Глава 18. Тайное не станет явным.

las aves — die in shanghai

Ноги слегка подрагивали, ударяясь о массивное чугунное основание котла. Она поставила старый учебник с переведёнными рунами на пыльный стол рядом. Взгляд её упал внутрь котла. Он был полон. Но вода в нём была не просто чистой — она была неестественно прозрачной, кристальной, лишённой даже намёка на пузырьки или пылинки. Она не пахла ни сыростью, ни металлом, ничем. Это была пустота, заключённая в форме жидкости. Вероятность того, что она всё поняла правильно и не натворит чего-то необратимого, стремилась, по её ощущениям, к абсолютному нулю. В её ладонях, влажных от нервного пота, лежали два маленьких стеклянных пузырька. В одном — холодные капли с зеркала. В другом — её собственная, вымученная слеза. — Чёрт, — выдохнула она с раздражением, закатив глаза. — А в каком пузырьке какие слезы… Забыла пометить. Её тоненькая юбочка мелко подрагивала от нервной дрожи в коленях. Она стояла на пороге безумия, а её главной проблемой была путаница в пробирках. Ирония ситуации была горькой и абсолютно типичной для неё. — Ладно, — пробормотала она, решив положиться на интуицию, которая до сих пор не подводила её в подобных ситуациях (а их, по правде, и не было). — Допустим, слева — мои. Справа — его. Сначала, согласно тексту, нужно было пролить слёзы просящего — Регулуса. Она поставила левый пузырёк рядом с книгой, а правый, в котором, как она надеялась, была влага с зеркала, взяла в руку. Пальцы её дрогнули, когда она вытащила крошечную пробку. Замирая, она перевернула пузырёк над чёрным зевом котла. Несколько капель упали в неподвижную воду. Они не растворились сразу, а повисли на миг, словно ртуть, а затем исчезли. И котёл ответил. Прозрачная вода в нём замутилась, пошла волнами, и цвет её сменился на густой, свинцово-серый, как пепел после большого пожара. Стало казаться, что в глубине что-то шевелится. Наоми сглотнула. Время для второго шага. Она взяла оставшийся пузырёк — с её слезой. Голос её прозвучал тихо в гулкой тишине заброшенного кабинета, когда она прочитала строку из книги: …и пусть слёзы знающего прольются следом, соединив прошлое просьбы с настоящим деянием… Она вылила содержимое. Одна-единственная, солёная капля упала в серую пучину. Эффект был мгновенным и поразительным. Свинцовый цвет дрогнул, сжался, а затем взорвался изнутри вспышкой холодного, сияющего синего цвета. Это был не цвет воды, а цвет самой глубины, цвета забытой памяти или далёкой, безвоздушной планеты. В самом центре этого синего вихря возникло маленькое, ослепительно белое пятно, похожее на звезду или… на зрачок, смотрящий прямо на неё. Пришло время последнего шага. Самоё страшное. Наоми отступила на шаг, сделала глубокий, дрожащий вдох, а затем — резкий выдох, пытаясь вытолкнуть из себя весь страх. Она прочитала активирующее заклинание. Не крик, а тихое, чёткое повеление, звучавшее древнее и могущественнее, чем любое заклинание из её учебников: …окунитесь головой в сияние знания, но помните: время, дарованное вам, не вечно. Оно течёт, как песок, и когда последняя песчинка падёт, вы вернётесь к берегу собственной реальности, унося с собой лишь то, что успели удержать… Она кивнула в такт последним словам, как будто давая согласие на условия какой-то тёмной сделки. Больше не было времени на раздумья. Она собралась с духом. Ещё один вдох. Выдох. И затем, зажмурившись, она резко наклонилась и погрузила лицо, всю голову, в ледяную, сияющую синим светом воду котла. Ожидала ли она удушья? Холода? Боли? Но ничего этого не было. Был… свет. Ослепительный, белый, выжигающий всё остальное. А потом — ощущение. Не падения, а плавного входа. Её тело, её физическое тело, стоящее у котла, перестало быть якорем. Оно будто растворилось, а её сознание обрело новую форму. Она могла чувствовать — не кожей, а чем-то более глубоким. Она могла думать с ясностью, которой не знала даже в самые спокойные моменты. И она могла двигаться. Не ногами — у неё не было ног. А просто… быть в этом пространстве и менять свою точку зрения. Это было похоже на сон. Самый ясный, самый осознанный сон в её жизни. Но с критическим отличием: здесь она не была пассивной наблюдательницей. Она была участницей. И она знала, что каждое впечатление, каждый образ, каждый звук, который она сейчас воспримет, будет выжжен в её памяти навсегда. Песок уже начал сыпаться.

vuvuvultures — steel bones

Пространство вокруг неё было не просто картинкой — оно было насыщено деталями, как реальность, только более чёткая, выточенная из света и памяти. Она видела стены Хогвартса, но старые, с другим оттенком камня, с иными, потемневшими от времени гобеленами. Это была башня старост, но знакомые черты угадывались с трудом. Портеры на стенах изображали незнакомых ей волшебников и волшебниц в одеждах другой эпохи, их взгляды были строже, осанка — надменнее. Мысль о том, что портреты могут «умирать» или их заменяют, мелькнула и тут же утонула в потоке новых впечатлений. Сейчас это точно не заслуживало ее внимания. Снаружи, сквозь высокие стрельчатые окна, лился яркий, почти летний, солнечный свет. Кажется, словно подобного Нао не видела очень давно. Будто с каждым годом солнце было все мрачнее и меньше. И до неё донеслись голоса. Чёткие, ясные, как будто она стояла рядом. — Скажите, профессор, — говорил молодой, но уже знакомый ей голос, полный сдержанной, почти учёной страсти, — эти знания, что изложены в древних трактатах… Они действительны? Или это просто… мифы? Из-за массивной каменной колонны вышли двое. Регулус. Но не тот измождённый призрак с опущенным взглядом и вечно сжатыми в кулак ладонями. Этот был жив. Ему на вид было лет семнадцать, не больше. Его слизеринская форма сидела на нём безупречно: брюки с идеальной стрелкой, белоснежный, накрахмаленный воротник рубашки. Волосы, тёмные и кудрявые, были аккуратно прибраны, но несколько непослушных прядей всё же выбивались на лоб. И глаза… Они были теми же тёмно-зелёными, но в них горел внутренний огонь, живой ум, жажда знаний. В них не было той вековой тоски. Он смотрел на своего спутника — Альбуса Дамблдора — с почтительным, но настойчивым вниманием. Директор, в своих характерных полумесячных очках и пёстрых мантиях, слушал внимательно, но его пронзительный голубой взгляд был расфокусирован, устремлён куда-то вдаль, будто в подозрении или глубокой задумчивости. Казалось, этот вопрос он слышал уже не раз. — Регулус, — заговорил Дамблдор, и его голос звучал мягко, но с подтекстом, — неужели тебя так интересуют подобные… учения? Вещи материальные, предметы особой силы… Это дело серьёзное. И, скажу откровенно, часто тёмное. Их сложно восстановить, а ещё сложнее — использовать, не заплатив высокую цену. Он говорил это Регулусу, но его слова, казалось, были обращены к какой-то другой, более общей истине. Регулус не опустил взгляд. Напротив, он посмотрел на профессора сквозь опущенные, густые ресницы — жест, в котором смешались юношеская почтительность и зарождающееся упрямство. Он остановился у подножия каменной лестницы. — Но есть ведь варианты… — сказал он, и в его голосе прозвучала не просьба, а скорее попытка зацепиться за что-то. Дамблдор сделал паузу. Воздух между ними стал гуще. Он обернулся к юноше, и в его взгляде появилась острая, оценивающая глубина. — Мальчик мой, быть может… — он снова замолчал, осознавая вес того, что только что услышал, — …ты хочешь мне что-то рассказать? Взгляд Регулуса мгновенно сменился. Из заинтересованного и открытого он стал закрытым, почти ледяным. Стена опустилась между ними так быстро, что у Наоми перехватило дыхание. — Нет, профессор. Ничего, — ответил он ровным, бесстрастным тоном, за которым скрывалось что-то сжавшееся и испуганное. Дамблдор тихо выдохнул, и в этом выдохе звучала и досада, и понимание, и сожаление. — В таком случае, — сказал он, возвращаясь к теме, но уже без прежнего интереса, — возможно, Гораций сможет помочь тебе в твоих… вопросах. Он коллекционер. И знает о редких вещах порой больше, чем следовало бы. И тут же, словно по щелчку невидимых пальцев, пространство дрогнуло и переменилось. Наоми не двигалась, но её точка зрения резко сместилась. Теперь она была внутри знакомого и одновременно чужого места — в той самой комнате с котлом. Но не заброшенной. Она выглядела используемой. Воздух был густым и насыщенным — пахло старыми пергаментами, пылью, но поверх этого витали резкие, химические запахи зелий: горькая полынь, сладковатая кровь дракона, что-то металлическое и кислое. И ещё… его запах. Чёткий, неожиданный. Марципан — сладкий и миндальный. Корица — тёплая и пряная. И под этим — едва уловимый, но стойкий шлейф горького, дорогого табака. Запах Регулуса. Он вошёл в комнату, его длинная мантия (чёрная, с зелёной подкладкой, не школьная, а более взрослая) шелестела по каменному полу. Он подошёл к Горацию Слизнорту, который что-то помешивал в небольшом учебном котле. Они были уже в середине разговора, и слова долетали до Наоми обрывками, но ясно. — …необязательно уничтожать вещь, чтобы её никто не нашёл, — говорил Слизнорт, его пухлое лицо было озабочено, но в глазах светился азарт знатока. — Уничтожение — это так… окончательно. Неэлегантно. Её можно просто спрятать. Надёжно. — Спрятать? — голос Регулуса звучал скептически, почти раздражённо. — Но именно так её и могут найти. Если знать место. Слизнорт обернулся, и его глаза блеснули хитринкой. — Ох, юноша, способы всегда найдутся. Можно, конечно, растворить в царской водке, забетонировать в фундаменте или, прости господи, проглотить — но это для отчаянных и безрассудных. Нет, я говорю о более… утончённом подходе. Например, исчезательный шкаф. Регулус нахмурился. — Исчезательный… шкаф? — Да! Пара шкафов, связанных между собой пространством. Один здесь, другой — где угодно. Кладешь в один предмет, закрываешь, открываешь другой — и он там. Магия пространства, чистейшей воды! — Слизнорт понизил голос, хотя в комнате кроме них никого не было. — Им почти не пользуются, о нём мало кто помнит. А боги, знали бы они, как это просто! Я сам как-то положил фантик от шоколадной лягушки, закрыл, а в другом нашёл свою старую, давно потерянную палочку из вишневого дерева! Главное — это вера. И сильное, конкретное желание, направляющее магию. Вот и всё. — Он махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — А теперь иди, Регулус. Видение дрогнуло, поплыло и рассыпалось, как картинка на воде, если в неё бросить камень. Наоми вынырнула из котла с резким, судорожным вздохом, хватая ртом ледяной воздух заброшенного кабинета. Вода с её лица и волос стекала струйками, но она не чувствовала холода. Внутри всё горело от нового знания. Теперь она знала. Шкаф. Тот самый, что стоял в Тайной комнате на втором этаже. Это был не просто старый, сломанный предмет мебели. Это был исчезательный шкаф. Ключ. Возможность. Помощник в воскрешении мальчишки. Ирония ситуации ударила её с новой силой. Впервые в жизни мысленная благодарность обратилась к Гарри Поттеру. За то, что он когда-то, своим упрямством и любопытством, открыл эту комнату. За то, что он, сам того не ведая, расчистил путь для её собственной, ещё более безумной авантюры. Наоми, не помня себя, рванула из подземелья, сжимая в руке драгоценную книжицу. Её мозг лихорадочно работал, выстраивая план. Книга ещё пригодится — в ней могли быть детали ритуала или другие ключи. Она почти бежала по коридорам, взлетела по лестнице на второй этаж и, оглянувшись, юркнула в неприметный проход, ведущий в Тайную комнату. Внутри было пусто и тихо. Воздух стоял неподвижный, пыльный. В самом дальнем углу, там, где тень была особенно густой, стоял он — большой, старый, тёмный шкаф. Раньше он казался ей просто частью обстановки, сломанным хламом. Теперь же он излучал почти зловещую значимость. Она подошла к нему, держа книгу. Что положить внутрь? Палочка была слишком ценна и опасна — вдруг она материализуется где-то на другом конце Британии в чужих руках? Книга… Книга уже отдала свой главный секрет. И мысль о злобном, насмешливом лице Лилит на портрете, если та обнаружит пропажу, вызвала в Наоми странное удовлетворение. Пусть повозмущается. Она приоткрыла тяжёлую дверцу. Внутри пахло старой древесиной, пылью и чем-то ещё — лёгким озоном, намёком на искажённое пространство. Она положила тонкую книжицу в кожаной обложке на полку. Она легла туда, будто всегда там и была. Берч закрыла дверцу. Тишина. Она замерла, прислушиваясь. В ушах стучала кровь. Прошла минута. Ещё. И тогда изнутри шкафа донёсся тихий, но отчётливый звук — не скрип, а скорее лёгкий хлопок, будто что-то схлопнулось в другом измерении. Сердце ёкнуло. Она распахнула дверцу. Пустота. Полка, куда она положила книгу, была абсолютно пуста. Ничего не появилось взамен. Никакого волшебного обмена. Просто… исчезновение. Горькое разочарование подкатило к горлу. Всё это — видения, риск, слезы — и всё зря? Она уже мысленно прощалась с этой безумной затеей, отступая от шкафа к выходу, пытаясь сообразить, что делать дальше. Но что-то, упрямое и настойчивое, дёрнуло её снова. Интуиция, сильнее разума. Она резко обернулась, подошла и снова распахнула дверцу. И увидела. Там, ровно на том же месте, где лежала книга, теперь лежал он. Медальон. Небольшой, изящный, висящий на тонкой, тускло-серебряной цепочке. Камень в нём был похож на янтарь, но цвет его был не медовым, а густым, тёмно-красным, как запёкшаяся кровь или старый рубин, пролежавший века в земле. Он казался невероятно насыщенным, живым, словно вобрал в себя не время, а что-то иное. В этот момент где-то неподалёку, за дверью комнаты, явственно послышались шаги. Неровные, быстрые. Возможно, Филч с его кошкой решили сделать обход. А может, кто-то ещё. Не раздумывая, Наоми схватила медальон. Он был холодным, неожиданно тяжёлым для своего размера. В карман! Она сунула его во внутренний, самый глубокий карман своей мантии, и что-то там тихо, но отчётливо зашелестело — то ли бумага, то ли сама цепочка. Не обращая внимания, она выскочила из Тайной комнаты и, прижимаясь к стене, словно скрываясь от Министерства, помчалась вниз, в безопасность подземелий Слизерина.

phlegtum — twisted, pt.1

Она ворвалась в свою комнату, захлопнув дверь спиной. Как и ожидалось, Пэнси не было. Но её присутствие ощущалось в каждом сантиметре пространства: разбросанные журналы, сброшенные на пол туфли, аромат ядреного жасмина, висящий в воздухе. Хаос, который теперь казался удивительно уютным и нормальным. Девчонка, сдавленно выдохнув, скинула с себя мантию и бросила её на пол. Она хотела только одного — рухнуть на кровать и забыться. Но едва тяжёлая ткань шлёпнулась о каменные плиты, раздался отчётливый, сухой треск. — Чёрт, медальон! — вырвалось у неё паническим шёпотом. Она вскочила, опустилась на колени рядом с кучей ткани и начала торопливо расправлять мантию, ощупывая подкладку. Пальцы наткнулись на твёрдый, холодный предмет во внутреннем кармане. Она вытащила его. Медальон был цел. Камень сверкнул в тусклом свете комнаты темно-алым огнём. Она перевернула его. На оборотной стороне, аккуратно, но глубоко выцарапаны, были буквы: Р. А. Б. Она уже хотела убрать его, но её взгляд упал на сам карман. Из его глубины, рядом с тем местом, где лежал медальон, торчал уголок другого пергамента. Не того, старого и кровавого. Другого. Наоми медленно, будто боясь спугнуть, нащупала и вытащила свёрнутый в плотную трубочку лист. Бумага была хорошего качества, новой, еще не пожелтевшей. Она откинулась назад, прислонившись спиной к резной ножке своей кровати, развернула записку и начала читать. Текст был написан чётким, уверенным, слегка угловатым почерком, который она узнала бы из тысячи. Наоми Дариус Берч, Пишу это раньше, чем кому-либо ещё, хотя и дал слово оставить тебя в покое. Ты ведь так этого хотела. Пожалуй, так и будет. Я собирался сдержать слово. Но, к твоему сведению, это был я. Это я сказал Паркинсон, где прячется Поттер, зная, что наказанием для тебя станет уборка в помещении Отряда. Я сделал вид, что мне всё равно — это было ложью. Половину того хлама я убрал ещё до твоего прихода, так что можешь мысленно сказать мне спасибо. Или не говори. Это уже неважно. Сейчас я сижу в своей комнате, напротив. За стеной слышу смех — твой и Пэнси. Смеётесь вы над чем-то своим, лёгким и веселым. Я бы тоже хотел сейчас смеяться. Но у меня не получается. Я возвращаюсь. В Дурмстранг. Догадывался, что просто так меня не отпустят. Знал об этом с самого первого дня, как ступил обратно на эти проклятые камни Хогвартса. Но притворялся. В основном — чтобы досадить тебе. Думала, я буду изводить тебя до самого выпуска? Поначалу это даже забавляло. Но лишь потому, что иначе я не умел. Я зациклился на той боли, что ты мне когда-то нанесла, и решил вернуть её втройне. Глупо. По-детски жестоко. И помнишь тот день, когда Булстроуд заперла тебя? Не злись на Драко. Да, он не помог, но это он предупредил меня о её планах. И это он надоумил меня подлить то любовное зелье Оливеру и Миллисенте, чтобы она отстала. От нас обоих. Или даже от нас троих. И я бы хотел… Нет. Ничего я не хочу. Просто вспоминай меня иногда. И не становись плохим человеком. Не становись таким, каким стал я. А когда жизнь в очередной раз даст тебе пинка, знай: она, наверняка, промахнулась. Целилась в меня. Лоренцо Доминик Беркшир. P.S. Подброшу это в складку твоей мантии. Не хочу, чтобы ты нашла его раньше времени. Не хочу видеть твоё лицо, когда ты будешь это читать. Пусть это случится уже после того, как я исчезну. Окончательно. Последняя строчка дрогнула у неё перед глазами. Руки, державшие пергамент, начали дрожать. Сначала едва заметно, а потом сильнее, так что буквы поплыли. Она не плакала. Была только эта глубокая, предательская дрожь, исходившая из самого центра груди и разбегавшаяся по всему телу, заставляя сжиматься пальцы на бумаге, которая вдруг стала обжигающе реальной. Он знал. Всё это время знал. Играл. Страдал. Исчез. И оставил это… объяснение? Прощание? Признание? Она сидела на холодном полу, прислонившись к кровати, с медальоном призрака из Эйна-леж в одном кармане и прощальным письмом Лоренцо Беркшира в дрожащих руках. Я не хочу потерять еще одного.

ruff sqwad — together

— Я чувствую, что скоро случится неизбежное, Наоми… — сказал Регулус, прикладывая ладонь к холодному стеклу. Слезы, что текли по его отражению, высохли. Поверхность зеркала больше не была ледяной. Она теплела, словно впитывала самую суть его — не тело, а намерение, жар отчаяния и последней надежды. — И за твою помощь я отплачу тебе… Очень достойно… Только приложи медальон к зеркалу. Прошу тебя. Голос его звучал не как просьба, а как заклинание, наложенное давным-давно и ждавшее своего часа. Наоми, словно пешка в игре, правила которой ей никогда не раскрывали, рванулась вперёд. Её пальцы, закоченевшие от ужаса и предчувствия, сжали холодный камень медальона. Она не думала. Она лишь повиновалась этому гипнотическому зову, этому обещанию «достойной платы», которое звенело в её ушах громче любого разума. Она подняла руку и прижала медальон к зеркалу — прямо к тому месту, где была ладонь Регулуса. На долю секунды воцарилась абсолютная, звенящая тишина. А потом касание. Это был не стук металла о стекло. Это было слияние. Зеркальная поверхность в точке соприкосновения заколебалась, как вода, приняв в себя тяжёлую, тёмную сущность медальона. Серебро потекло, потеряв форму, превратившись в чёрную, вязкую тень. Оно будто бы втягивалось внутрь отражения могучей, невидимой силой, оставляя на стекле лишь быстро исчезающие круги. По ту сторону зеркала Регулус вздрогнул. Небольшая дрожь, пробежавшая по его телу, переросла в глубокий, всепоглощающий трепет. Он выпрямился, глаза закатились под веки на миг, а когда открылись вновь, в них плясали безумные искры. По его лицу, искажённому годами муки, поползла истеричная, триумфальная улыбка. Тихий смешок вырвался из его глотки, нарастая, превращаясь в рыдающий, горловой, освобождающий смех. В этом звуке было всё: и боль, и победа, и адское облегчение. Он смеялся над смертью, над собственной ловушкой, из которой наконец смог выбраться. Отражение дрогнуло и погасло. Не растворилось, а будто щёлкнуло, как переключенный канал. Зеркало Эйна-леж вновь стало просто старым, пыльным стеклом, показывающим лишь бледное, перекошенное ужасом лицо Наоми и пустоту за её спиной. Медальон исчез. Вместе с Регулусом. Тишина обрушилась с новой силой. Но её тут же пронзила боль. Острая, жгучая, как будто ей в предплечье вонзили раскалённую докрасна иглу. Наоми вскрикнула, схватившись за руку. Ткань мантии и рубашки внезапно казалась невыносимой, удушающей повязкой. Она, рыдая от шока и боли, почти сорвала рукав, обнажив кожу. То, что она увидела, заставило кровь застыть в жилах. Кожа на внутренней стороне предплечья была воспалённой, багровой. Сквозь неё, будто светящиеся изнутри, выступали вены. Но не синевой, а чёрным, зловещим контуром. Они пульсировали, отторгая, выталкивая на поверхность что-то чуждое, что-то, что въедалось в самую плоть. И это «что-то» проявлялось. Медленно, с мучительной, церемониальной неспешностью, будто невидимый художник выжигал её кожу изнутри. Каждая линия была агонией. Каждый изгиб — клеймом. Когда последний штрих был завершён, боль не утихла. Она ушла глубже, в кость, оставив на коже идеальный, чёрный как смоль знак. Она взглянула за зеркало. Теперь там не было ее отражения. Только красная дверь и три раскрытых замка. Она вернула свой взор к руке. Это была Метка Пожирателя Смерти.