Глава 16. Призрак дома Блэков.

gfoty — tongue

Пэнси, Астория и Теодор шли по коридору к Северной, Слизеринской башне, их голоса сливались в оживлённый гул, контрастирующий с гробовой тишиной утреннего Хогвартса. — …и главное, у нас не будет этой дурацкой демократии, как у заучек из Выручай-комнаты, — горячилась Пэнси, увлекая за собой Асторию, которая слушала с интересом, слегка приоткрыв рот. — У них там, наверное, все голосуют, кому какой чай заварить. У нас же — вертикаль. Но не как у Амбридж! Каждый участник — не винтик, а… живое зерно. Зерно общего прогресса! Каждый вкладывается по-своему: кто умом, кто связями, кто… — она многозначительно отвела глаза, — …особыми талантами. — Звучит… амбициозно, — осторожно сказала Астория, но в её глазах уже мерцал огонёк любопытства. В этот момент мимо них, не сбавляя шага, прошёл Драко Малфой. — Пошевеливайся, Паркинсон, а то твой «прогресс» опоздает на предсказания, — бросил он через плечо ледяным тоном. И тут же из-за поворота, запыхавшись, появилась Наоми. Картина была красноречивой. В её руках, зажатых в белых от напряжения пальцах, была стопка учебников Драко. А на её указательном пальце, как на вешалке, болталась его чёрно-зелёная мантия, волочась по каменному полу. Она бежала за ним, как верный, но явно перегруженный пёс. — Ну и жуть… — пробормотал Теодор, наблюдая, как они скрываются за углом. В его памяти всплыло своё, не менее унизительное прошлое: он тоже как-то бегал за Пэнси после проигранного спора. Сначала тоже были учебники. Потом — «подай», «принеси». А потом она вошла во вкус и начала отрабатывать на нём заклинания контроля… Воспоминание было настолько ярким и неприятным, что он содрогнулся. Наоми и Драко добрались до кабинета прорицаний одними из первых. Воздух здесь был густым от запаха ладана, пыли и чая с бренди. Сивилла Трелони, увидев их на пороге, ринулась навстречу, её бусы загремели, а огромные очки увеличили её и без того огромные, пронзительные глаза. — О-о-о! — воскликнула она трагическим шёпотом. — Какая… синхронность! Ваши ауры… они плетутся друг за другом, переливаясь холодным синим светом! Синим, как лёд на краю пропасти! Вам следует заглянуть в шар. Вместе! Будущее требует вашего союза! Драко скривился, а Наоми почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Союз? С Малфоем? Но Сивилла уже рассаживала прибывающих учеников. Когда она дошла до них, её перст с длинным ногтем указал то на Драко, то на Наоми. — Вы… и вы. Один стол. Синие ауры должны держаться вместе, иначе их нити порвутся, и истина упорхнёт, как испуганная птица! Протестовать было бесполезно. Они молча побрели к самому дальнему столу у окна, заваленному бархатными подушками и покрытому тяжёлой тканью с вышитыми звёздами. Между ними стоял хрустальный шар, наполненный неподвижным, молочным туманом. Класс постепенно заполнился. Пэнси, заняв место одна, бросила на Наоми грозный, осуждающий взгляд — дескать, смотри, променяла подругу на Малфоя. Но тут к её столу подсел Эллиот Мракс, устроившись с таким видом, будто это было запланировано годами. Его друг остался сидеть в одиночестве, недоумённо пожимая плечами, пока к нему не подвалил Теодор с многозначительной ухмылкой. Занятие по традиции было бредовым. Сивилла раздала им книжицы с невнятными диаграммами, изображавшими «частицы ауры» в виде разноцветных клякс. Задание заключалось в том, чтобы, глядя в шар, «увидеть» эти частицы и с помощью книги «сложить их воедино», предсказав событие ближайшего будущего. Драко методично, с выражением глубочайшего презрения, перелистывал страницы, тыкая пальцем в самые абсурдные комбинации. Наоми же, стиснув зубы, пыталась хоть что-то разглядеть в тумане, кроме отражения своего собственного раздражённого лица. К концу урока, когда все уже окончательно потеряли нить происходящего, Сивилла объявила, порхая между столами: — Для следующего занятия… каждой паре… необходимо собрать особые травы… плакун-траву, лунный папоротник и корень молчания… и сварить из них отвар Прозрения… в вашем котле… при свете полной луны… что раскроет завесу над личными кармическими узлами… Драко, слушая это, вдруг повернулся к Наоми. На его губах играла та самая, знакомая, язвительная ухмылка. — Слышала задание, Берч? — спросил он тихо. — Если ты всё ещё хочешь, чтобы я вступил в твой дурацкий клуб… тебе придётся собрать травы за нас обоих. И сварить этот бредовый отвар. Спустя несколько дней, поздно вечером, Наоми, вся засыпанная колючим декабрьским снегом, ворвалась в комнату Драко. Она дрожала как осиновый лист — холод проник сквозь тонкую мантию, щипал оголённые колени, превратившиеся в два розовых, покрытых мурашками пятна. В руках она сжимала холщовый мешок, откуда торчали пучки странных растений. Драко, сидевший за столом с книгой, поднял на неё взгляд и рассмеялся. Звук был коротким, безрадостным. — Ну и вид, — констатировал он. — сегодня минус десять. Твои чулки спасли бы, хоть и не намного. — Не… не пререкайся, — выдавила она сквозь стучащие зубы. — Готовь котел. У меня всё есть. — Мы не будем делать это в моей комнате, — отрезал он, возвращаясь к книге. — Я не хочу, чтобы ароматы духов смешивалось с вонью плакун-травы. — В моей комнате сейчас… Эллиот и Пэнси, — пробормотала Наоми, чувствуя, как от этой информации у неё начинает болеть голова. Драко медленно поднял голову. Его лицо покрылось маской чистого, незамутнённого раздражения. — Знаешь, Берч, это всё же не моя проблема. — Он откинулся на спинке стула. — Можешь пойти в вашу клубную комнату. И сварить свой отвар там. А я пока… подготовлю для тебя новенький выпуск Плейбоя. Для вдохновения. Напомни, тебе больше нравятся модели с усами или без? Наоми молча развернулась. Схватила свой мешок, сунула в карман мантии несколько склянок, и, не сказав больше ни слова, вышла. Её спина была прямой, но внутри всё кипело от унижения и злости.

destroy boys — drink

Она спустилась на первый этаж, в укромный уголок за говорящими портретами. Клубная комната встретила её тишиной и пылью. Она щелчком палочки зажгла несколько свечей, и их неровный свет заплясал на стенах. Маленький походный котёл стоял в углу. Она вывалила травы на стол, раскрыла потрёпанный учебник по травологии и, закусив губу, принялась за работу. Резала, отмеряла, шептала заклинания для регулировки огня. И снова, ровно на полпути, когда в котле начало что-то булькать, издавая горьковатый, травяной запах, она услышала. Сначала — тихое, но отчётливое шипение. Прямо за спиной. Оттуда, от той самой картины со змеёй. Она замерла. Потом — голос. Неясный, шёпотом, но абсолютно реальный. Он звал. Не по имени. Просто звал, вкрадчиво и настойчиво, словно из самой глубины стены. Сердце Наоми сжалось в груди с такой силой, что на миг перехватило дыхание. Она медленно обернулась. Свечи отбрасывали на картину длинные, пляшущие тени, делая красочную змею похожей на что-то живое, извивающееся. Она не думала. Действовала на автомате. Подошла, уперлась плечом в тяжёлую раму и с усилием сдвинула её в сторону. Чёрный, низкий проход зиял перед ней, как пасть. Из него тянуло холодом и сыростью. Наоми вскинула палочку. Голос был оттуда. — Люмос! — выдохнула она, и яркий, белый свет брызнул из кончика, разрезая густую, почти осязаемую темноту внутри каменной камеры. Свет от её палочки был слепяще-ярким в абсолютной темноте камня. Он выхватывал из мрака грубые, влажные стены и — в самом центре — высокую, тёмную раму Эйна-леж. Серая ткань, наброшенная на него, висела неровно, один угол свисал, обнажая край стекла. По этому стеклу, будто по стеклу окна во время ливня, медленно, густо стекали капли воды. Они возникали из ниоткуда в верхней части зеркала и, искривляясь, ползли вниз, оставляя за собой мокрые, блестящие дорожки. Наоми, заворожённая и оцепеневшая от страха, сделала шаг вперёд. Её рука с палочкой дрожала, луч света прыгал по камням. Она машинально протянула руку, чтобы отдернуть ткань полностью, но не успела. Вместо того чтобы увидеть в зеркале своё собственное, испуганное лицо со спутанными волосами и огромными глазами, она увидела другое. Мужское лицо. Оно было так же близко к стеклу с другой стороны, как она со своей. Густые, тёмные, почти чёрные брови, сведённые в лёгкой боли или концентрации. Кудрявые, непослушные тёмные волосы, от которых завитки касались кончиков ушей. И глаза… Тёмно-зелёные, как хвоя в самом сердце запретного леса, но в этом тусклом, отражённом свете они казались абсолютно чёрными, бездонными. И ресницы… густые, длинные, мокрые. Не от воды, стекавшей по стеклу, а будто от слёз. Покрасневшие веки придавали его взгляду выражение бесконечной, изматывающей усталости. Он смотрел прямо на неё. В его руке тоже была палочка, и на её кончике тоже горел Люмос. — Нашёл, — произнёс он. Голос был тихим, сдавленным, но в нём звенела странная, лихорадочная возбуждённость. Он смотрел на девочку по ту сторону стекла, как на чудо. Наоми почувствовала, как дрожь, сотрясавшая её от холода, сменилась иной — глубокой, животной дрожью страха, которая исходила из самого позвоночника. — Что? — прошептала она, и её собственный голос показался ей чужим. Она разглядела его одежду. Чёрная мантия, старомодного покроя, потрёпанная, в пятнах. Под ней — белая рубашка, когда-то дорогая, а теперь грязная, с оборванным воротником. И брюки, испачканные землёй, глиной… и чем-то тёмным, бурым, что могло быть ржавчиной или засохшей кровью. Он выглядел так, словно только что выбрался из могилы. — Видишь меня? — он наклонил голову, его взгляд стал изучающим, почти недоуменным, будто он не ожидал такой реакции. Потом его губы, бледные и потрескавшиеся, растянулись в улыбке — невесёлой, но облегчённой. Он продолжил, ещё тише, с каким-то горьким торжеством: — И слышишь… Довольно… интересно, да? Наоми не могла оторвать взгляд. Он был… красив. Не земной, человеческой красотой, а какой-то потусторонней, трагической. Его глаза, эти мокрые от вечных, невыплаканных слёз глаза, делали его уязвимым и от этого — невыразимо притягательным. Что-то тёмное и тёплое ёкнуло у неё в самом низу живота. Сердце сжалось повторно, больно и сладко. Она непроизвольно сжала бёдра, почувствовав странную, смутную волну, прокатившуюся по телу — смесь ужаса и чего-то другого, постыдного и острого. И тогда зеркало затянулось дымкой. Капли воды слились в сплошную пелену, а затем расступились, как занавес. Свет от палочек погас, растворившись в новой, накатывающей картинке. Наоми уже не видела комнату. Она чувствовала её. Стояла в ней. Была им. Я стою в темноте. Знакомой темноте. Эта комната когда-то была моей. Спальней. Теперь от неё пахнет пылью, тленом и призраками былого величия. Я смотрю в высокие, готические окна, но вместо знакомых садов и аллей вижу лишь развалы. Очертания домов на горизонте кажутся спинами дохлых гигантов, освещённых гнилым, багровым светом заката, которого не должно быть. Они выглядели так, словно пережили не войну, а медленное, мучительное распятие, длящееся столетия. Кирпичи, черепица, обломки мрамора — всё перемешано в унылую, серо-коричневую кашу. Я отвожу взгляд. Мне больно смотреть. Поворачиваю голову к стене. Зелёная шёлковая стена, когда-то гордость матери, теперь потускневшая, покрытая паутиной. На ней испещрено древо. Золотые линии, как ядовитые плети, связывают портреты разных людей. Их лица замерли в вечном, надменном спокойствии. Некоторые смотрят на меня с укоризной. Мой взгляд цепляется за один портрет. Светловолосая девушка. Её улыбка застенчива, глаза смотрят куда-то в сторону, будто она мечтает сбежать даже с этого холста. Красивая. Невинная. Глупая. И тут сзади раздаётся голос. Женский. Колокольчик, вылитый изо льда. «Не сомневайся. Она сама выбрала свой путь. Сама наложила на себя проклятие предательства крови. А ты… ты лишь инструмент. Исполнитель её приговора. Это не убийство. Это… гигиена». Я чувствую, как палочка в моей руке становится невыносимо тяжёлой. Дрожащими пальцами я поднимаю её. Кончик направлен на улыбающееся лицо на стене. Воздух свистит в ушах. В глазах темнеет. Я что-то говорю. Не помню, что. Знаю только, что это заклинание не из учебников. Оно вырывается из горла хриплым, нечеловеческим шёпотом. Вспышка. Не яркая. Тихое, жадное зелёное пламя, которое не горит, а пожирает. Оно лижет портрет, и вместо милого лица, волос, платья остаётся лишь выжженный чёрный круг на зелёном шёлке. Пахнет палёным волосом и чем-то сладковато-гнилостным. Я чувствую, как спазм сжимает горло. Слёзы, едкие, как кислота, подступают к глазам. Я глотаю их, давясь. Нельзя. Не показывать слабость. Никогда. И слышу смех. Тот же женский, но теперь в нём звенит чистое, неподдельное веселье. А потом — шаги. Мягкие, бесшумные, словно человек не идёт, а плывет по плитам пола, лишь наполовину касаясь их. Каждый шаг отдаётся в моих висках молоточным стуком. Он входит. Я не смотрю. Глаза упёрлись в обугленное пятно на стене. Я чувствую его присутствие — тяжёлое, как свинцовое одеяло, давящее на макушку, на плечи. Воздух становится густым, пахнет влагой после грозы и… мокрой землёй. Свежей могильной землёй. Он подходит к стене. Из моего бокового зрения я вижу длинные, бледные, почти прозрачные пальцы. Один палец протягивается и с почти ласковой нежностью касается обугленного круга, водит по чёрной кромке. «Ох, милая Андромеда… Она когда-то была моей любимицей. Такая живость ума… Жаль». Голос. Тихий, сиплый, ползучий. Он заполняет комнату, проникает в кости. «Она породнилась с магглом, мой лорд», — тут же откликается ледяной колокольчик за моей спиной. «Опозорила род». «Да, верно. Такие ошибки… они словно гниль на здоровом древе. Их вырезают. Чтобы спасти остальное. Ты согласен со мной, Регулус?» Вопрос повис в воздухе, острый, как лезвие. Он смотрит на меня. Я не вижу его глаз, но чувствую их тяжесть на своей коже, холодный, липкий взгляд, ползущий по моему позвоночнику. Я опускаю голову ниже. Волосы падают на лицо. «Да, лорд», — выдавливаю я. Голос мой плоский, мёртвый. Я смиренно жду конца этой пытки. Жду, когда можно будет сбежать. Вырваться. Умереть. «Не нужно опускать голову», — говорит тот голос, и в нём звучит что-то похожее на… одобрение? Насмешку? «Гордись. Ты исполнил волю семьи. Очистил нашу кровь. Теперь мы… чисты». Дальше — провал. Обрывки. Я убегаю из этого дома. Из этого ада. Оставляю их там — портреты, которые теперь будут смотреть на пустое место на стене. Я предаю их, чтобы… чтобы попытаться стать человеком? Чтобы воссоединиться с семьей? С какой семьей? Её больше нет. Я скрываюсь. Месяц? Больше? Время путается. Я ищу. По лесам, по пещерам, по развалинам. Ищу их кости. Для захоронения. Хочу положить их в землю, настоящую землю, а не оставлять на съедение тварям и стихиям. И когда нахожу Андромеду… её скелет, такой маленький и хрупкий в темноте пещеры, на нём ещё клочья того синего платья, что было на портрете… я нахожу и медальон. Старый, семейный. Он лежал на её груди, на костях, холодный и тяжёлый. Я взял его. Не из жадности. Чтобы он никогда не нашёл. Не сделал себя ещё сильнее. Я спрятал его. А потом… я убил себя. Прямо там, в той же пещере, среди мокрых камней и воя ветра в расщелинах. Выпил то, что должен был выпить. Это была не боль. Это было… растворение. Холод, заполняющий всё изнутри, вытесняющий душу. И когда я снова открыл глаза… я увидел только темноту. Не пещеру. Абсолютную, беспросветную темноту. Я бродил. Много лет. Десятилетия? Я давно сбился со счёта. Время здесь… оно не течёт. Оно застыло, как лёд. Но я помню. Я умер зимой. 1980 года. — И ты… ты первая девушка, с которой я говорю. Кто видит меня. Я не знаю, почему я здесь. В этом зеркале. В Эйна-леж. Может, это и есть моё чистилище? Или… шанс? Зеркало снова стало просто зеркалом. Капли воды исчезли. В нём отражалась она — Наоми Берч, сидевшая на корточках на холодном каменном полу, прислонившаяся к стене. Её глаза были огромны от шока, губы дрожали. Перед ней в стекле, так же близко, стоял юноша. Его лицо было теперь ближе, отчаяние в глазах сменилось настороженной, болезненной надеждой. Наоми медленно, как в тумане, подняла руку и прикоснулась к холодному стеклу. Оно было мокрым. — Сейчас… — её голос сорвался на шёпот. — Сейчас январь. 1997 года. В глазах призрака в зеркале что-то дрогнуло. Непонимание. Потом — осознание. Горечь. И та самая, нескончаемая тоска, которой было уже почти семнадцать лет. Берч сидела на холодном камне, не в силах оторвать взгляд от зеркала, где уже снова отражались лишь свечи и тени комнаты, но в её сознании всё ещё стоял образ того измождённого лица. — Как ты… — она сглотнула комок в горле, — …как ты не сошёл с ума? Внутри этого… этого зеркала. В полной темноте. Все эти годы. В стекле, как будто в ответ на её вопрос, снова проступили его черты, словно он лишь отошёл вглубь, но продолжал слушать. Его голос донёсся до неё не как звук, а прямо в сознание, тихий и усталый: «Я и начал сходить. Постепенно. Тьма и тишина… они съедают тебя изнутри. Сначала ты кричишь. Потом плачешь. Потом начинаешь разговаривать сам с собой. А потом… слушаешь, как шепчутся голоса, которых нет. Но я удержался. На краю. Помогла сила». — Сила? — прошептала Наоми, её разум отчаянно цеплялся за этот логичный крючок в безумии происходящего. «Да. То, что дал мне… один близкий человек. Перед самым концом. Это не магия в привычном смысле. Это… связь. Позволяющая взаимодействовать. Не с миром. А с умами. Через сны. Когда они спят и их защита ослабевает… я могу быть там. На краю их сознания. Слышать обрывки. Видеть смутные образы. Это давало хоть какую-то точку опоры. Я не был полностью один». Наоми покачала головой, пытаясь осмыслить это. Заклинания, воздействующие на сны… это было что-то из области крайне сложной, почти запретной магии. — Но… как ты мог никого не видеть? За семнадцать лет кто-то ведь должен был пользоваться этим зеркалом. Видеть свои желания. «Кто-то… да. Один человек». В его мысленном голосе прозвучала тень чего-то тёмного, настороженного. «Он был здесь. Не раз. Но он… не видел меня. Для него зеркало было просто зеркалом. Он смотрел, видел что-то своё… и уходил». — И что это за человек? — спросила Наоми, инстинктивно почувствовав опасность в этом «он». Но в зеркале образ Регулуса стал расплываться, таять, как будто его откуда-то дёрнули. Его голос прозвучал уже издалека, торопливо и с трудом: «Я не знаю… Не разглядел лица… Только силуэт. Тёмный… И холод, исходящий от него. Холод, как в той пещере… Слушай, кажется, нам пора заканчивать этот разговор. Я… я не могу долго. Приходи завтра. В сумерках. Я буду… я подготовлюсь. Кое-что расскажу. Если… если ты ещё захочешь слушать». И он исчез. Совсем. Стекло стало просто стеклом, мутным и пыльным. Только её собственное бледное отражение смотрело на неё полными ужаса и любопытства глазами. В этот момент из основного помещения донёсся резкий звук — скрип открывающейся двери. — Наоми? — раздался голос Драко. Он вошёл в клубную комнату, сначала не заметив её в полумраке, его взгляд скользнул по пустым столам, погасшему котлу. Потом он увидел сдвинутую картину и тёмный проём. Он подошёл к нему, нахмурившись, и заглянул внутрь, где она всё ещё сидела на полу, прислонившись к стене. — И что ты всё время здесь сидишь? Мечты воображаешь? — спросил он, и в его голосе прозвучало привычное раздражение, смешанное с лёгким недоумением. Наоми вздрогнула и резко поднялась, отряхивая мантию. Её разум лихорадочно пытался вернуться в реальность. — Я… почти закончила отвар, — выдавила она, указывая на котёл в основной комнате. — Осталось только финальное заклинание активации. Драко перевёл взгляд на котёл, потом снова на неё. Его выражение было нечитаемым. — Ладно. Сам здесь закончу. А ты… иди. Выглядишь так, будто только что разговаривала с призраком. Он не знал, насколько был близок к истине. Наоми, не говоря ни слова, кивнула и выбежала из комнаты, чувствуя, как по спине у неё всё ещё бегут ледяные мурашки.

djorkaeff — tomorrow`s calling you

Рассвет следующего дня застал Наоми и Пэнси на заснеженном игровом поле. Воздух был ледяным и хрустально-прозрачным, а первые лучи солнца окрашивали снег в розовато-золотистый цвет. Паркинсон, уже оседлав свою метлу, энергично разминала плечи. — Напомни, почему твой отец так яростно против твоих игр в Квиддич? — спросила она, глядя, как Наоми с неловкостью поправляет защитные щитки на ногах. Наоми вздохнула, и её дыхание превратилось в белое облачко. — Он считает, что это «не женское» занятие. Грубо, примитивно и недостойно леди из нашей семьи. Что я должна развивать ум, а не гонять за какими-то мячиками на палке. Пэнси фыркнула. — Ну и дремучий же он. Так докажи ему обратное. — Как? — Наоми с горькой усмешкой взглянула на подругу. — Силком затащить его на матч и надеяться, что он оценит красоту моей игры? Он даже на школьные турниры не приезжает. — Есть способ проще, — Пэнси лукаво подмигнула, наклоняясь, чтобы поднять с земли тяжёлый, злобно дёргающийся бладжер. — В следующем году будет ещё один Турнир. Приедут Дурмстранг и Шармбатон. Будут отборочные, будут тренировки. И команда Слизерина будет выступать. — Она сделала паузу для драматизма. — И Лоренцо, между прочим, наверняка будет в составе Дурмстранга. Вот будет зрелище — вы друг против друга. Наоми поморщилась при упоминании его имени, но мысль зацепилась. — Меня не возьмут в основную команду. Максимум — на запасные места. Я же не играла с первого курса официально. — Это уже что-то! — воскликнула Пэнси, подбрасывая бладжер в воздух и ловя его в толстой перчатке. — Понимаешь? Ты будешь в команде. А дальше — дело случая. Кто-то ведь может и подскользнуться прямо перед важным матчем. Или руку неловко подвернуть… — она многозначительно подняла бровь. — И тогда место в основном составе освободится. Для тебя. И, быть может, для меня. Наоми смотрела на подругу, и в её глазах, помимо шока от такого циничного предложения, загорелась крохотная, упрямая искорка. Идея была безумной, опасной и откровенно подлой. Но она же была и… возможностью. Шансом доказать. Себе. Отцу. Всем. Девочки переглянулись и одновременно рассмеялись — нервно, с примесью азарта и того особого, тёмного юмора, который рождается в подземельях Слизерина. Потом, не сговариваясь, они оттолкнулись от земли и рванули вверх, в морозное утреннее небо, оставляя за собой лишь вихри снежной пыли и звонкий, уходящий ввысь смех. Бладжер в руке Пэнси злобно заурчал, жаждущий свободы и полёта. Игра подходила к концу, а вместе с ней и силы девушек. Они спустились на замёрзшую землю, их дыхание вырывалось частыми, белыми клубами. Короткие, чёрные, как крыло ворона, волосы Пэнси были взъерошены ветром и прилипли ко лбу. Мантия тяжело свисала с плеч, а её короткая юбка, подхваченная потоком воздуха при резком снижении, задралась, открыв на мгновение бледную кожу чуть выше колен и край щитков. Она поправила её одним небрежным движением, не придавая значения. Но это мгновение заметил Эллиот Мракс, который уже минут пять неподвижно стоял у края поля, прислонившись к стойке. Его взгляд, обычно рассеянный или надменный, был теперь прикован к ней с хищной сосредоточенностью. — Неплохо летаешь, — сказал он, когда они приблизились, его голос прозвучал ровнее, чем обычно. Наоми, мгновенно уловив напряжённую, заряженную тишину между ними, поспешно бросила: — У меня… дела. Нужно еще раз проверить тот отвар. Увидимся в гостиной. И, не дожидаясь ответа, почти побежала прочь, оставляя Пэнси наедине с Эллиотом. Пэнси кивнула в сторону небольшого шатра, где хранился инвентарь. — Надо поставить метлу. Эллиот молча последовал за ней внутрь. Пэнси поставила свой Нимбус в стойку и, наклонившись, начала возиться с креплениями защитных щитков на голенях. Они застегивались сложными ремешками, которые намертво затянулись во время полета. В этот момент шатёр всколыхнулся от нового присутствия. В него, громко переговариваясь о тактике противостояния бладжерам, вошли Гарри Поттер и Оливер Вуд. Увидев Пэнси, Гарри на мгновение замолчал, его взгляд скользнул по ней, затем по Эллиоту, стоявшему рядом, и его лицо приобрело привычное закрытое выражение. В голове у Пэнси, как по волшебству, созрел план. Быстрый, дерзкий и совершенно паркинсоновский. Заставить его ревновать. Хотя бы на секунду. Она сделала вид, что борется с упрямым ремешком, и громко, с оттенком беспомощности, вздохнула: — Ох, чёрт, эти щитки… Затянулись намертво. Пальцы замёрзли, не разожмёшь. Эллиот отреагировал мгновенно, будто ждал только сигнала. — Дай я, — сказал он, и в его голосе прозвучала неожиданная уверенность. — Я мастер в растяжке щитков. Секунда. Пэнси, не говоря ни слова, подняла ногу и поставила её на невысокий деревянный бордюр, идущий вдоль шатра. Поза была откровенно неудобной для снятия щитка, но невероятно выигрышной для зрителя. Её нога, обтянутая тонким чулком и грубой кожей щитка, была теперь на виду. Юбка, и без того короткая, от такого движения поднялась ещё выше, обнажив несколько лишних сантиметров упругого бедра, переходящего во внутреннюю, нежную и уже слегка покрасневшую от трения о метлу, поверхность ляжки. У Эллиота буквально перехватило дыхание. И вместо того чтобы встать сбоку, как сделал бы любой здравомыслящий человек, он опустился прямо перед ней на одно колено. Оказавшись между её ног. Его лицо было теперь на уровне её бедра. Воздух в шатре стал густым, как сироп. Его глаза, широко раскрытые, мельтешили — от сложного замка на щитке к обнажённой коже, от кожи — снова к замку. Его пальцы, которые должны были просто расстегнуть пряжку, дрожали и скользили. Он делал вид, что возится с механизмом, который на самом деле отстёгивался одним движением. Процесс занял не пятнадцать секунд, а целых две минуты. — Знаешь, тут… очень сложная конструкция, — проговорил он хрипло, не поднимая головы, ощущая на себе тяжёлый, молчаливый взгляд Гарри со спины. — Ты пока лучше не двигайся, а то… ногу прижмёт. Пэнси стояла, опираясь одной рукой о стену, и смотрела поверх его головы прямо на Гарри. На её губах играла едва заметная, торжествующая улыбка. Эллиот, наконец, с негромким щелчком расстегнул пряжку. Щиток свалился на пол с глухим стуком. Он не сразу поднялся. Секунду он просто сидел на колене, его горячее дыхание касалось её кожи сквозь тонкую ткань чулка. Потом он медленно поднял на неё взгляд. Его глаза были тёмными, полными понимания и вызова. — Я в игре, Паркинсон, — тихо, так, чтобы слышала только она, прошептал он. В его голосе не было обиды на манипуляцию. Было лишь признание правил и готовность играть дальше. Наступили сумерки, густые и молчаливые. Где-то в углу клубной комнаты за мерцающим пологом темноты зажглись две свечи. Их неровный свет выхватывал из мрака лишь стол да грубые каменные стены. Это была Наоми Берч. Она медленно бродила по комнате, прислушиваясь к далёким, но чётким шагам за дверью — это Амбридж начала свой вечерний обход, карауля коридоры в розовых тапочках. Наоми замерла, пока звуки не затихли вдали. Затем она вошла в каменную комнату за картиной. Свет от свечей из основной комнаты слабым, тёплым заревом пробивался в проход, окутывая каменные стены призрачной, тёмно-оранжевой пеленой. Воздух здесь был неподвижным и ледяным. — Регулус? — тихо позвала она, глядя на своё смутное отражение в зеркале. Никого. Только её собственные глаза смотрели на неё из глубины стекла, полные ожидания и страха. — Регулус? Ты здесь? — переспросила она, опускаясь на холодный пол. Она сидела, скрестив ноги, её поза была усталой. Голова слегка поникла, но взгляд был прикован к зеркалу. Она вытянула ноги, пытаясь расслабить затекшие мышцы. В этот момент её юбка — клетчатая, зелёная, слизеринская — задралась, обнажив на миг внутренние стороны бёдер. Кожа там была красноватой, с лёгкими, свежими ссадинами — знакомые каждому игроку. И вдруг, из ниоткуда, в зеркале возник он. Не плавно, а словно материализовался из самой темноты за стеклом, напугав её своим внезапным появлением. «Знаешь, ты так сидишь…» — его мысленный голос прозвучал рядом, и Наоми заметила, как его взгляд на долю секунды скользнул вниз, к её ногам, прежде чем встретиться с её глазами. В его взгляде не было пошлости, лишь мимолётное, почти клиническое наблюдение. — Ах, да, извини… — смущённо пробормотала Наоми, торопливо поправляя складки юбки, стараясь уложить их в строгую, прямую линию, как будто могла этим восстановить и свой пошатнувшийся контроль над ситуацией. — Почему ты остался внутри? — спросила она, возвращаясь к главному. — Есть какие-то догадки? Почему не… не ушёл, как другие? Образ Регулуса в зеркале стал серьёзнее. Он казался задумчивым, почти учёным, размышляющим над сложной проблемой. — Есть одна… теория, — начал он медленно. — Но её вероятность… сравнима с нулём. В последние мгновения… там, в пещере… я был не просто напуган или полон решимости. Я был… эмоционально привязан. Не к жизни. К тому медальону. К тому, что он украл, а я выкрал обратно. Мои последние мысли, весь остаток воли… были сфокусированы на нём. На том, чтобы он не достался Ему. Я думал, что умираю, охраняя его. Возможно… возможно, эта связь, эта последняя, исступлённая привязанность… привязала не мою душу к миру живых, а… моё сознание к предмету, который был так важен. А зеркало… зеркало Эйна-леж не просто показывает желания. Оно притягивает и удерживает сильные, незавершённые эмоции. Становясь для них… клеткой. Он помолчал, его зелёные глаза в отражении казались ещё глубже, ещё печальнее. «Я не призрак. Я… эхо. Эхо одной мысли, одной цели, застрявшее в самом странном месте, какое только можно вообразить».