Глава 19. В доме Беркширов.

Тот-Кого-Нельзя-Называть вернулся!

По словам «золотого трио», недавно опубликованным Гермионой Грейнджер, Роном Уизли и «мальчиком-который-выжил» — Гарри Поттером.

По их словам, являющийся ранее посмертно уничтоженным, Темный Лорд заявился к границам Великобритании вместе со своими приспешниками. Они видели их лично и, по словам Гарри Поттера, он знает точное местоположение одного из Пожирателей Смерти. Дом над Средним Ущельем, Шотландия.

Министерство сразу же взялось за поиски, но ни Лорда, ни Пожирателей, ни их следов найдено не было.

gin wigmore — holding on to hell

Дом Беркширов цвел и пах. В прямом и переносном смысле. В огромных напольных вазах стояли белые лилии, их тяжёлый, сладковатый аромат смешивался с запахом воска для паркета и дорогого эстонского табака. Всё дышало безупречным, театральным спокойствием. Но спокойствие это было хрупким, как фарфоровая фигурка на камине. Отец, Доминик Беркшир, тихо сидел в своём кабинете за массивным дубовым столом. Рядом с пергаментами новых законопроектов лежал свежий номер «Ежедневного пророка». Его глаза, обычно холодные и расчётливые, снова и снова натыкались на кричащий заголовок. Его перо с гусиным пером замерло над очередным пунктом о «полном запрете практики защитных заклинаний выше второго уровня сложности в учебных заведениях». — Ох, было бы подобное в моё время, я бы сошёл с ума! — он произнёс это негромко, почти для себя. — И сколько же возгласов было против этого! Делия, поддержи меня. Он наклонился чуть вперёд, так, чтобы было видно дверную щель, выходящую в гостиную. Там, в кресле у камина, сидела его жена. Делия Беркшир неспешно гладила пуделя безупречно-белой шерсти, её взгляд скользил по столбцам той же газеты. Где-то поблизости, из старинного магнитофона, лилась успокаивающая, бессмысленная музыка в стиле «лёгкого слушания». Но Доминик-старший не был спокоен. Как талантливый — и безжалостно прагматичный — работник Министерства магии, он мог сделать богаче весь свой род одной лишь подписью. Как-то давно он уже сделал это. Когда взял мальчишку из приюта. Лоренцо. Эта семья была далека от филантропии. Благородный жест был тщательно просчитанной инвестицией. И сейчас, с новыми, всё более жёсткими введениями в законы, в воздухе витало нечто большее, чем просто тревога. Это был страх перед непредсказуемостью. Наследник — вот что волновало их больше всего. Лоренцо Доминик Беркшир, семнадцатилетний мальчишка, поглотивший все лавры турнира в шестнадцать лет? Нет, поглотивший все ожидания, все надежды семьи с того самого дня, как его привезли в этот дом. Да, он помнил своё прошлое, разумеется. Его магглорождённость не была тайной для него самого. Но хотел ли он вспоминать её? Активно помнить? Этот вопрос был нестандартен в таких кругах. В кругах, где все заботятся о своём благополучии, процветании и, прежде всего, о богатстве — не только материальном, но и символическом. И никакие эссе, никакие протесты гриффиндорских выскочек не могли изменить ту суть, что вела наследников на престол — престол влияния и власти. Доминик почесал висок, где начинала пульсировать знакомая головная боль, и уткнулся в новую пачку литературы от Министерства. Слова расплывались. — Сколько можно сидеть в кабинете, Доминик? — картаво, с той самой, чуть нарочитой томностью, произнесла Делия, появившись в дверном проёме. — Так и паутиной обрасти можно. Буквально. — Так позовём Барнаби, — колко ответил мужчина, не поднимая глаз, но уголок его рта дёрнулся. — Он с пауками на короткой ноге. Разумеется, он любил её. Любил так, как любят в старых романах о высшем свете — с привычкой, с взаимным уважением к ролям, с тихим удовлетворением от хорошо сыгранного дуэта. Им знатно повезло в юности, когда двое людей из знатных семей решили скрепить свой союз узами брака. Так было принято, но они вовсе не были против. Это был выгодный альянс, который со временем обрёл комфортную форму взаимопонимания. Доминик повёл бровью, а затем, чуть поразмыслив над раскрытой статьёй о возвращении Волан-де-Морта, отодвинул стул и встал. Бумаги на столе взметнулись лёгким веером. — Этот мальчишка, Поттер, — скудно пробормотал он, глядя на размытое, но узнаваемое фото в статье, где Гарри смотрел прямо в камеру с вызывающим видом. — Знает слишком много. — Или думает, что знает, — перебила его Делия, заглядывая в проём и ловя его взгляд. В её синих, как море, глазах мелькнуло что-то острое, материнское и одновременно стратегическое. — И это делает его ещё опаснее. Для себя самого. Они вышли в гостиную. Сегодня она пустовала, что было несвойственно их дому, обычно готовому в любой момент принять десяток гостей. Тишина казалась гулкой, если не брать в счет тихие, почти беззвучные для них, мелодии. Делия улеглась на диван из тёмно-зелёного бархата, Доминик, сняв пиджак, повторил за ней, заняв место рядом. Тут же, словно материализовавшись по их молчаливой мысли, из глубины коридора появилась служанка в строгом чёрно-белом платье. В её руках был серебряный поднос с хрустальным кувшином, из которого в два тонких бокала бесшумно пролилось тёмно-рубиновое вино. Она исчезла так же бесшумно, как и появилась. Доминик взял бокал, покрутил его, наблюдая, как по стенкам стекают «ножки». — В Министерстве интересуются наследником, — скользко, будто между делом, упомянул он, отпивая глоток. Его взгляд был прикован к газете, но мысли явно витали далеко. — Спрашивают о его… позиции. В свете последних событий. Делия откинулась на спинку дивана. — Ещё пару лет, милый, и он встанет рядом с тобой. Уже сейчас он читает больше, чем иной клерк за всю карьеру. Он много знает и хочет знать ещё больше. У него ум стратега. Доминик оборвал её, поставив бокал на столик с резким, но тихим стуком. — В Дурмстранге всё идёт плохо. Каркаров не справляется. Он уже стар, скуп на знания и одержим поимкой дезертиров больше, чем образованием. Бог знает, что у них там творится в этих стенах сейчас. И в какую сторону качнётся маятник. Он сделал паузу, его лицо, обычно такое контролируемое, на мгновение выдало глубокую, запрятанную тревогу. — Ты думаешь, ему там не место? — мягко спросила Делия, протягивая руку и поправляя складку на его рубашке. — Я думаю, что ни у него, ни у нас нет выбора, Делия, — проговорил он, и его голос стал тише, почти интимным, несмотря на тяжесть темы. — Он должен быть далеко от всего этого. От этих… воплей о возвращении, от этой паники, от Поттера и его дружков, от Амбридж с её идиотскими указами, которые рано или поздно взорвутся им же в лицо. Дурмстранг… это изоляция. Суровая, холодная, но предсказуемая. Там свои правила, и они жёстче, но зато они понятны. Там он… в безопасности. От всего этого безумия. Делия смотрела на него, и в её глазах боролись материнская боль и железная логика клана. — Я думаю, что он готов, — упрямо, но без прежней лёгкости проговорила она, отбрасывая газету на край кофейного столика так, что та чуть не зацепила вазу с лилиями. — Не к изоляции, Доминик. А к тому, чтобы выбирать свое будущее. Или мы хотим, чтобы однажды он смотрел на нас так же, как сейчас смотрит на портреты своих кровных родителей — как на чужих людей, которые спрятали его от мира в самой красивой клетке. Тишина повисла между ними, густая, как аромат лилий, и куда более горькая. Отражения пламени в камине плясали в хрустале их бокалов и в непроницаемых глазах Доминика Беркшира, который смотрел в пустоту, взвешивая на невидимых весах безопасность, власть и душу приёмного сына, который, возможно, уже перестал быть просто мальчиком из приюта.

ttrruuces — sensations of cool

В комнате Беркшира всё кипело. И нет, не в той, обрамлённой молчаливыми служанками и коллекционными изданиями всех книг мира, что пахла воском, лавандой и властью. А в этой. В этой, что пахла морозом, впившимся в каменные стены, сыростью северного моря и едким, сладковатым послевкусием Дурмстранговской вишнёвой наливки. Лоренцо сидел на краю кровати, отбивая нервный, сбивчивый ритм каблуками о грубые деревянные половицы. Бум-та-та-бум. Бум-та-та-бум. Как пульс, который никак не мог успокоиться. Он взглянул в окно — высокое, узкое, витражное, собранное из кусочков мутного стекла, изображавшего каких-то суровых морских змеев. За ним проплывали серые, тяжёлые, как валуны, облака. В небе, вместо привычной суеты сов, выписывали холодные круги орлы — крупные, молчаливые, безжалостные. Его взгляд скользнул вниз, по крутому, обледенелому склону, и утонул там, где тёмно-свинцовые волны северного моря разбивались о скалы, вздымая кружева ледяной пены. Вид был величественным, подавляющим и бесконечно одиноким. Он повернулся к напольному зеркалу в простой деревянной раме. В нём отражался юноша в меховой накидке — не парадной, а походной, грубой. Под ней белая рубашка казалась нелепым и вульгарным пятном, а уж узкие тёмные брюки и вовсе выглядели чужеродно в этом мире шкур и кольчуг. Он взмахнул ладонью, с силой зачёсывая нависшую на лоб каштановую прядь волос назад. Они отросли, стали длиннее, непослушнее. Придётся подстричь, — подумал он с раздражением. — Уж больно надоели, как у девчонки. Раньше он так не думал, ему нравилось чувствовать их на шее, но здесь, в Дурмстранге, где всё — от причёсок до выражения лиц — было подчинено дисциплине и суровой практичности, его шевелюра стала немым вызовом. Вызовом, на который, впрочем, никто не обращал внимания. Как и ожидалось, жил он один. Двуспальная кровать из тёмного, почти чёрного дерева пахла только им. За несколько месяцев он перекроил пространство под себя: запах дорогого, украденного у отца табака смешался с пряностями из столовой и сладковатым, вишнёвым перегаром от той самой наливки. Её здесь подавали вместо компота, уверяя, что она «поддерживает иммунитет, тело в тонусе и делает кровь горячее». Кровь, возможно, и становилась горячее, но душа лишь сильнее леденела от этой вынужденной изоляции. — Не могу, не могу! — тихо, сквозь стиснутые зубы, зашипел Беркшир, опускаясь на колени и прижимая сложенные ладони к лицу. Давление в висках было невыносимым. Он явно был недоволен. Но чем? Отсутствием девчонок, готовых на всё за один его взгляд? Да, их не было. Квиддичем, который здесь проводился реже, чем турниры в Хогвартсе, и с утроенной жестокостью? Отчасти. Железным распорядком, где выезд за пределы замка дозволялся раз в три месяца по особому ходатайству? Безусловно. Но корень был глубже. Глубже и страшнее. Он был недоволен самим собой. Тем, что его загнали в эту деревянную клетку под предлогом безопасности и престижа. Тем, что он позволил это сделать. Тем, что где-то там, в Хогвартсе, жизнь — грязная, нервная, полная дурацких интриг и жгучих обид — кипела без него. Весело ему здесь не было. Нет, иногда — да. Например, когда к его соседям по коридору, Краму или туповатому Герберту, наведывались толпы девчонок из близлежащих Академий. Эти закрытые пансионы для «благородных девиц» (не магглов, разумеется, но изучавших лишь набор изящных «светлых» заклинаний для приличных леди) регулярно навещали Дурмстранговских наследников в надежде на выгодную партию. И внимание, как магнит, притягивалось к нему, Лоренцо Беркширу. Загадочному, победоносному, с хрупким прошлым, но блестящим будущим. Верхний ящик его стола был забит пахнущими духами и пудрой, письмами, стихами. Он их не читал. Даже не распечатывал. Боялся, что сладкие слова размоют ту хрупкую, ледяную скорлупу образа, который он здесь выстроил: наследник, думающий только о политике, стратегии и своём предназначении. Не о чувствах. Никогда о чувствах. Размышления, тягучие и ядовитые, как дым оттрубки, прервал внезапный порыв ветра. Окно с грохотом распахнулось, впустив в комнату ледяной вихрь и клочья снега. И вместе с ветром, с жутким, глухим шумом крыльев, влетела сова. Не орёл. Сова. — Агайя? — вслух, с невольной надеждой, вырвалось у него. Но нет. Это была другая птица. Помятая, взъерошенная, явно проделавшая долгий и тяжёлый путь. Но в клюве она держала знакомый, дорогой пергаментный конверт. Конверт, который, казалось, впитал в себя не только запах чернил, но и ароматы Хогвартса: остатки жасмина из оранжереи, запах старого дерева из библиотеки и… что-то маслянистое, съедобное, словно кто-то уронил на него горячую сдобную булку. — Чёртова Миллисента… — скрипящим от неиспользования голосом пробормотал он, подходя и распахивая окно шире. Холод обжёг лицо. Он взял конверт из цепких лап птицы и, почти машинально, чуть пригладил её спутанные перья на голове. — Лети, грейся. Сова, не издав ни звука, выпорхнула обратно в штормящую ночь. Окно захлопнулось, снова отгородив его от внешнего мира. Неужели ты единственная, кто вспомнил обо мне? — ядовитая мысль пронзила сознание, пока он стоял, вертя в пальцах плотный конверт. Сначала он не хотел его открывать. Ожидал потока слюнявых признаний, жалоб на скуку или, что хуже, вопросов о том, когда же он вернётся. Но что-то — может, тот самый запах, напомнивший о Большом зале, — подтолкнуло его. Он резко надорвал край. Почерк был неразборчиво-женственным, с завитушками, но уверенным. Милый Лоре. Слышала, как твоя мать зовёт тебя так. Это очень… необычно. Он фыркнул. «Необычно». Как ты поживаешь? Хочу получить от тебя сову. Или орла… что там у вас водится? Знаешь, я не могу забыть ту ночь на озере, после Бала трёх школ. Но сейчас не об этом. Улыбка, кривая и невольная, тронула его губы. Ночь на озере. Пьяный смех, ледяная вода, её отчаянные попытки его утопить, а потом… тишина. И звёзды. Хочу известить тебя, мой друг, что я взяла организацию того самого «отряда» под свою ответственность. Теперь там будет порядок. И не беспокойся, Поттера там нет. Он занят своими… героическими делами. Тут он уже засмеялся коротко, хрипло. «Взяла под ответственность». Он как живой видел отряд, Миллисенту, с важным видом расставляющую стулья в их клубной комнате, отдающую приказы Теодору и огрызающуюся с Малфоем. И нет, это пишет не Миллисента. Надеюсь, ты хоть немного улыбнёшься, когда прочитаешь это письмо. С уважением, Пэнси Паркинсон. Он стоял посреди своей холодной, пахнущей вишней и одиночеством комнаты, сжимая в руке тонкий лист. Улыбка не сходила с его лица, но глаза оставались серьёзными, почти грустными. Она вспомнила. Не Миллисента с её тупыми домогательствами. Паркинсон. Которая даже в письме умудрялась сохранить дистанцию и деловитость. Он подошёл к столу, отодвинул пачку нераспечатанных любовных посланий и достал чистый лист пергамента. Перо замерло в воздухе. Что им написать? О тоске? О духоте этих стен? О том, что он скучает по их дурацким, токсичным играм? Нет. Ни за что. Он прикоснулся пером к бумаге и начал выводить твёрдые, угловатые буквы. «Паркинсон. Орлы здесь недружелюбны и на посыльных не годятся. Пришлю сову, когда найду ту, что не смотрит на меня как на обед…» Тогда он подумал, что его, пусть и маленькая, империя — в надежных руках. Как жаль, что он не увидит этого вживую. Он положил конверт на стол, оставив письмо недописанным. Чернила ещё не успели высохнуть на фразе »…как на обед», когда в дверь постучали. Два робких, почти неслышных стука, глухо отозвавшихся в толстом дереве. Он замер. Стучались к нему крайне редко. Юноши-дурмстранговцы имели дурную привычку — или, скорее, считали правилом — сразу распахивать двери без предупреждения, будто у всех не было понятия о личных границах. А если стучали… это значило, что на пороге не товарищ. Беркшир медленно продвинул стул, встал и подошёл к двери чёткими, громкими шагами, намеренно давая понять, что его не застали врасплох. Он распахнул дверь. Перед ним предстала юная девушка. Лет шестнадцати. Рыжие волосы, уложенные в сложную, но безупречную причёску, из которой не выбивалась ни одна прядь. Лицо усыпано веснушками, щёки покрыты лёгким, но искусно наложенным румянцем. Её форма — строгий тёмно-синий жакет и длинная, до пола, юбка — безошибочно указывала на Академию Благородных Девиц. Она стояла, слегка склонив голову, и прятала улыбку за маленьким, перламутровым веером. — Мистер Беркшир… — скудно, но с придыханием проговорила она, делая вид, что не решается поднять на него глаза. — Да, это я, — ответил он, не изменяя выражения лица. Его голос прозвучал плоско, без интереса. — Я… наслышана о вас, — продолжила она, быстро взглянув на него и снова опустив взгляд на веер. — Я здесь не одна. Мы с подругами и нашей директрисой, миссис Лирой, приехали… по делам Академии. Лоренцо помнил миссис Лиру. Высокую, тощую женщину с походкой, будто она всё время вышагивает по театральным подмосткам, и с нелепой чёрной шляпкой, перевязанной через всю шею огромным розовым бантом. У неё была дурная привычка наведываться к Каркарову с «советами» и «предложениями о сотрудничестве», что на деле означало попытки устроить браки своих питомиц с наиболее перспективными учениками. — Я Лила Стамботт, — представилась девушка, наконец подняв на него полный нескромного обожания взгляд. — Мы… гуляли в зимнем саду. Он такой прекрасный. И я подумала… если вам будет не сложно… как я могу передать вам письмо? Для будущей переписки. — Она произнесла это с такой трогательной невинностью, что у Лоренцо скривило губы. Он не моргнул и глазом. — Моя сова, к сожалению, скончалась в пути. Пока летела ко мне. Опасная погода. Лила сделала печальное, сочувственное лицо. — О, какие ужасные новости! Приношу свои глубочайшие соболезнования. Он кивнул, принимая соболезнования по поводу несуществующей птицы. — А орла у меня нет. Да и, честно говоря, я сейчас нездоров. Сильно простужен. К визитам и перепискам совершенно не готов. — И, не дожидаясь её ответа, он мягко, но неумолимо начал закрывать дверь. — Приятного вам дня, мисс Стамботт. Дверь щёлкнула прямо перед её немного ошеломлённым лицом. Он прислонился к ней спиной, зажмурившись. Глупость. Вся эта игра в светские условности, в которой он был то пешкой, то призом. А где-то в дальнем конце того же мрачного, слабо освещённого коридора послышался другой голос — низкий, грубоватый, хорошо знакомый. — Лила? Это ты? Лоренцо приоткрыл дверь на сантиметр, чтобы видеть. Виктор Крам, массивный, как медведь, вышел из тени. Его лицо озарилось улыбкой при виде замершей у чужой двери девушки. — Давно тебя не видел. Что ты тут одна делаешь? Заблудилась в наших каменных джунглях? Лила, быстро оправившись от отказа, повернулась к нему, и на её лице расцвела совсем другая, более живая и хитрая улыбка. — О, Виктор! Да, представляешь, заблудилась. Совершенно ненароком попала в ваш жилой отсек… — она сделала виноватый жест веером. Крам засмеялся, звук был густым и добродушным. — Бывает. Ну, коли уж попала… У меня в комнате как раз не успел остыть облепиховый чай. Говорят, отлично согревает. Не хочешь? — Он сделал шаг вперёд и, с внезапной для его грузной фигуры галантностью, взял её руку. Поднёс её к своим губам и медленно, не сводя с неё глаз, поцеловал тыльную сторону ладони. Жест был властным, почти собственническим. — Идём. Расскажешь, как поживают в вашей башне. Лила не сопротивлялась. Она лишь бросила быстрый, нечитаемый взгляд на дверь Лоренцо, а затем позволила Краму увести себя за руку в его комнату, расположенную всего в нескольких шагах дальше по коридору. Дверь закрылась. В коридоре снова воцарилась тишина, нарушаемая только завыванием ветра в бойницах. Лоренцо отступил от своей двери. На столе лежали два письма: одно — от Пэнси, пахнущее прошлым, полным вызовов и смысла. Другое — недописанное, в будущее, которое он боялся обрести. А за дверью только что разыгралась маленькая сценка из настоящего — мир простых сделок, простых желаний, где всё решалось чашкой чая и поцелуем руки. Он подошёл к окну, снова глядя на бушующее море. Холодный, солёный воздух, казалось, проникал сквозь стёкла. Здесь, в Дурмстранге, можно было быть или призом, как Крам, или призраком, как он сам. И он всё ещё не решил, кем ему быть легче.