на открытый проход за сдвинутой картиной. Он молча поднял брови, в его глазах мелькнуло неподдельное удивление, быстро сменившееся интересом. Они оба, Драко и Лоренцо, заглянули в низкий проход и, переглянувшись, прошли внутрь, заставив Наоми отступить в сторону. — И что эта чертовщина здесь делает? — брезгливо спросил Драко, уставившись на зеркало, как на ядовитую змею. Лоренцо подошёл ближе, внимательно изучил раму, его пальцы на миллиметр не коснулись старого дерева. — Ох, — произнёс он тихо, почти с уважением. — Это Эйна-леж. — Эйна-что? — выдохнула Наоми, переводя взгляд с одного юноши на другого. Они оба, при всех своих недостатках, были чертовски умны и начитаны. Лоренцо не отводил взгляда от зеркальной поверхности, в которой теперь отражались они трое. — Зеркало. Не простое. Оно не показывает правду. Оно показывает… самые сокровенные, самые глубокие желания того, кто в него смотрит. — Он обернулся к ним, и его лицо в тусклом свете было серьёзным. — Говорят, что если смотреть туда слишком долго, можно потерять себя. Забыть, где заканчивается отражение и начинается реальность. Или наоборот. Драко фыркнул, но в его глазах читалась настороженность. — Прятали, значит, от греха подальше. И правильно. Лоренцо кивнул, его решение созрело мгновенно. — Оставляем его здесь. Закрываем проход обратно. Мне не нужны лишние хлопоты, а кому-то — несбыточные грёзы. Это опасный хлам. Они быстро и молча, почти не глядя больше на зеркало, да и друг на друга, вышли из каменной комнатки. Вместе, уже без слов, они вернули тяжёлую картину на место, навсегда скрыв проход и его таинственного обитателя. Затем, в основной комнате, принялись за дело: молчаливыми, согласованными движениями они с помощью палочек расставили принесённые из ниоткуда стулья и столы, создавая подобие штаба из ничего. Никто не заговаривал о том, что видел в зеркале. Но тишина между ними была теперь иной — отягощённой знанием, что прямо за их спиной, в темноте за картиной, стоит нечто, способное показать то, о чём они сами боялись думать вслух. Время в комнате Наоми после полуночи перестало быть линейным. Оно тянулось, как старая, липкая жвачка, прилипая к стенам и к её векам, и одновременно пролетало с тошнотворной скоростью, заставляя сердце колотиться где-то в основании горла. До отъезда оставалось всего ничего, но эта «ничего» была наполнена плотной, тревожной ватой предчувствий. Она ворочалась на простынях, пытаясь войти в сон. Она прокручивала в голове сцену, как заезженную пластинку: отец, строгий и невысокий, сходит с подножки министерской кареты. Его туфли, начищенные до блеска, скрипят по утоптанному снегу. Он минует ворота Хогвартса, не глядя по сторонам, его лицо — маска учтивой скуки. Он подаёт ей руку — сухую, холодную, с мозолью от постоянного сжимания пера. Пальцы сожмут её ладонь с ощутимым, но безэмоциональным давлением. Он усадит её в карету, скупо кивнёт, и деревянная дверца захлопнется с глухим, окончательным стуком. Поездка. Четыре часа молчания, прерываемого только покашливанием и перебиранием колец на пальцах. Но когда она наконец провалилась в тревожный, поверхностный сон, за закрытыми веками возникло не это. Перед ней была дверь. Глубокая, насыщенная краснота, цвет старой, запекшейся крови или дорогого, застоявшегося вина. Она висела в абсолютной темноте, ни к чему не прикреплённая. Посередине, ровно на уровне её глаз, сиял серебряный значок с выгравированной цифрой «16». Холодным, хирургическим светом. На двери было три замка. Массивные, железные, похожие на те, что висят на дверях заброшенных тюрем в рассказах, которые мама читала ей в детстве. Первый замок, верхний, был раскрыт. Его дужка болталась, ржавая и кривая. Два нижних — заперты наглухо. Ноги Наоми подкосились, но она заставила себя подойти. Что-то тёплое и густое, как сироп из патоки и страха, подкатило к её горлу, затрудняя дыхание. Она прислушалась, прислонив ухо к холодному дереву. Сначала — ничего. Потом, из глубин, донёсся звук. Хруст. Тот самый, специфический, сухой хруст дорогого пергамента, когда его мнут в кулаке. За ним — тяжёлый, прерывистый вздох, полный такого отчаяния, что у неё самой свело живот. И плач. Тихий, сдавленный, мужской плач. И ещё один звук, который вплелся в эту жуткую симфонию. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Звук часов. Чёткий, механический, неумолимый. Сначала он был где-то далеко, за дверью, в том самом месте, откуда шли рыдания. Но с каждым новым «тик» он приближался. Нарастал. Он уже не был просто звуком — он был вибрацией в дереве, под её ладонью. Он полз по её руке, под кожу, к виску. ТИК. Прямо у уха. ТАК. Горячее дыхание на мочке. Она рванулась назад, раскрыла глаза. Комната. Потолок. Её собственное прерывистое, хриплое дыхание. Она была мокрая, как будто её вытащили из озера. Хлопковая ночнушка прилипла к спине и груди холодной, отвратительной плёнкой. Она судорожно глотнула воздух, повернула голову. Наручные часы, подарок отца на двенадцатилетие, с маленькими изумрудными вставками вместо цифр, показывали ровно восемь утра. Она двинулась, как автомат. Душ был бы благом, но времени не было. Она сбросила липкую ночнушку, и её тело, покрытое мурашками, вздрогнуло от утреннего холода. Взяла ткань, протянула ее через все тело. От шеи, затянулась на груди, особенно мокрой, и до самых ног. Одевалась она торопливо, но тщательно — это был ритуал. Чёрные брюки-клёш из добротной шерсти, хрустящая белая рубашка, тёмно-зелёный жакет строгого кроя. Поверх — тонкая, но тёплая шубка из норки, ещё один подарок отца, который всегда пах нафталином и далёким, чужим решением. Она натянула её, и запах усилился, смешавшись с миндальным запахом духов. В Большом зале царила пустынная, вымершая тишина, контрастирующая с обычным утренним гамом. Большинство студентов, уезжавших на «Хогвартс-экспрессе», отбыли ещё вчера, оставив после себя чувство опустошения и смятые обёртки от конфет. Остались горстка тех, кто оставался в замке — сироты, иностранцы или просто те, кому некуда было ехать, — и те, кого забирали лично. Последние всегда были особой кастой: дети из близлежащих поместий, чьи родители могли себе позволить личную карету или даже трансгрессию к воротам. Наоми увидела свою группу у слизеринского стола. Пэнси, Лоренцо и Драко сидели втроём, образуя тесный, почти интимный треугольник. Видимо, та самая вечеринка на озере сделала своё дело. Рядом, на почтительном расстоянии, но в пределах слышимости, сидел Эллиот Мракс. Он не ел, просто пил чай, и его взгляд, тяжёлый и навязчивый, был пригвождён к профилю Пэнси. Он смотрел на неё так, словно пытался рентгеном просветить её череп и увидеть, о чём она думает, и это зрелище было одновременно жалким и пугающим. Наоми подошла прощаться. Пэнси оторвалась от смеха над какой-то репликой Лоренцо и обернулась. Её улыбка стала чуть более яркой. — Ну, счастливо оставаться, — сказала Наоми, и её голос прозвучал хрипло от недосыпа. — Удачи там, с семейкой, — тихо произнесла Пэнси, подавая подруге руку, — Я буду присылать тебе письма. А если не ответишь, мне придется приехать. И тогда Драко поднял на Наоми глаза. Не Лоренцо, который будто и не заметил её подхода, уставившись в свою чашку, а именно Драко. На его лице играла странная, кривая улыбка. Не злая, не дружеская. Скорее… знающая. И смущённая одновременно. — До скорой встречи, Берч, — сказал он, и в его голосе прозвучал какой-то странный подтекст, обещание или предупреждение, которое она не смогла расшифровать. Далее всё поплыло, как в том самом сне, только наяву и оттого в тысячу раз нереальнее. Она вышла из замка. Морозный воздух ударил в лицо, заставив слезиться глаза. Снег хрустел под тонкой подошвой сапожек. И там, у ворот, стояла карета. Та самая, тёмно-синяя, с потускневшим гербом Министерства на дверце. И её отец. Всё было один в один. Дариус вышел из кареты. Его движение было резким, экономным, без лишней траты энергии. Его туфли — да, они скрипели по снегу, издавая тот самый звук, который она уже слышала в голове. Он преодолел пространство между каретой и воротами, не глядя по сторонам, его лицо было бледным и замкнутым, как запертая шкатулка. Он подошёл. Подал руку. Его пальцы сомкнулись вокруг её ладони — сухие, холодные, с той самой знакомой мозолью. Давление было ровным, безэмоциональным, как рукопожатие при заключении сделки. — Наоми, — сказал он одним словом, не как приветствие, а как констатацию факта. Отец развернулся, повёл её к карете, придержал тяжёлую дверцу. Она скользнула внутрь, на кожаную сиденьку, пахнущую ирисом и старым деревом. Он сел напротив. Дверца захлопнулась с тем самым глухим, окончательным стуком, от которого дрогнуло что-то внутри неё. Карета тронулась. И начались те самые четыре часа молчания. Но теперь это молчание было наполнено навязчивым, гулким тиканьем карманных часов её отца, которые он вынул и положил на откидной столик между ними. Тик-так. Тик-так. Прямо как за той дверью.