Глава 14. Рождественский гость.

petit biscuit — sunset lover

Поместье Берч дышало тишиной, которая была гуще снега, укутавшего его в тот вечер. Хмурый лес за свинцовыми окнами не просто стоял — он наступал, поглощая последние отблески зимнего дня и делая каждый огонёк в доме крошечным, драгоценным актом неповиновения тьме. В гостиной, в углу, стояла ёлка, наряженная без особого энтузиазма. Волшебные гирлянды на ней переливались, меняя цвета с ленивой, почти сонной периодичностью: синий, как глубины замерзшего озера, красный, как старый терпкий глинтвейн, фиолетовый — как синяк на сумеречном небе. Свет падал на полосы, вычерчивая причудливые тени, и казалось, будто сама комната медленно дышит в такт этим переливам. Из кухни, через приоткрытую дверь, доносилась музыка. Негромкая, спокойная, знакомая до боли. Старая маггловская рождественская мелодия на виниле, с потрескиванием иглы и тёплым звуком оркестра. Это включила мать. Аврора Берч стояла у стены, спиной к двери, прижав к уху тяжёлую трубку кремового проводного телефона. Она говорила тихо, почти шёпотом, смешивая английские слова с обрывками мягкого французского акцента, который всплывал у неё в моменты волнения или усталости. Телефон с диском для набора был её островком, порталом в мир, который она понимала и где чувствовала себя уверенно. Наоми, проходя мимо, всегда находила это слегка забавным контрастом: в доме, где письма доставляли совы, а чайник сам наливался кипятком, этот архаичный аппарат казался самым большим чудом. Дариус к этому давно привык. Дариус. Он сидел в своём кабинете, дверь в который была приоткрыта ровно настолько, чтобы создать иллюзию присутствия в семейной жизни, но не допустить в него лишних звуков. Свет настольной лампы с зелёным абажуром выхватывал из полумрака его ссутулившуюся фигуру, острый профиль и руки. Правая рука сжимала гусиное перо, которое усердно, с нажимом, вычерчивало на дорогом пергаменте инициалы: Д.А.Б. Дариус Азреэль Берч. Каждая буква получалась резкой, бескомпромиссной, как и сам человек. Он отложил перо, поднял голову. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул через гостиную на кухню, на спину жены. Он встал, поправил жилет, и его шаги по паркету прозвучали чётко, нарушая музыкальную гармонию. Он подошёл к Авроре, не повышая голоса, но его слова, сказанные поверх её разговора, прозвучали как тихий приказ: — Аврора, письмо готово. Нужно вручить его Агайе. Сейчас. Она слегка вздрогнула, быстро что-то проговорила в трубку и повесила её с мягким щелчком. — Конечно, дорогой, — её голос был ровным, без эмоций. Она взяла сложенный пергамент из его рук, их пальцы не коснулись друг друга. Наоми, наблюдая за этим из глубины гостиной, чувствовала знакомое, тяжёлое чувство в груди. Между ними не было ссор, не было даже холодной вежливости — было что-то худшее: профессиональное терпение. Как если бы два человека оказались запертыми в одном лифте на неопределённый срок и решили просто не замечать друг друга, чтобы не сойти с ума. Аврора с её тёмными, гладкими, как шёлк, волосами, ниспадающими прямой линией почти до талии, с бледным, почти фарфоровым лицом, отмеченным парой тёмных родинок у глаза, и огромными, бездонно-голубыми глазами, казалась призраком в этом мире магии. Она не сунула сюда свой нос — её туда просто не пускали. Дариус огораживал её от всего волшебного с таким усердием, словно это была не его жена, а хрупкий маггловский артефакт, который мог рассыпаться от одного неверного заклинания. Любовь? Она, казалось, испарилась много лет назад, оставив после себя лишь привычку и молчаливый договор о взаимном невмешательстве. Аврора редко разговаривала с Наоми один на один — она всегда была где-то на периферии, рядом с отцом, выполняя роль тихой, красивой тени. А Дариус… он был тем, кто воспитывал, наставлял, вкладывал в голову дочери свою жёсткую, выверенную мораль, построенную на долге, чести фамилии и умении всегда оставаться на шаг впереди. Он хотел, чтобы его мораль стала её моралью. Его правила — её правилами. Наоми сделала шаг вперёд, её мягкие тапочки почти не шуршали по полу. — Кхм, — начала она, и её голос прозвучал чуть громче, чем нужно. Дариус обернулся, его взгляд мгновенно стал внимательным, готовым к диалогу. — Что это за письмо? — спросила Наоми, кивая в сторону окна, где в темноте мелькнула тень их семейной совы, Агайи, уносившей конверт в ночь. Дариус вздохнул, не устало, а так, как будто переходил к заранее подготовленной части разговора. — Нам придётся ненадолго уехать. На Рождество. Это… неформальная часть сделки. Старые долги моего отца перед одним из членов Министерства. Семейное обязательство. Всего на день. — Он говорил чётко, как будто зачитывал пункты из договора. Наоми кивнула. В её мире такие «семейные обязательства» были обычным делом. — Хорошо. Мама, — она повернулась к Авроре, которая стояла, глядя куда-то мимо неё, в тёмное окно, — ты подготовила вещи? Через сколько поедем? Аврора медленно перевела на неё свой ясный, голубой взгляд. В её глазах мелькнуло что-то сложное — тень, желание, крохотная трещинка в фарфоре. — Я, милая… — начала она, и в её голосе послышались мягкие, певучие нотки, которых Наоми почти не слышала. — У Авроры свои дела, — голос Дариуса, ровный и режущий, перебил её на полуслове. Он сделал это не грубо, но с такой окончательностью, что дальнейшие слова жены повисли в воздухе, ненужные и несвоевременные. — Она не поедет с нами. Она проведёт Рождество с семьей Мартенс. В Кенте. С магглами. Он произнёс последнее слово не с презрением, а с холодной, отстранённой констатацией факта, как если бы говорил, что она поедет на луну. Между супругами промелькнул взгляд — быстрый, невидимый для постороннего, но Наоми уловила его. Взгляд Авроры был полон тихого, затаённого протеста и боли. Взгляд Дариуса — непоколебимой твёрдости и… предостережения. Наоми застыла, чувствуя, как под её ногами будто расступился пол. Несколько дней наедине с отцом. В чужом доме. С чужими людьми. И мама… отправленная в другую сторону, как ненужный багаж на рождественские каникулы. Мелодия с кухни внезапно показалась ей не уютной, а зловеще-тоскливой. Синий, красный, фиолетовый — огни на ёлке продолжали свой немой, безучастный танец, окрашивая лица её родителей в странные, неземные тона.

kate bush — running up that hill

Холод снаружи был не просто температурой. Это была агрессия. Он ударил в лицо Наоми, как пощечина, мгновенно обжег ноздри и проник сквозь тонкую ткань платья, заставив кожу покрыться мурашками. Мороз пробирался сквозь уши, словно живые иголки, и останавливался где-то глубоко внутри черепа, кристаллизуя мысли. Министерская карета, массивная и темная, с гербом на дверце, стояла уже у въезда, запряженная парой вороных коней, от чьих ноздрей валил густой пар. Берч вышла, и ветер тут же попытался сорвать с её плеч норковую накидку, оставив её болтаться на сгибе локтей. Край её платья — не просто шелкового, а из тяжелого, переливчатого атласа цвета темной хвои, который облегал фигуру, словно вторая кожа, — едва не попал в щель между подножкой и снегом. Она успела подхватить его, и холодная ткань шуршала в пальцах, как крылья испуганной птицы. Волосы, которые она с таким трудом уложила в сложные, но будто небрежные волны, держались пока что идеально, но каждый порыв ветра грозил разрушить эту конструкцию. То, что открылось её взгляду, было не просто домом. Это был манифест. Поместье вздымалось в зимнюю ночь громадой светлого камня, в два этажа, но таких масштабов, что их собственный дом казался на его фоне садовым павильоном. В каждом из бесчисленных окон, обрамленных тяжелыми рамами, горел золотой свет — не теплый, а демонстративный, победный. За стеклами проплывали силуэты, словно актеры в хорошо отрежиссированном спектакле: изящные, затемненные, безупречные. Массивная дубовая дверь с резным фамильным гербом отворилась не со скрипом, а с мягким, дорогим щелчком точного механизма. — Ох, милые, наконец-то! — голос, пронзительный и сладкий, как глазурь, разрезал морозный воздух. На пороге, залитая светом изнутри, стояла Делия Беркшир. В длинном чёрном платье, которое, казалось, впитало в себя весь окружающий мрак, чтобы сиять только за счет белизны её кожи и сверкания бриллиантов в ушах, она была похожа на изысканную, ожившую гравюру из светской хроники. Следом за ней появился Доминик Беркшир. Высокий, прямой, с проседью на висках, которая лишь добавляла ему солидности, он коротким кивком впустил гостей в царство тепла и запаха хвои, воска и дорогого парфюма. — Детали позже, Дариус, — его голос был бархатным, но не оставлял сомнений в том, кто здесь задает тон. — Устраивайтесь. Элтон, помогите гостям. Дворецкий, бесшумный, как тень, принял их верхнюю одежду. Внутри мир Беркширов обрушился на Наоми всей своей идеальностью. Это был не просто уют. Это была тотальная, подавляющая безупречность. Мраморный пол сиял так, что в нём отражались огни гигантской хрустальной люстры. Гости в вечерних костюмах выглядели как выточенные из дорогого дерева и шелка манекены, их смех был ровным, безупречным по громкости. Даже рождественские украшения — гирлянды, венки, ещё одна, ещё более огромная ёлка в центре зала — казались поставленными по линейке. А потом её взгляд наткнулся на центр этой композиции. Широкая парадная лестница, белая, с завитками ковки, взмывала на второй этаж, обнесенная изящной балюстрадой. И на этой балюстраде, в самой выигрышной точке, облокотился Лоренцо. Его рука, в манжете белоснежной рубашки, лежала на тёмном дереве перил, и его пальцы медленно водили по нему, очерчивая плавные изгибы — жест настолько небрежный, настолько властный и знакомый, что у Наоми перехватило дыхание. Он был в идеально сидящем чёрном костюме, в его длинных пальцах покачивался бокал шампанского. Он смотрел на неё сверху вниз, через толпу, и улыбался. Не той своей язвительной ухмылкой, а чем-то другим — сдержанным, светским, но от этого не менее пронзительным. Он сделал небольшой глоток, и Наоми увидела, как кадык на его горле плавно скользнул вниз. Он наблюдал. Как хищник, который позволил добыче войти в самую середину своих владений. Инстинктивно она сделала шаг в его сторону, но крепкая, сухая рука отца мягко, но недвусмысленно легла ей на предплечье. — Не торопись, Наоми, — тихо, но властно проговорил Дариус. — Сначала — светские обязанности. Так принято. Помни, кто ты и где ты. Она встретила его взгляд. Спорить с отцом, тем более здесь, на таком гладком, скользком поле, было немыслимо. Она подавила вздох и послушно кивнула. — Конечно, отец. Следующий час превратился в изощренную пытку вежливости. Её заболтали, окружили, засыпали комплиментами, которые звучали как допрос под соусом из голубого сыра и икры. «Ах, какая красавица выросла!», «Напомни-ка, на каком ты курсе? О, защита от Тёмных искусств с Долорес, как интересно!», «А помнишь, ты была такой крошкой!». Она улыбалась, кивала, выдавливала из себя односложные ответы, чувствуя, как маска прилипает к лицу. Всё это время она ощущала на себе тяжёлый, неотрывный взгляд сверху, словно луч прожектора. Наконец, ей удалось незаметно отклеиться от очередной группы и отступить в тень у высокого дверного проема, ведущего вглубь дома. Оттуда, из полутьмы коридора, доносились низкие мужские голоса. Она прислушалась, инстинктивно прижавшись к холодной стене. Это были голоса Доминика и её отца. Их разговор вёлся вполголоса, но в тишине бокового коридора слова долетали отчётливо. — …речь идёт не просто о влиянии, Дариус. Речь о выживании определённого порядка вещей, — звучал бархатный, убедительный голос Доминика. — Чистота намерений, чистота крови… это лишь инструменты. Но инструменты, которые дают привилегию определять, что есть долг, а что… . — Я понимаю твою позицию, — ответил голос отца, более жёсткий, сухой. — Но цена… — Твоя «проблема», друг мой, решаема, — перебил его Доминик, и в его тоне появились стальные нотки. — Я могу провести нужные разговоры, замолвить слово… обеспечить нужную траекторию. Вопрос в том, готов ли ты к последствиям. И, что более важно… готово ли к ним следующее поколение? Кто знает, на что окажется способна твоя дочь?. Наоми замерла, кровь стучала в висках. Они говорили о ней. Говорили так, словно она была пешкой или валютой в какой-то старой, грязной сделке. «Проблема», «груз», «свобода» — слова кружились в голове, не складываясь в ясную картину, но оставляя после себя тяжёлый, горький осадок страха и гнева. Больше она не могла выносить этого фальшивого веселья, этих намёков, этого давящего ощущения, что за неё уже всё решили. Она резко выпрямилась и, не глядя по сторонам, направилась к лестнице. Её каблуки отстукивали по мрамору чёткий, вызывающий ритм. Наверху, в том самом месте, где он и стоял час назад, её ждал Лоренцо. Бокал в его руке был почти пуст. На его лице не было и тени усталости от светских баталий; напротив, он выглядел заряженным, оживлённым, словно только что вышел из прохладного душа после тренировки, а не из часа пустой болтовни. Он успел всех их — этих важных, напыщенных людей — обойти, перемолоть, сделать частью своего фона. И теперь его внимание, наконец, целиком и полностью принадлежало ей. Он не сказал ни слова. Просто смотрел, как она поднимается к нему, и в его глазах читалось немое, но ясное послание: Ну что, Берч? Добралась до самого интересного места?

egde of town — middle kids

Они шли по бесконечному, застеленному тёмно-бордовой дорожкой коридору второго этажа, и Лоренцо шатался. Не сильно, но достаточно, чтобы его плечо время от времени натыкалось на стену с тихим стуком, а походка приобрела размашистую, чуть пьяную театральность. Он явно перебрал. Здесь каждый светский диалог, каждый кивок и улыбка сопровождались свежим бокалом чего-то золотистого или рубинового, которые неустанно разносила бесшумная армия слуг. Казалось, в особняке Беркширов был персонал на все случаи жизни, вплоть до отдельного человека, вытирающего случайно пролитые капли с мрамора. Только пауколова или мошкобейки не хватало для полного комплекта. Или, может, и они были, просто Наоми их не видела. Лоренцо вдруг споткнулся о собственный каблук, выругался сквозь зубы каким-то колоритным дурмстрангским словечком и, поймав равновесие, рывком распахнул самую дальнюю дверь в коридоре. Их тут было много, этих дверей — по три-четыре с каждой стороны, ведущих в неизвестные ей комнаты гостей, будуары или кладовые. Его комната была подстать ему. Не детская, а именно комната наследника. Широкая двуспальная кровать с темным деревянным изголовьем, на которой бы с комфортом разместилось всё его раздутое эго, да ещё осталось бы место для парочки запасных амбиций. Две прикроватные тумбочки, массивный письменный стол у окна, громадный шкаф для одежды… Всё это было дорого, солидно и скучно предсказуемо. Если бы не одно «но». На смятой темной шелковой простыне, прямо по центру кровати, лежал раскрытый журнал. «Playboy». И картинка на развороте была не просто «взрослой» — она была откровенной, яркой, кричаще физиологической, такой, от которой у неподготовленного взгляда могло зарябить в глазах. Женщина на фото, запечатленная в момент томной, искусственной неги, казалось, смотрела прямо на девочку. Та резко захлопнула дверь у себя за спиной, будто отсекая от внешнего мира всю эту фальшивую рождественскую идиллию, и ахнула. Звук получился глухой, вырванный из груди. Воздух в комнате был густой, пропитанный его запахом — дорогой туалетной водой, алкоголем и чем-то ещё, чисто мужским, что заставило её сердце бешено заколотиться. Она, вся раскрасневшись, опустилась на самый край матраса, так, будто он был раскалённым. Стиснула колени так сильно, что кости затрещали. Прикрыла ладонями пылающие щёки, чувствуя, как жар стучит в её висках. Да, они оба были пьяны. Но реальность — липкая, неудобная, грубая — никуда не делась. Даже в самых смелых, самых «взрослых» и смутных своих фантазиях она не представляла себе подобного. Лоренцо будто выставил это напоказ: «Вот, смотрите все, какой я уже большой. Какие у меня здесь интересы». Что-то здравое, холодное и логичное в самой глубине её сознания попыталось успокоить: Да брось, таких журналов напечатано миллионы. Это просто бумага и краска. Совершенно обычная вещь. Но это была теория. А на практике, вот тут, на его постели, это смотрелось шокирующе, постыдно и… безумно. Лоренцо, наблюдавший за её реакцией, громко рассмеялся. Звук был хрипловатым от выпитого. — Чего уставилась, как на пришельца? — он махнул рукой в сторону журнала. — Это Нотт дал. Почитать на досуге, говорит. Любопытно. И тот самый внутренний голос, похожий на ангела-хранителя, воссевшего на её плече и пытающегося сохранить остатки достоинства, согласно кивнул: Ну конечно. Теодор. Глупый мальчишеский понт. Обычные подростковые глупости. Но тут Лоренцо, будто спохватившись, поставил свой бокал на тумбочку с таким звоном, что она вздрогнула. Он тяжёло опустился рядом с ней на кровать, пружины прогнулись, и она покачнулась. Его лицо было совсем близко. От него пахло шампанским и чем-то горьковатым. — Это я попросил отца пригласить тебя, — выпалил он, и его слова прозвучали вдруг на удивление чётко, без намёка на шутку. — Я… выполнил обещание. Даже с запасом. Отстал от тебя, чёрт знает на сколько. — Он сделал паузу, его глаза, чуть затуманенные, пытались поймать её взгляд. — Тебе понравилось? Наоми отстранилась на дюйм. Голос её собственный прозвучал хрипло, но твёрдо: — Ты слишком пьян для таких разговоров, Беркшир. И я тоже. Мы можем… обсудить это в Хогвартсе. Когда протрезвеем и отвлечемся от светской мишуры. Он будто осел. Весь его напускной бравадёрский каркас на мгновение просел. Вместо ответа он поднял руку. Его пальцы, тёплые и уверенные, легли ей на плечо, скользнули к основанию шеи, к краю челюсти, и, наконец, прикоснулись к её пылающей щеке. Он мягко, но неумолимо развернул её лицо к себе. — В Хогвартсе, — повторил он, и в его голосе вдруг прозвучала странная, ледяная нота, почти отчаяние, — ты со мной тогда уже разговаривать не будешь. Она рассмеялась. Звук получился нервным, обрывистым. — Что, пытаешься надавить на жалость? Это на тебя не похоже. Он не ответил. Его рука, лежавшая между ними на кровати, вдруг переместилась. Тяжёлая, тёплая ладонь легла ей на колено, поверх тонкого атласа платья. Она вздрогнула, но не отдернула ногу. Он не двигался, просто держал её так, а его взгляд ушёл куда-то внутрь, в воспоминания. — Помнишь тот вечер у озера? — начал он, голос стал низким, задумчивым. — Когда мы… купались. Случайно. В темноте. Я… задел тебя. — Его пальцы слегка сжали её колено. — Здесь. Он не уточнял, но она поняла. Она сгорела от стыда тогда. И, кажется, сгорала сейчас. — После этого, — продолжал он, и его слова текли, как густой мёд, опьяняя сильнее любого шампанского, — я всю ночь не мог заснуть. Совсем. Он замолчал, а в тишине комнаты нависло то самое воспоминание. Яркое, как вспышка. Его лицо тогда, не торжествующее, а ошеломлённое, будто он сам себя обжёг. И её реакция. Дикая, неконтролируемая. — А ты… — он наконец поднял на неё глаза, и в них заплясали искры того самого давнего веселья. — Ты кинулась на меня, как тощая, голодная собака на кусок мяса. Всё била, царапалась, пыталась утопить… и всё орала. Про искупление. И про ад, который я для себя уготовил. — Он усмехнулся, и в этой усмешке не было злобы. Было что-то другое. Почти… восхищение. — Такой я тебя ещё не видел. Никогда. Даже заикаться от страха начал. Тишина в комнате стала густой, как патока. То, что бурлило в Лоренцо, больше не было просто алкоголем. Оно прорывалось сквозь трещины в его броне — глупое, постыдное, сырое. Он вдруг протянул руки, не для объятия, а будто слепой, и приложил ладони к её пылающим щекам. Его пальцы дрожали. Потом он наклонился и прижался лбом к её лбу. Кожа к коже. Жар к жару. — Наоми, — выдохнул он, и его дыхание, пьяное и сладковатое от шампанского, обволокло её губы. Это был не запах, это было обещание. Законченное, тяжёлое. Её собственное дыхание перехватило. В глазах потемнело. Он чуть двинулся, сократив последний миллиметр. Его губы коснулись её уголка рта — неуверенно, вопросительно. И только он попытался развить это, найти её губы полностью, как его тело резко дёрнулось. Словно невидимая рука отшвырнула его назад. Он закашлялся, судорожно глотнул воздух, и его лицо приобрело зелёный, болезненный оттенок. Алкоголь, выпитый литрами за вечер, поднял в нём бунт. Он отшатнулся, зажмурился, пытаясь подавить волну тошноты. У них обоих в голове пронеслась одна и та же мысль, горькая и ироничная: Опять. В прошлый раз, после озёрной вечеринки, он поцеловал её — и она убежала, потому что её затошнило от дури Теодора. Теперь роли поменялись. Вошло во вкус, что ли? Наоми встала. Ноги были ватными, голова гудела, но отдаление от него и его пьяного жара принесло облегчение. Она сделала шаг к двери. — Эй, — сиплый голос донёсся снизу. Он сидел на полу, прислонившись к кровати, и его рука, как капкан, схватила её за лодыжку поверх тонкого чулка. — Я… готов. Продолжить. Честно. Она посмотрела на него сверху вниз. На его растрёпанные волосы, на лицо, с которого сползла вся светская маска, оставив только юношескую, жалкую наглость и слабость. В её груди что-то ёкнуло — не жалость, нет, а скорее раздражённое превосходство. — Отвянь, идиот, — сказала она тихо, выдернув ногу. Но Беркшира, похоже, никогда не учили отвязывать. Он, с трудом поднявшись, встал перед ней, шатаясь. Его руки снова впились в её плечи, на этот раз сильнее, почти болезненно. Он потянулся, его глаза были мутными, но в них горел тот же настырный огонь. Он искал её губы с тупой, пьяной целеустремлённостью. И снова тело его предало. Он отпрянул, рухнул на колени перед мусорной корзиной из полированного дерева и тяжело, мучительно закашлялся. Звуки были отвратительными, влажными, животными. Наоми отвернулась, чувствуя, как подступает собственная тошнота. Не оглядываясь, она вышла в коридор, плотно прикрыв за собой дверь. Прохлада пустого освещённого пространства ударила по разгорячённой коже. Она сделала несколько шагов, опираясь на стену, пытаясь перевести дух. И тут из глубокой тени ниши с бюстом какого-то сурового предка Беркширов прямо перед ней материализовалась фигура. Наоми вскрикнула от неожиданности и, чисто рефлекторно, отвесила незнакомцу затрещину. Не сильную, но звонкую. — Kurat viitsid! — мужчина взревел на гортанном, непонятном языке, хватаясь за щёку. Он был невысок, плотного телосложения, с круглым лицом, на котором красовались большие очки в роговой оправе и жидкие, печальные усики. Его волосы были зачесаны с отчаянной, но тщетной попыткой элегантности, что-то среднее между комом и просто небрежностью. Но главным произведением искусства был его наряд: клетчатый комбинезон из плотной ткани с парой подтяжек поверх, которые, казалось, отчаянно боролись с наметившимся выпуклым животом, но были близки к поражению. — Кто вы? — выпалила Наоми, отступая. — И почему одеты как… как…? Мужчина выпрямился, поправил очки и, глядя на неё с обидой и достоинством, произнёс с сильнейшим акцентом, коверкая каждый звук: — Меня звать Б-Барнаби. — Кто? — переспросила Наоми, не расслышав. — Бар-на-би! — отчеканил он, ткнув себя пальцем в грудь. — Пуколов! — Пауколов? — уточнила она, уже почти теряя терпение. — Да! Я так и сказал! — возмутился Барнаби, как будто она придиралась к тонкостям произношения, а не к сути профессии. Он что-то ещё пробурчал на своём языке и, бросив на неё последний обиженный взгляд, зашаркал прочь по коридору, по-видимому, на поиски своих восьмилапых подопечных. Внизу, в главном зале, иллюзия праздника разваливалась на глазах. Остатки гостей, сонные и потрёпанные, пили кофе. Гигантская ёлка стояла, уныло мигая, среди горы мусора и пустых бокалов. У камина, с каменным лицом, её ждал Дариус. — Где вы пропадали? — спросил он без предисловий. Его взгляд скользнул по её лицу, по чуть растрёпанным волосам, по платью, которое выглядело помятым. — Что вы делали? «Мы смотрели «Плейбой», целовались, и его вырвало», — пронеслось в голове абсурдное, истеричное признание. Но она лишь опустила глаза. — Заблудились в коридорах. Здесь такой лабиринт. Он не поверил. Это было ясно по тому, как напряглись мышцы у него на скулах. Но он промолчал. Молчание было его любимым оружием. Они молча вышли к карете, молча уселись в неё, молча тронулись в путь. Четыре часа в компании только со стуком копыт, скрипом колёс и постыдной стеной, выросшей между отцом и дочерью. Они пропустили рождественские салюты. Казалось, они пропустили что-то гораздо большее. Следующий день в поместье Берч был похож на похороны после карнавала. В её комнате царил привычный, уютный беспорядок. Кровать, заваленная сброшенной несколько дней назад дорогой одеждой. Белоснежный, почти пустой шкаф (больше половины вещей уже была в Хогвартсе). Письменный стол, заваленный книгами — не только волшебными фолиантами, но и стопкой потрёпанных маггловских романов в мягких обложках. Их Аврора тайком передавала дочери из библиотеки, и каждая такая книга была маленьким узелком связи, завязанным в обход отцовского вето. Наоми торопливо совала в свою дорожную сумку последние вещи. Рука на миг замерла над пачкой маггловских сигарет «Benson & Hedges» — она стащила их у матери, пока та гостила у Мартенсов. Противная привычка, доставшаяся в наследство от стресса и скуки. Она бросила пачку на дно, под учебник по зельеварению. Взглянула на часы. Уже полдень. В дверь постучали. Три чётких удара. — Войди, — сказала Наоми, уже зная, кто это. Дариус вошёл. Он выглядел отдохнувшим, собранным, как будто вчерашняя странная поездка и её ночные похождения были просто досадным сном. — Пора возвращаться в Хогвартс, — объявил он, не как предложение, а как констатацию свершившегося факта. — Карета будет через двадцать минут. Он постоял ещё мгновение в дверях, его взгляд скользнул по комнате, по открытой сумке, будто проверяя, всё ли она взяла из того, что он считал нужным. Потом кивнул и вышел, оставив дверь приоткрытой. Она стояла посреди своей комнаты, слушая, как его шаги затихают внизу по лестнице. Одно приключение закончилось. Другое, в стенах Хогвартса, где её ждали секретные комнаты, доносы и Лоренцо Беркшир с его невыполненными обещаниями и пьяными признаниями, было уже на пороге.