Глава 20. Амурова чума.

chromatics — girls just wanna have some

Мама, Хочу известить тебя, что прошло уже около трёх месяцев с момента нашей встречи на Рождество. Дожди понемногу прекращают свой ход. Солнце с каждым днём всё ярче. Но приезжать я не хочу. Отец звал меня на ужин в прошлое воскресенье, но я отказалась. Сослалась на то, что приболела. Отчасти это была правда. Но чувствую я себя плохо совсем не из-за хвори. Это то, что сложно объяснять, да и не сильно хочется. Я пишу тебе это, сидя на диване в гостиной Слизерина. Здесь так тепло от камина, что хочется его задуть, но я не делаю этого, многие и так сейчас на взводе из-за некоторых событий… С самого Рождества я не получала от тебя ни одной совы. В чём причина? Ты приболела? Или, может быть, ты занята? Отец сказал, что маггловское расписание — очень сложная штука. Жду от тебя ответа. А пока передаю все написанное Агайе. От дочери, единственной и неповторимой, Наоми. Агайя сидела на подоконнике, мордой копошась в своих мягких, изрядно потрёпанных перьях. Берч заткнула конверт и передала письмо в надёжный клюв помощницы. Птица укоризненно щёлкнула клювом, как будто чувствовала бессмысленность этой миссии, а затем, скрывшись в коридорах, вылетела к первому этажу. — Действительно, — подумала она вслух, скрещивая ноги у груди и глядя в огонь, — дождь стал идти намного реже. Мысль потянула за собой другую, тёмную и цепкую. Она вспомнила Регулуса. «Подарок», который он ей оставил, оказался не ключом, а шрамом. Невидимой меткой, опорочившей не прошлое, а её настоящее и будущее. Более того, теперь ей точно нельзя будет искупаться с Паркинсон в озере, когда оно прогреется. Нельзя будет закатить рукава рубашки в жаркий день. И не сказать, что всё перечисленное занимало центральное место в её мыслях раньше, но запретный плод — знание, прикосновение к потустороннему — оказался горько-сладким. Так сладок в моменте и так горек в последствии, что она начинала тихо ненавидеть того самого юношу из зеркала. Теперь она знала его практически наизусть. За три месяца кропотливых, тайных поисков в обход бдительности всех и вся, она узнала, что Р.А.Б. — это не просто набор букв. Это его инициалы. Регулус Арктурус Блэк. И каково же было её изумление, перешедшее в леденящее равнодушие, когда она обнаружила его имя в старых списках Пожирателей Смерти, опубликованных ещё до её рождения. Герой её ночных видений, мальчик с мокрыми глазами, был убийцей. Предателем собственной семьи или её верным солдатом? Она не знала. И эта неизвестность глодала её сильнее любого определённого ответа. За эти три месяца изменилось немногое. Миллисента Булстроуд по-прежнему была склонна к полигамии. Пэнси Паркинсон, отчаявшись завоевать внимание Поттера напрямую, теперь использовала Эллиота Мракса как живой щит и раздражитель, играя в опасные игры. Теодор Нотт всё так же странно, с нечитаемым выражением, посматривал на Полумну Лавгуд, когда та что-то шептала Невиллу Долгопупсу… Мир продолжал вертеться. Изменилась только она. Стала тише. Стала призраком в собственной жизни, носящим на душе тайну тяжелее любого медальона. А ещё изменилось то, что Долорес Амбридж после некоторых… мартовских событий… появлялась в школе всё реже, а её власть дала глубокую, ликующую трещину. Три месяца. Три месяца учёбы под холодным, розовым главенством Амбридж. Три месяца слухов о проделках «золотого трио», о жизни Лоренцо в далёком Дурмстранге, о новых, всё более дерзких проделках близнецов Уизли. Кажется, именно они, Фред и Джордж, внесли тот самый поворотный момент. Это случилось в конце марта. Тогда солнце стало светить уже по-настоящему, а лёд на Чёрном озере сдался, раскололся и медленно исчез, обнажая тёмную, таинственную воду. В «Клубе любителей Тёмных искусств» (название так и прижилось, к ужасу Наоми и восторгу Пэнси) было по-прежнему своеобразно весело. Каждый вечер из-за каменных стен доносилась приглушённая маггловская музыка с переносного проигрывателя Теодора, кто-то тихо выпивал запрещённый крепкий ликёр, припасённый Блейзом, кто-то — в основном Пэнси и Астория — танцевали, небрежно размахивая палочками. Но пускали сюда отнюдь не всех. Ирония была в том, что Амбридж, сама того не ведая, оказалась права в своём «отсеивании» — круг был замкнут, доверие стоило дорого. Теодор как-то заметил, развалившись в кресле: «Простая практика заклинаний — это скудное развлечение для тех, кто имеет в своём распоряжении целую тайную штаб-квартиру. Надо добавлять перца». И добавляли. Теперь это было не просто собрание — это была крепость внутри крепости. Амбридж не замечала проделок тех, кто формально состоял в её отряде. К ней до тех пор, почти каждый день, наведывались слизеринцы и некоторые когтевранцы с доносами, а иные — просто со сплетнями. Долорес обожала сплетни не меньше, чем власть. Она с упоением слушала, как Уизли кормят первокурсников Фаджи, как Миллисента Булстроуд сама пытается варить любовное зелье, потому что потратила все карманные деньги на сладкую выпечку и теперь пытается «завоевать сердца через желудок, но магическим путём».

mahalia — letter to ur ex

Но в один день, тот самый, в конце марта, к ней не зашёл никто. Как раз в расписании стоял её урок Защиты от Тёмных искусств. От «защиты» там, конечно, осталось одно лишь насмешливое слово. Наоми сидела с Пэнси за одной партой. Сзади них расположились Теодор и Эллиот Мракс, которые то и дело, пряча лица за учебниками, в совершенстве имитировали выражение лица Долорес — этот стеклянный, сладкий взгляд, эту ядовитую улыбочку — когда с ней заговаривала Грейнджер или кто-то из «троицы» или прочих ей ненавистных учеников. Класс тихо покатывался от сдержанного смеха. Внезапно позади, за массивной дубовой дверью класса, больше похожей на врата в неприступный замок, раздался оглушительный, многосоставный грохот. Не просто шум — это был звук лопающейся гармонии тотального контроля. А следом за ним — дикий, заразительный, неудержимый хохот, бьющий через край, как шампанское из потрясённой бутылки. Один… нет, два голоса говорили и смеялись в идеальном, безумном унисоне, заполняя собой весь каменный коридор до самых сводов. Обыденная, унылая тишина занятия сменилась сначала изумлённым, гробовым затишьем. Десятки пар глаз оторвались от бессмысленных параграфов и уставились на дверь. А затем тишину разорвал громкий шёпот, гул и первые восторженные возгласы. «Это они!», «Уизли!», пронеслось по рядам. Долорес Амбридж, застигнутая врасплох посреди диктовки нового запрета (пункт 48: «О недопустимости самопроизвольного смеха в учебное время»), покраснела, как перезревший пион. От ярости, а не от смущения. — Ти-хо! Немедленно тихо! — прошипела она, вскакивая с такого рвением, что её стул с визгом отъехал назад. Но её пискливый, фальшивый голосок потонул в нарастающем за дверью гуле, в котором уже слышался топот десятков ног, сбежавшихся на шум. Она рванула к двери, как фурия, решительным жестом вцепившись в холодную бронзовую ручку, чтобы лично пресечь это безобразие, вырвать с корнем сорняк бунта. И в этот самый момент, с самой верхней притолоки, где лежала вековая пыль, на неё посыпался целый водопад, ливень, фейерверк искрящегося, разноцветного порошка. Он был не просто блёстками. Он был магией хаоса в чистом виде. Тысячи мерцающих частиц обрушились на её тщательно уложенные завитки, торчащие из-под шляпки, розовый твидовый костюм, напудренные щёки. В мгновение ока она превратилась в ходячий, полосатый сине-красно-золотой праздничный салют. Она вскрикнула — не пискнула, а именно вскрикнула от неподдельного ужаса и возмущения, отпрыгнула, ослеплённая, кашляющая, сметая со стола стопку своих же указов. А сверху, почти касаясь каменного потолка низкого коридора, пронеслись они. Фред и Джордж Уизли. Не шли, не бежали — летели. На метлах. Но это были не унылые учебные «Стрижи» или скучные «Чистоплотки». Это были диковинные, собственного производства агрегаты, древесина которых была покрыта перламутровыми бликами, а из-под щёток вырывались не просто искры, а целые снопы огненных цветов и дымные, змеящиеся шлейфы, пахнущие порохом и свободой. В руках у каждого были не палочки, а огромные, похожие на дубины, самодельные хлопушки. — С первым днём свободы, Профессор А-А-Амбридж! — прокричал один, сделав над её головой на метле мёртвую петлю так, что её шляпка слетела. — И с окончанием вашего скучнейшего, душеубийственного, тошнотворного курса! — парировал второй, на лету выдернув из её ослабевших пальцев папку с «Особыми указами» и подбросив её в воздух. И они рванули вперёд, вдоль коридора, оставляя за собой не просто след, а целую вереницу миниатюрных, огненных дракончиков, выпархивавших прямо из-под щёток их мётлов. Тварьки с визгом и шипением набрасывались на висевшие на стенах пергаменты с указами Амбридж, пожирая их с ненасытным аппетитом. Бумага вспыхивала яркими, чистыми всполохами и сгорала дотла за секунду, оставляя после себя лишь горстку пепла и запах свободы. И всеобщий, уже не скрываемый, ликующий восторг, который вырвался из каждой открытой по пути двери класса. Долорес Амбридж, вся в блёстках, пепле и унижении, стояла посреди коридора, беспомощно размахивая руками, как механическая кукла с перепутанными проводами. Её сладкий, фальшивый, розовый мирок трещал по всем швам под весёлый грохот хлопушек, треск пожираемых указов и ликующие крики всей школы, которые теперь неслись со всех сторон, из каждого закоулка. Это был не просто розыгрыш. Это было низложение. Наоми, прислонившись к раме стола и глядя на это феерическое, сжигающее всё на своём пути безумие, впервые за долгие месяцы почувствовала на своих губах не ироничную или защитную усмешку. Это была настоящая, широкая, безудержная улыбка, которая раздвигала щёки и щемила где-то в груди. Это был бунт. И он был до отвращения, до слёз прекрасен. А в самом конце класса, у окна, куда долетали лишь отголоски праздника, сидели двое. Невилл Долгопупс и Полумна Лавгуд. Их островок тишины казался отдельной вселенной. Луна что-то быстро, с горящими глазами, рассказывала о странных, невидимых глазу тварях — ворлокрах, которые питаются скукой и потому сейчас упиваются пиршеством у дверей. И что, по её мнению, именно их и видел Невилл прошлой ночью у оранжерей, приняв за обычную тень. — Они извиваются, как дым, но у них есть ротик, — говорила она, и Невилл слушал, кивая с необычайной для него серьёзностью. Его взгляд тонул в её широких, ясных глазах, а её тонкие пальцы водили по пыльной поверхности стола, будто рисуя незримый узор. Время от времени на эту парочку из глубины класса падал тяжелый, пристальный взгляд Теодора Нотта. Он сидел сгорбившись, и его обычно каменное лицо искажала непонятная, тёмная гримаса. Не насмешка, а что-то острое, колючее. Словно наблюдение за их тихим, непонятным ему союзом вызывало у него физический дискомфорт. Лавгуд, поймав этот взгляд на секунду, лишь чуть склонила голову набок, как птичка, и продолжила свой рассказ. Невилл, увлечённый и отважный в этом маленьком, своём мире, позволил себе осторожно, почти невесомо коснуться тыльной стороны её ладони, лежавшей на столе. Не взял за руку. Просто прикоснулся кончиками пальцев, будто проверяя, реальна ли она. И его словно обожгло — не болью, а чистым, пронзительным потоком чего-то незнакомого и страшно важного. Он отдернул руку, покраснев до корней волос, но в его глазах светилось не смущение, а тихое потрясение. Первый, робкий шаг через пропасть одиночества был сделан. В тот же самый момент Теодор Нотт резко отвернулся. Будто не выдержав зрелища этой хрупкой связи, он чуть ли не ткнулся носом в грубую древесину стола, уставившись на сучки и годовые кольца с таким мрачным вниманием, словно пытался разгадать в их узоре ответ на вопрос, который сам себе боялся задать. Странное чувство, похожее на злость, но гораздо более горькое и беспомощное, клубилось у него внутри, не находя выхода. Он сидел, отрезанный от общего ликования и от этого маленького островка тихой надежды, в своём собственном одиночестве. Крики и смех понемногу утихли. Долорес здесь больше нет. Значит что? Именно тогда они и поняли, что Тот-Кого-Нельзя-Называть вернулся, свергнув все теории Министерства Магии. И Альбус вернулся. И правда вернулась.

evalyn — a pill to crush

Берч знала, что Он вернулся задолго до марта. Знала не из газет, а по ледяному узлу в желудке, по снам, в которых красная дверь теперь стояла распахнутой настежь, а за ней была только тьма и тиканье. И сейчас, когда весна медленно, нерешительно подходила к своей середине, когда воздух пах уже не снегом, а сырой землей и первоцветами, это знание обрело физическую форму. Метка. Она начала жечь. Не постоянно, а приступами — по ночам, или когда она видела определённые руны в книге, или когда из репродуктора в гостиной доносились тревожные новости. Словно это не просто воспоминание, а живой шрам, связанный с чем-то огромным и пробуждающимся. И он горел, словно пытался управлять ею самой. И теперь, когда она видела новые статьи в «Ежедневном пророке» со всё более страшными заголовками («НАБЛЮДЕНИЕ УСИЛЕНО», «МИНИСТЕРСТВО ПРИЗЫВАЕТ К БДИТЕЛЬНОСТИ», «ЕЩЁ ОДНО ИСЧЕЗНОВЕНИЕ В УИЛТШИРЕ»), — всё становилось ясно. Правда, та самая, о которой кричал Поттер, несла за собой последствия. Не героические, а тяжёлые, грязные, пугающие. И так, как было раньше — с иллюзией безопасности, с розовым кошмаром Амбридж, который хоть и был удушающим, но предсказуемым, — такого уже не будет никогда. — Снова ты здесь. Голос прозвучал негромко, но отчётливо, разрезав тишину гостиной Слизерина. Голос Драко. Кажется, он перестал стесняться публичных разговоров с полукровками. Или просто перестал обращать внимание на такие условности. Он тоже стал тише. Не задумчивее — в его глазах по-прежнему читалась привычная надменность, — но в нём исчезла та мальчишеская, показная бравада. Теперь это была тишина концентрации. Или напряжения. — Как и ты, — произнесла Наоми, не поднимая глаз, лишь пододвигая газету на край коленок. Драко уловил это почти неощутимое движение. Он двинулся через гостиную не спеша, с той самой унаследованной змеиной грацией, которая заставляла воздух казаться гуще на его пути. Он остановился напротив камина, и его стройный силуэт заслонил собой пляшущие языки пламени, отбросив длинную, зловещую тень, которая на мгновение поглотила Наоми. Сначала его взгляд, холодный и оценивающий, как прикосновение лезвия, скользнул по ней, задерживаясь на миг дольше необходимого на линии её губ, на трепете ресниц. Затем он медленно, почти томно, перевёл его на развёрнутый «Ежедневный пророк», лежащий у неё на коленях. Его лицо было высечено из мрамора — безупречное, высокомерное и совершенно нечитаемое. Его рука — изящная, но с тяжёлыми, знатными костяшками пальцев, скрытыми безупречно отглаженным манжетом из египетского хлопка, — медленно потянулась к газете. Он взял её, не спрашивая, его пальцы на мгновение коснулись ее кожи, и от этого мимолётного касания пробежал холодок. Не глядя на неё, он опустился на край дивана, сохраняя между ними дистанцию ровно в метр. Не расстояние союзника, готового к доверительной беседе, а дистанция хищника, наблюдающего за потенциальной добычей сквозь прутья клетки. Он развернул газету, и в тишине комнаты лишь потрескивали поленья да шелестела бумага под его длинными пальцами. Он прочитал вслух. Голос его был ровным, но каждый слог падал, как камень: «Игорь Каркаров обвиняется в связях с Пожирателями Смерти. Ведётся срочная проверка доказательств, предоставленных некой миссис Лирой Берфорд — директором близлежащей Академии благородных девиц. По её словам, она видела его метку на руке. А при личной беседе выяснила, что он не только выполняет функции наставника. Он ведёт активный поиск тех, кто «пойдёт за ним следом». В Министерстве понимают это как попытку вербовки учеников в ряды Пожирателей Смерти.» Драко замер на слове «метка». Его глаза, сузившись, впились в живую фотографию под заголовком. Каркаров, некогда грозный, хоть и жалкий, сидел за решёткой. Его лицо было исцарапано, волосы всклокочены, одежда мокрая, словно его только что вытащили из воды или он отчаянно пытался сбежать, пролезая через какие-то трубы. Он выглядел не как директор, а как затравленный зверь. Драко медленно опустил газету на стол. Звук был мягким, но в тишине он прозвучал как выстрел. — Ты общалась с Лоренцо? — спросил он с неожиданной, странной настойчивостью, глядя прямо на Наоми. Она вздрогнула, оторвавшись от созерцания узоров на ковре. — Нет. С чего бы мне? — её голос прозвучал чуть выше, чем нужно. Она поправила складку на юбке. — Ясно, — отрезал Драко, его тон не выразил ни разочарования, ни веры. — Он пару месяцев назад прислал мне письмо. Короткое. Глупое. О погоде и о том, что чай в Дурмстранге отвратителен. Я ответил. Но больше ничего не приходило. Уже три недели. Наоми почувствовала, как что-то ёкнуло у неё под рёбрами. Не ревность. Тревога. — Паркинсон тоже писала ему, — сказала она тихо. — Ещё около двух месяцев назад. Он тоже не ответил. Возможно… его сова просто потерялась. Или он… — она не закончила. Или он просто не хочет отвечать никому. Драко не ответил на это. Он откинулся на спинку дивана, скрестил ноги, и его взгляд, тяжёлый и аналитический, снова уставился на неё. — Моего отца, — начал он, растягивая слова, — вызовут в суд. В качестве присяжного заседателя. По делу Каркарова. Это уже решено. Он сделал паузу, давая ей осознать. — А если там будет Люциус… значит, там будет и Дариус. Твой отец. Его имя тоже в списке. И, самое интересное… — Малфой снова взглянул на нее, с недоверием. — Наши имена там также есть. Сначала было ощущение, будто пол ушёл из-под ног. Потом — резкий, леденящий холод, пробежавший от копчика до самого затылка и застывший где-то в районе солнечного сплетения. Наоми похолодела. В буквальном смысле. Кожа на руках покрылась мурашками, ладони стали влажными и липкими. Она почувствовала, как несколько капель пота, холодных и солёных, медленно скатились по вискам и по лбу. Её зрачки, расширившись от шока, забегали — от лица Драко к газете, от газеты к огню в камине, снова к Драко, в угол комнаты, будто ища выход, лазейку, любое место, где можно спрятаться. Суд. Присяжные. Отец. Метка. Каркаров. Пожиратели. Драко заметил эту перемену. Его брови чуть приподнялись. — Не хочешь ли мне что-то рассказать, Берч? — спросил он, и в его голосе не было насмешки, только холодное любопытство. — У тебя вид, будто ты только что увидела призрака. Или будто с твоим отцом… что-то не так? Наоми резко вдохнула, пытаясь загнать обратно этот панический ком, подкативший к горлу. Её разум лихорадочно работал. Что если? Что если кто-то видел? Что если эта связь с зеркалом, с Регулусом, как-то проявилась? Что если она «заражена»? Её вытащат на допрос. Увидят метку. Сошлют в Азкабан. Как Каркарова. Мокрого, исцарапанного, за решёткой. Картинка была настолько яркой и ужасной, что у неё перехватило дыхание. — Нет, — выдавила она наконец, и это слово прозвучало хрипло, но с отчаянной силой. Она заставила себя встретиться с его взглядом, сделать лицо пустым. — Нет. Всё в порядке. Просто… новость. Неприятная. Драко смотрел на неё ещё несколько секунд, его лицо оставалось непроницаемым. Потом он медленно кивнул, как будто ставя в каком-то внутреннем протоколе галочку: «лжёт». — Как скажешь, — произнёс он нейтрально и поднялся. — Но если что… — он не закончил, лишь многозначительно взглянул на газету с фотографией зарешеченного Каркарова, — …помни, Берч. Времена меняются. И тишина теперь может стоить дороже, чем болтовня. Он развернулся и вышел из гостиной, оставив её одну с трещащим камином, с газетой, лежащей как обвинение, и с ледяным страхом, который медленно, но верно сжимал её сердце в тисках. Метка, скрытая под рубашкой и повязкой пульсировала тупой, зловещей болью. Минутой позже, в кабинете директора. Воздух в кабинете был густым от запаха лимонных леденцов и старого пергамента, но под ними витало напряжение, острое, как лезвие. — Скажи, что конкретно ты искал здесь? — спрашивал Альбус Дамблдор. Он не повышал голоса, но каждый слог был отточен, как алмаз. Его пронзительный голубой взгляд, обычно полный веселья, сейчас был прикован к Гарри с почти хирургической внимательностью. — Ничего, сэр, — отвечал Гарри, его пальцы нервно теребили край рубашки. — Я здесь не был с самого вашего ухода. Дамблдор знал, что мальчик лжёт. Не злонамеренно, возможно, но лжёт. Пропажа была обнаружена. То самое, кровавое письмо Регулуса Блэка, адресованное Тёмному Лорду. Оно не было просто признанием или прощанием. В его строчках, в этих выведенных рунами намёках, скрывались жуткие знания. Подсказки к пазлу, который Дамблдор собирал десятилетиями. Подсказки, которые в неправильных руках могли навредить не только ему, но и расколоть всю школу изнутри. Письма не было. Значит, его кто-то взял. И значит, время, и без того песочное, начало сыпаться с пугающей скоростью. Тик-так. Альбус тут же, почти машинально, обернулся к большому напольному зеркалу, стоявшему в углу. Оно всё ещё слабо отражало розовые отсветы былого присутствия Амбридж, но его зацепило не это. Он смотрел вглубь стекла так, будто видел там не своё отражение, а кого-то другого. Того, кто физически не мог там находиться. Призрака из прошлого, тень от которого легла на настоящее. — Слышал, — произнёс Дамблдор, возвращая взгляд к Гарри, — исчезательный шкаф снова работает. Верно? Гарри нахмурился. Это был уже не вопрос, а ловушка. Он явно учуял не простой интерес, а допрос. И себя — главным подозреваемым. Лёд пробежал по спине. — Я не понимаю, о чём вы, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — А теперь, можно я пойду? — Конечно, конечно, — мягко согласился Дамблдор, опускаясь в своё кресло. Он посмотрел на большие напольные часы в углу. Тик-так. Маятник качнулся. — Обед уже начался. Не стоит пропускать трапезу. Тем же временем, в Большом зале нарастал гул, и это место больше походило на гигантский улей. После стольких месяцев унылой тишины под надзором Амбридж этот гул был почти музыкой. Пэнси Паркинсон шла, грациозно покачивая бедрами, одной рукой придерживая подругу за локоть, а другой — ведя под руку Эллиота Мракса. Тот, казалось, совсем не возражал против этой игры. На его обычно строгом лице сияла улыбка, более широкая и глупая, чем когда-либо. Его до блеска начищенные туфли отбивали четкий, победный ритм по полу. Наоми шла почти молча. Разговор тек вокруг неё, но её губы были сжаты. Лишние уши, подслушивающие взгляды — всё это могло стать проблемой. И о главном — о метке, о зеркале, о Регулусе — она не говорила ни слова. Даже Пэнси. Это было слишком страшно. Да, она считала её подругой. Такой, наверное, не найти во всём Хогвартсе. Но это знание было ядом. Таким, который нельзя доверить даже страницам дневника. Да куда уж дневнику — она боялась доверить его даже самой себе, особенно по ночам, когда шрам горел, словно пытаясь передать какое-то сообщение. Они подошли к слизеринскому столу. Там, уже сидящий с безупречной осанкой, был Малфой. Его взгляд сразу нашёл Наоми. Он смотрел на неё странно. Не с привычным презрением или надменностью. А так, как смотрит судья на улику, которая не сходится с показаниями. Как на обвиняемого, из упрямства или страха отказывающегося говорить правду. Он изучал её, пытался прочесть по лицу, по малейшему движению рук. Но он ничего не прочтёт. Никогда. Она почти научилась скрывать. Тем же временем Гарри, Гермиона и Рон (теперь он держался на почтительном расстоянии от Лаванды Браун — действие любовного зелья окончательно выветрилось, оставив после себя лишь неловкость и горьковатый осадок) шли, сбившись в тесную, заговорщическую группу. Поттер что-то быстро, взволнованно говорил, его голос был низким. — …он знает, что я что-то искал. И про шкаф… он ведь неспроста спросил. И это письмо, Гермиона, письмо Регулуса… Мои догадки, они… они почти вплотную. Гермиона, нахмурившись, кивала, её умственный мотор работал на полную мощность. — Это слишком рискованно, Гарри. И есть ещё кое-что. Недавно, когда мы были в Хогсмиде… я видела странных людей. В чёрных, дорогих, но старомодных одеяниях. Они не выглядели местными. И… — она понизила голос до шёпота, — среди них был Драко. Весь путь он шёл за своим отцом, Люциусом. И всё время… прятался. Не физически, а так, сжимался, опускал голову. Будто боялся. Не отца. Кого-то или чего-то другого. Совсем рядом, за Слизеринским столом, Пэнси, отломив кусочек пирога, бросила взгляд на гриффиндорскую троицу. — Ладно, признаем, — сказала она с набитым ртом, — Поттер, хоть и неотесанный болван, в своих догадках… возможно, и прав. Со всем этим возвращением Того-Кого-Нельзя-Называть. — Но они наделены теперь странными полномочиями, — вступил Теодор, размазывая масло по хлебу с таким видом, будто планировал военную операцию. — То Дамблдор зовёт их к себе, как будто они его личные советники. То на ровном месте наваливает Гриффиндору кучу очков за «проявление духа» или ещё какую ерунду. — Да, настоящее без Амбридж, конечно, лучше, — вздохнула Паркинсон, но в её голосе не было особой радости. — Снейп вернулся к Защите. И слава богу. Хоть чему-то научимся. Но… Наоми, молча слушавшая, наконец подняла глаза. — А какой тогда толк от нашего клуба? — спросила она тихо. — Если теперь будут нормальные уроки, с нормальной практикой… Зачем нам тайное общество? Пэнси и Теодор обернулись к ней почти синхронно, их лица выражали смесь удивления и возмущения. — Какой толк? — Пэнси отставила тарелку с таким звоном, что за соседним столом оглянулись. Она понизила голос до шепота. — Наоми, мы не для уроков его создавали! Это наша территория! Наша власть! Я, наконец, хоть в чём-то главная! — Именно, — поддержал Теодор, и в его глазах блеснул холодный, амбициозный огонёк. — Это возможность. Шанс утереть нос самодовольному Поттеру и его банде. У них есть Дамблдор? А у нас есть своё место. Свои правила. Свои… ресурсы. — Он многозначительно посмотрел на Наоми, и ей стало не по себе. Он что, догадывается? Нет, не может. Пэнси кивнула, её азарт вернулся. — И потом, кто сказал, что мы будем только заклинания отрабатывать? Есть столько всего интересного… что не входит ни в одну учебную программу. Даже у Снейпа. Наоми отступила в тень своего бокала с тыквенным соком. Они не понимали. Для них это была игра. Карьерный рост, амбиции, мелкие победы. Для неё же клубная комната была теперь не просто убежищем. Она была соседней с её самой страшной тайной. И с каждым днём граница между весельем в одной комнате и ужасом в другой становилась всё тоньше и прозрачнее. Она молча отметила про себя, что помещение их «клуба» использовалось по назначению всего пару-тройку раз. Остальное время оно служило складом для спиртного, танцполом для Пэнси и местом для тайных свиданий для всех остальных. Идея Лоренцо, как и всё, к чему он прикасался, оказалась извращённой до неузнаваемости. Потом её взгляд столкнулся с взглядом Драко. Не просто встретился — он был пойман, как кролик в силки. С ним явно было что-то не так. С того самого момента, как Лоренцо исчез, Малфой стал… другим. Он был тихим. Но более сосредоточенным, более острым. Он слишком часто поглядывал на неё. Сам заговорил. А сейчас… Сейчас, под столом в Большом зале, она чувствовала его ногу. Не случайное прикосновение. Он сидел слишком близко. О каком «почтительном расстоянии в метр» могла идти речь? Между их бёдрами под столом не было даже миллиметра. Грубая ткань его брюк касалась её чулка. Их локти соприкасались каждый раз, когда они тянулись за солью или кувшином. Плечо к плечу. Она пыталась отодвинуться, но скамья была узкой, а он, казалось, занимал собой всё пространство, излучая холодное, настойчивое присутствие.

the kooks — naive

Следующим занятием стало Прорицание. И, как по злому року, они снова вместе. Сивилла Трелони, порхая между партами в облаке запаха хереса и духов, снова рассадила их по «цвету ауры», который видела только она. — Переплетение холодного серебра и тёмной, тревожной лазури! — вещала она, указывая на них дрожащим пальцем с длинным ногтем. — Судьба вновь сводит вас для важной работы! Силы высших сфер требуют вашего союза! Она говорила что-то расплывчатое о важных делах, углублённом изучении рун и финальном проекте. Её голос был трагическим шёпотом, который, однако, навис над классом тяжёлым облаком. А потом она выпалила главное: — Итак, мои птенцы, дорогие мои, внимайте! Каждую пару ждёт серьёзная, очень серьёзная работа на несколько дней. Я не требую, я направляю! Кто-то из пуффендуйцев робко вставил: — Но, профессор… впереди же выходные? Сивилла закатила глаза так, что казалось, они вот-вот вывалятся из орбит. — Выходные? Ах, дитя моё, разве знанию свойственно отдыхать? Разве истина спит по субботам? Нет! Вы делаете это не для меня, упаси боже! Вы делаете это для себя! Для своего внутреннего ока, для нити своей кармы! — Она выпрямилась, принимая пророческий вид. — И знайте: лучшая пара, та, что представит самый глубокий, самый истинный проект, создавшая самый гармоничный и мощный отвар на свободную тему… получит не просто десять баллов своему факультету. О, нет. Они получат нечто большее. Возможность. Возможность практики бок о бок со мной и лучшими мастерами по Прорицанию и Зельеварению, какие только есть во всей Шотландии! Представьте! Древние знания, забытые рецепты, тайны, скрытые от обычных глаз! Класс оживился. Даже самые скептичные проявили интерес. Это была не просто очередная бредовая задача. Это была строчка в их «Деле о Магии» — тот самый официальный, министерский дневник, куда заносились все достижения, оценки и заслуги, определявшие будущую карьеру. Шанс выделиться. Драко медленно повернул голову к Наоми. Он взглянул на неё не как на напарника, а как на потенциальную помеху. Взгляд его говорил яснее слов: «Только попробуй мне всё испортить. Ты будешь горько жалеть». Урок закончился в атмосфере приглушённого ажиотажа. Миллисента Булстроуд, как обычно, задержалась последней, подойдя к учительскому столу. — Профессор, — начала она с редкой для себя неуверенностью, — а можно… можно мне самой выбрать пару? Для проекта? Сивилла, разбирая свои карты, взглянула на неё поверх очков. — Кого же ты избрала, дитя? — Оливера Вуда. Гриффиндорца. Шестой курс. — О-о-о! — прошептала Трелони. — Переплетение огня и… упрямой земли. Интересно. Очень хорошо. Дай волю чувствам, дитя моё. Пусть они направят твою руку. Наоми, чувствуя тяжесть нового задания и ещё более тяжёлый взгляд Драко в спину, одна поплелась в сторону подземелий Слизерина. Медленно-медленно наступал закат. Камни стен отдавали накопленной за день прохладой. Она открыла дверь в свою комнату. И замерла. В центре комнаты, на полу, стоял её переносной котёл. В нём уже булькала какая-то страннопахнущая жидкость мутно-зелёного цвета. Кровь ударила в виски, но замерзший ужас в груди оказался сильнее. Наоми заставила себя обвести взглядом комнату — вездесущий бардак, учебники по Прорицанию, сброшенный на пол халат… И тут взгляд наконец упал на кровать. Или, вернее, на то, что на ней происходило. На её собственной, застеленной знакомым стёганым покрывалом кровати, вплетенные друг в друга, как корни одного дерева, расположились Пэнси и Эллиот. Они не просто сидели. Они были сплетены так плотно, что на мгновение Наоми показалось, будто перед ней одно странное, двуглавое существо, сотканное из взъерошенных волос и бледной кожи. Пэнси была прижата к изголовью, а Мракс нависал над ней, его крупная ладонь утопала в черных локонах, прижимая её голову к подушке. Они целовались. И это не было нежным, вопрошающим прикосновением. Это был голодный, шумный, влажный поцелуй, полный той отчаянной страсти, которая стирает всё вокруг. Наоми услышала приглушённый стон — не то от Пэнси, не то от Эллиота — и увидела, как пальцы её подруги впиваются в складки его мятой рубашки на спине, словно пытаясь порвать ткань. Она отпрянула так резко, что плечом ударилась о косяк двери. Боль была острой и отрезвляющей. Звук движения, должно быть, донёсся до них. Пэнси рывком оторвалась, её глаза, широко распахнутые, нашли Наоми. Её лицо было пунцовым, губы — распухшими и влажными, длинные волосы, сложенные прямой волной, вдруг подлетели к верху, как от испуга. — Н-Наоми! Стой, ты не так всё поняла… — её голос сорвался на визгливый шёпот. Она судорожно попыталась оттолкнуть Эллиота, прижавшего её бедро своим весом. Но парень лишь медленно, с преувеличенной небрежностью, отстранился. Он не выглядел ни смущённым, ни пойманным. Скорее… раздражённо-спокойным. Его взгляд скользнул по Берч оценивающе, с ленивым любопытством. Этого было достаточно. Наоми не слышала больше ни слова. Она резко шагнула назад, в коридор, и с глухим, окончательным звуком захлопнула дверь перед носом у этой картины, которая теперь жгла её сетчатку. Спиной прижалась к прочному дереву, словно оно могло стать щитом. Щёки пылали нестерпимым огнём, в ушах стучал дикий, нестройный барабанный бой собственного сердца. Она с силой прижала ладони к лицу, к закрытым векам, пытаясь вдавить, стереть, выжечь навязчивое, яркое, постыдное изображение: сплетённые тела, растрёпанные волосы Пэнси на её собственной подушке, его руку в её волосах… Но оно лишь проступало чётче на внутренней стороне век, окрашиваясь в густой, стыдный багрянец. И в этот момент чья-то сильная, холодная рука схватила её за запястье. Она вскрикнула, отпрыгнув. Перед ней стоял Драко. В другой его руке был его «Дневник о Магии» в чёрном кожаном переплёте и несколько бумажных свёртков, из которых торчали сухие стебли полыни и мяты. — Идём, — сказал он коротко, не как предложение, а как приказ, и потянул её за собой, прочь от её двери. — Постой, это не такое уж срочное… — попыталась возразить Наоми, спотыкаясь. — Мы могли бы сделать отвар в клубной комнате… — Я туда и шёл, — отрезал Драко, не замедляя шага. Его голос был ровным, но в нём звучало раздражение. — И изначально собирался всё сделать сам. Но наша «штаб-квартира», как вы её называете, была занята. — Он бросил на неё взгляд, полный презрения. — Двумя когтевранцами. Они занимались чем-то странным, я даже не стал разглядывать. Не самое вдохновляющее зрелище для приготовления зелья. Он подтащил её к своей комнате напротив, раскрыл дверь и втолкнул её внутрь. Комната пахла кожей, дорогим лосьоном после бритья и чем-то ещё — холодным, металлическим, как его характер. Он бросил дневник и свёртки на стол и жестом указал на кровать. — Садись. Она, всё ещё ошеломлённая, опустилась на край его идеально заправленной кровати. Драко отодвинул стул от стола и сел, лицом к ней. — О суде, — начал он без предисловий. Наоми почувствовала, как в груди похолодело. — Я не пойду, — выдохнула она. Драко коротко, беззвучно засмеялся. Звук был похож на лёд, трескающийся под ногой. — У тебя нет выбора, Берч. Это не приглашение на чай. Это вызов от Визенгамота. Наши отцы вписали нас в списки для «практики» и «демонстрации лояльности». Если проигнорируешь — это будет воспринято не как трусость, а как вызов. И тогда вопросы начнут задавать уже тебе. Лично. Она смотрела на него, и её охватил настоящий ступор. Суд. Свидетельства. Люди в чёрных мантиях. Взгляды. Возможность, что кто-то увидит, почувствует её связь с зеркалом, с Регулусом… Её метку. — Ладно, — пробормотала она, сдаваясь под тяжестью его логики и собственного страха. — Но тогда давай хотя бы с этим… проектом разберёмся. Столкнувшись с необходимостью реального сотрудничества, они оба застыли в молчаливом противостоянии, как два мага, встретившиеся на дуэли. Драко, с видом полководца, оценивающего карту перед решающей битвой, разложил на столе свою коллекцию трав. Каждый сверток лёг с тихим, значительным шорохом. — Отвар Ясности Ума, — отчеканил он, будто объявляя имя коронованной особы. — Классика. Практически не поддаётся порче даже для тех, чьи мозги состоят из варёной репы. — Он многозначительно взглянул на Берч. — Идеально для оценки базовых навыков. В его тоне звучала такая непоколебимая уверенность, что Наоми на миг забыла о постоянном подспудном страхе, который теперь витал вокруг Малфоя. — Это же скучища смертная! — вырвалось у неё, прежде чем она успела прикусить язык. — Его каждый второй дурак, включая, прости господи, Долгопупса, сварганит с завязанными глазами! Профессор Трелони вещала о «гармонии и мощи». Нам нужно что-то… с изюминкой. С перчинкой. Отвар Предвидения Снов. Её собственный выбор заставил её внутренне поднять бровь — ну да, сама мысль видеть сны в ее положении была сомнительным удовольствием. Но идея была хороша. Драко медленно повернул к ней голову, его бледное лицо выражало такое чистое, незамутнённое презрение, что им можно было бы травить горных троллей. — Предвидения снов? — он повторил её слова, растягивая гласные с ядовитой сладостью. — Берч, это уровень подготовительной группы в яслях. Там учатся различать мяту и крапиву. Ты окончательно сошла с ума? Нам нужны баллы, а не риск провала из-за твоего бредового, граничащего с мазохизмом, перфекционизма! Он произнёс это слово, «перфекционизм», как оскорбление. Наоми почувствовала, как по спине пробежали знакомые иглы раздражения. Она нащупала складку одеяла, а затем, посчитав это странным, скрестила руки на груди. — Перфекционизма? Это ты предлагаешь сделать то, на чём споткнётся разве что слизняк! Мы же в Слизерине, Малфой, или ты, сидя в своем дворце, забыл? Здесь ценят не «неиспорченность», а эффективность. Блестящий результат. Эффект ва-у! Она с силой ткнула пальцем в воздух, иллюстрируя этот «ва-у». — Результат будет, — парировал Драко, понизив голос до опасного шепота, — когда мы получим доступ к тем самым «лучшим наставникам». А для этого нужен стабильный, предсказуемый, качественный продукт! — Он взял со стола подготовленные травы. — А не твой фейерверк из ночных кошмаров, который воняет дешёвым трюкачеством. Это звучит как идея, которая могла прийти в голову Нотту, если бы его накурить до состояния овоща. Мысль о Теодоре, бредящем пророческими снами, была настолько абсурдна, что у Наоми невольно дёрнулся уголок рта, но она тут же подавила улыбку. — О, ясно! — её голос стал сладким, как сироп. — Ты просто боишься сложностей. Боишься, что не потянешь рецепт посложнее, чем «вскипяти воду и не обожгись». Она увидела, как его челюсть напряглась. Он наклонился через стул, и расстояние между ними внезапно сократилось до опасного. — А ты, — прошипел он, и его дыхание пахло мятной конфетой и холодным гневом, — наслаждаешься созданием проблем на ровном месте! Ты получаешь искреннее, почти пошлое удовольствие, усложняя всё, к чему прикасаешься, просто чтобы потом героически это преодолевать. Это не амбиции. Это дурость, приправленная самомнением. Они замерли, нос к носу, разделённые лишь оскорблениями и кучкой сушёных растений. Ирония висела в воздухе гуще пара от котла: они яростно спорили о том, как лучше сварить успокоительное сновиденческое зелье, в то время как реальный шторм — со смертельными метками, вербовкой и газетными заголовками — бушевал за толстыми стенами замка и, возможно, в самой крови одного из них. Наоми резко встала. Взрыв ярости, накопленной за весь этот кошмарный день, вырвался наружу. Она выхватила свёртки с его травами прямо из-под его пальцев. — Ясно-ума, ясно-ума! — передразнила она, подходя к его небольшому, но дорогому переносному котлу из тёмной меди. — Ты хочешь быть как все? Будь! Один! Драко вскочил, лицо его исказила злость. — Верни, дура! Ты всё испортишь! — Ой, испорчу? — она обернулась к нему, сжимая свёртки в кулаках. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Может, я просто не хочу делать очередное скучнейшее зелье для очередного скучнейшего отчета? В его глазах вспыхнули искры. — А что ты предлагаешь, Берч? Устроить фейерверк из крапивы и надеяться, что Трелони примет это за откровение свыше? Наоми отшатнулась от его лица и, всё ещё кипя, бросила взгляд на его книжные полки. Сначала её взгляд упал на знакомый, красноречивый глянец под стопкой пергаментов — «Плейбой». Она фыркнула. — Нотт тебе дал? — язвительно бросила она. — Он, что, оптовый поставщик этого… чтива для мальчиков? Драко, не моргнув глазом, кивнул. — Говорит, расширяет кругозор. — Кругозор, — повторила она с сарказмом, вспоминая, как Лоренцо сказал ей то же самое. «Теодор дал». Похоже, Нотт действительно вёл подпольную торговлю. Она провела пальцем по корешкам книг. Учебники, исторические труды, несколько томов по чистокровной генеалогии… и один, неприметный, в потёртом чёрном переплёте без названия. Она потянула его. — Не трогай это, — резко сказал Драко, но было поздно. Она открыла книгу. Это был не учебник. Это был справочник. Очень старый, с пожелтевшими страницами и рукописными пометками на полях. Название гласило: «Эликсиры Непревзойдённой Магии: От Чары Разбитого Сердца до Пробуждения Вечной Верности». Её глаза выхватили нужный раздел: «Раскрытие Сокрытых Сердечных Узлов. Эликсир для обнажения истинных, часто неосознанных, сердечных привязанностей и устранения магических барьеров, мешающих их признанию». — Что это? — прошептала она. Драко, видя, что скрывать бесполезно, пожал плечами, но в его позе читалась гордость. — «Справочник Гилберта». Тираж — тридцать партий по всему миру. Мой отец был одним из первых, кто получил его из рук самого автора. Это… семейная реликвия. Наоми уже не слушала. Её глаза горели. — Вот он! Наш проект! Не «ясность ума», а… «Раскрытие Сокрытых Сердечных Узлов»! Это идеально! Это сложно, это рискованно, это то, что оценит Трелони! Драко колебался. Риск был огромен. Но вызов, брошенный ей и её презрением к его «скучному» варианту, перевесил. — Ладно, — сквозь зубы проговорил он. — Но делаем всё строго по рецепту. Никакой самодеятельности.

malcolm todd — earrings

Самодеятельности, однако, было не избежать. Процесс создания эликсира был невероятно сложен. Они работали молча, сосредоточенно, но соперничество никуда не делось. Каждый хотел доказать, что его вклад решающий. Они отмеряли щепотки лунной пыли, капли росы, собранной с паутины в полнолуние, лепестки чёрной розы, пророщенные на могильной земле. Главным элементом были тонкие, серебристые стебли «амура» — редчайшего растения, растущего только там, где однажды умерла неразделённая любовь. — Пять граммов, — сказал Драко, взвешивая на магических весах. — Мало, — парировала Наоми, глядя в книгу. — Здесь нужна сила. Давай семь. — Семь — это уже передозировка! Ты хочешь, чтобы испытуемый не просто признался в любви, а начал петь серенады под окном? — Лучше петь, чем молчать как рыба! В пылу спора её рука дёрнулась, и в котёл упала не щепотка, а целая горсть серебристых стебельков. Жидкость в котле, до этого медленно менявшая цвет с сизого на фиолетовый, вдруг забурлила и вспыхнула ослепительным розовато-золотым светом. — Чёрт! — выругался Драко, но было поздно. Процесс пошёл. Они закончили работу уже глубоким вечером. В котле переливалась густая, перламутровая жидкость, от которой исходил странный, но не отталкивающий аромат — смесь лесной брусники, свежей мяты и чего-то тёплого, пряного, почти… кожного. Драко вытер пот со лба. — Теперь нужно проверить. На ком? Наоми задумалась. — Миллисента? — предложила она. — Даже если узнает, что это за отвар, всё равно захочет попробовать. Ей всё равно, лишь бы эффект был. Они нависли над котлом, вдыхая насыщенный пар. Наоми почувствовала лёгкое головокружение. — Ты уверен, что нужно именно пить? — спросила она, листая справочник дальше. — Может, достаточно дотронуться или… — её голос замер. Она нашла приписку на следующей странице, написанную тем же почерком, что и пометки на полях. Мелким, убористым шрифтом. Она прочитала вслух, и её голос стал тихим от ужаса: »…активация эликсира происходит не при проглатывании, а при вдыхании концентрированных паров в момент окончания варки. Эффект мгновенный и необратимый для находящихся в непосредственной близости от испарений. Рекомендуется использование противогазов или мощных воздухоочистительных чар…» Они застыли, уставившись друг на друга. В воздухе висел густой, ароматный пар от их творения. Они провели над ним последние два часа, вдыхая его полной грудью. — Мы… мы надышались этой бурдой на несколько лет вперёд, — хрипло проговорил Драко. Его голос, обычно такой чёткий и надменный, внезапно ослаб, стал ниже, вкрадчивым, будто обретая новую, опасную бархатистость. Шок сменился странным, нарастающим чувством. Воздух в комнате стал густым, как сироп. Наоми почувствовала, как по её коже пробежали мурашки, но не от холода. Её сердце забилось чаще. — Мне… мне нужно идти, — выдохнула она, отрывая взгляд от его внезапно близкого контакта. — Я чувствую себя странно. Она сделала шаг к двери. И в этот момент его рука обхватила её запястье. Не грубо. Твёрдо. Он притянул её к себе. Она почувствовала, как его губы прижались к задней, нежной части её шеи, прямо под линией волос. Не поцелуй. Скорее… вдох. Глубокий, шумный вдох, будто он пытался уловить и вобрать в себя её запах сквозь ткань рубашки и аромат зелья. — Ты… ты обнюхиваешь меня? — её собственный голос прозвучал слабо, сдавленно, потеряв всякую твёрдость. В нём была не ярость, а растерянность и что-то ещё, тёплое и пугающее. Она медленно, как в густом сиропе, повернулась в его объятиях. Их взгляды врезались друг в друга. Его глаза, всегда такие холодные, стальные, теперь были тёмными безднами — зрачки расширились, поглотив радужку, оставив лишь тонкое кольцо серого льда. Но лёд этот растаял, превратившись в нечто жидкое, пылающее изнутри. В них не было ни насмешки, ни злобы, только чистая, неотфильтрованная интенсивность, заставлявшая её сердце биться где-то в горле. Её собственная грудь тяжело вздымалась, ловя ритм его сбившегося дыхания — горячего, резкого, пахнущего мятой и чем-то тёмным, мужским. Во рту пересохло. Почти бессознательно, следуя какому-то древнему, влажному импульсу, она провела кончиком языка по собственной нижней губе. Ощутила её шероховатость, затем влажную гладкость. Увидела, как его взгляд приковался к этому движению, как его челюсть напряглась. И тогда расстояние рухнуло. Не было решительного шага, не было притягивания — просто пространство между ними сжалось и исчезло, подчиняясь закону сильнее гравитации. Их губы столкнулись. Первый контакт был вопросительным, почти неловким — жёсткий, холодный изгиб его верхней губы встретил мягкость её нижней. Секунда нерешительности, смешанной со взрывом запахов: его одеколона, её шампуня, сладковатой пыльцы эликсира. А потом — прорыв. Жадность нарастала волнами. Его рот стал требовательнее, горячее. Берч ответила тем же, её пальцы впились в складки его рубашки на спине, сминая дорогую ткань. Это не была нежность. Это было признание, долгожданное и запретное — выпущенное на волю месяцами подавленного раздражения, пристальных взглядов через классную комнату, острого, как бритва, соперничества. А теперь всё это обожгло, усиленное до немыслимой степени странной алхимией, бурлящей у них в жилах. Он оторвался, его дыхание было хриплым, обжигающим её кожу. Взгляд затуманен, полон того же ослепления. — Кровать, — вырвалось у него одним сдавленным словом. Не предложение. Констатация следующего логического шага. Драко повёл её, или её ноги сами понеслись за ним, спотыкаясь о разбросанные книги. Они рухнули на широкую, жёсткую кровать, пружины глухо взвыли под их весом. Справочник с глухим стуком полетел на пол, страницы, полные тайн, распахнулись. Его руки, всегда такие точные и сдержанные, теперь двигались с новой, грубоватой уверенностью. Одна ладонь легла на её бедро, заскользила вверх под край её юбки. Прохладные пальцы коснулись кожи выше чулка — нежной, горячей, никогда не знавшей такого прикосновения. Она ахнула, звук сорвался с её губ непроизвольно, резкий и влажный. Это был не крик протеста. Это был звук чистого, шокирующего открытия — щемящее удовольствие, прокатившееся от точки касания до самых кончиков волос. Его пальцы не спеша чертили медленные, гипнотические круги на внутренней стороне её бедра, всё выше, к самой сокровенной теплоте, скрытой тонким барьером кружева. Кожа рядом горела, отзывалась на каждое движение мурашками. Мальчишка сильнее прижал ладонь, трение стало ощутимее, и на нежной коже у бедер остался красный, пылающий след — метка, которую она почувствовала даже сквозь нарастающий туман в голове. Его губы покинули её рот, оставив его опустошённым и влажным. Они сместились вниз, к её шее, к ключице, жадно выискивая кожу сквозь приоткрытый ворот рубашки. Потом ещё ниже. Его дыхание, горячее и влажное, обожгло её через тонкую ткань и кружевной лифчик. Он не стал стягивать это. Он облизнул её прямо поверх ткани, медленно, с почти болезненной концентрацией, прижимая плоский, горячий язык к тому месту, где под материей пряталась твёрдая, чувствительная вершина. Ткань мгновенно промокла, став ледяной от слюны и обжигающей от тепла его рта. Наоми вздрогнула всем телом, её спина выгнулась. Он поднял взгляд исподлобья. Его глаза, тёмные и незнакомые, смотрели прямо на её лицо, ловя каждую гримасу, каждый вздох. Она сидела, почти оседлав его бёдра, привстав на коленях. И сквозь слои одежды она почувствовала — нет, увидела — как ткань его идеально отутюженных брюк напряглась, образовав новую, отчётливую, твёрдую складку. Немой, но красноречивый свидетель его возбуждения. Где-то в глубине его сознания, под толщей магического тумана и нахлынувшей крови, мелькнула острая, пронзительная мысль, холодная, как удар ножа: Что ты делаешь, Малфой? Ты трогаешь эту девчонку там, где не следует. Но мысль эта утонула, раздавленная мощной, всепоглощающей пульсацией, накатившей снизу, сведя живот в тугой, болезненно-приятный узел. Это была волна такой первобытной силы, что она смыла остатки рассудка, оставив только жажду, жгучую и немую. Рациональный мир, со всей его жестокой логикой судов, грозных отцов и леденящих страхов, остался где-то далеко, за этой дверью. Он растворился без остатка в розовато-золотом мареве эликсира, в солоноватом вкусе её кожи на его губах, в пьянящем, абсолютно запретном знании того, что происходит сейчас и что остановить уже невозможно. Или все-таки? Тут же дверь в комнату Драко с громким стуком распахнулась, не предупредив ни стуком, ни скрипом. В проёме застыли двое: Теодор Нотт с каменным, ничего не выражающим лицом и за его спиной — бледная, с красными от бессонницы глазами, Пэнси Паркинсон. Она, видимо, всё же решилась извиниться за ту сцену на кровати. Услышав за дверью напротив приглушённые голоса, она в порыве панического желания всё исправить «здесь и сейчас» схватила за руку проходившего мимо Теодора — он хоть как-то мог формулировать мысли, когда её собственный язык заплетался — и, не раздумывая, втолкнула его вперёд, чтобы он… что? Выступил парламентером? Сам толком не знала. Теодор, не ожидавший такого поворота, лишь успел поднять бровь, прежде чем дверь распахнулась под её нервным толчком. Картина, открывшаяся им, на секунду вогнала в ступор даже циничного Нотта. На широкой кровати, в луче слабого света от лампы-грифона, лежала Наоми Берч. Её рубашка была помята, пуговицы у ворота расстёгнуты, а галстук ослаблен и съехал в сторону, обнажая румяную линию ключицы. Над ней, опираясь на руки по бокам от её головы, замер Драко Малфой. Его обычно безупречно уложенные волосы были в беспорядке, дыхание сбито, а на высоких скулах играл нездоровый румянец. В воздухе висел густой, пьянящий и совершенно однозначный аромат. Первым пришёл в себя хозяин комнаты. Драко медленно, с преувеличенной сдержанностью, повернул голову к дверям. В его серых глазах бушевала ярость, но голос прозвучал ледяным и ровным, будто отточенным стальным лезвием. — У тебя что, Паркинсон, дурная привычка входить без разрешения? Или тебя в детстве не научили стучать? — Его взгляд скользнул по Теодору. — Или это новый способ доставки «просветляющей» литературы? Впредь рекомендую использовать сов. Реакция гостей была разной. Пэнси застыла, широко раскрыв глаза. Её взгляд метнулся от Драко к Наоми, которая резко приподнялась на локте, пытаясь стянуть галстук и застегнуть ворот. На лице Пэнси читался не столько шок, сколько какое-то дикое, истеричное понимание. Она пришла извиняться за свою пошлую сцену, а нашла… это. В её голове, видимо, пронеслись все слухи, все её собственные прошлые намёки и шуточки, и теперь они обрели жутковатую, неловкую реальность. Она не нашла слов, только губы её беззвучно шевельнулись. Теодор же стоял, чуть склонив голову набок, изучая обстановку с видом учёного, наткнувшегося на интересный феномен. Его взгляд, тяжёлый и задумчивый, остановился на Наоми. В воздухе всё ещё витал тот самый перламутровый аромат эликсира, и Нотт, сделав незаметную, но глубокую затяжку, медленно облизнул губы. — Берч, — произнёс он своим низким, монотонным голосом, в котором, однако, прозвучала нотка почти что уважения. — А ты смелее, чем кажешься. Наоми, чьё лицо пылало огнём, попыталась что-то сказать, но Теодор не слушал. Его внимание, казалось, поглотил не столько визуальный ряд, сколько тот странный, тягучий запах, заполнявший комнату. Он почувствовал лёгкое головокружение, странный прилив тепла к вискам. Его обычно тусклый взгляд загорелся изнутри смутным, не свойственным ему интересом. Он медленно перевёл его с Наоми на стоящую рядом Пэнси. На свою подругу детства, которую видел каждый день и на которую никогда по-настоящему не смотрел. Пэнси, почувствовав его взгляд, обернулась. Её собственное дыхание тоже участилось — то ли от шока, то ли от того же насыщенного пара, что висел в воздухе. Их взгляды встретились. В глазах Теодора было что-то новое, навязчивое. В глазах Пэнси — растерянная уязвимость и остатки недавней истерики. — Знаешь, — пробормотал Теодор, больше сам себе, чем ей. Голос его звучал приглушённо, странно. — Почему-то… дико хочется тебя поцеловать. Это не было романтическим признанием. Это прозвучало как констатация необъяснимого физического факта, вроде «почему-то тянет спать» или «рука сама тянется к печенью». И они, повинуясь этому внезапному, магически усиленному импульсу, сделали шаг навстречу друг другу. Их губы встретились посередине коридора — неуклюже, почти сталкиваясь. Поцелуй был не страстным, а каким-то замедленным, вопрошающим, будто оба пытались на вкус понять, что же, боги, сейчас происходит. Этот тихий, нелепый звук поцелуя и стал той самой последней каплей. Из комнаты напротив, где, видимо, Эллиот всё это время прислушивался, донесся приглушённый, но яростный рык. — Не-е-ет! Следующее мгновение было заполнено хаосом. Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену, и в проёме возник Эллиот, его лицо искажено было чистой, неконтролируемой яростью ревности и шока. Он не видел тонкостей, не чувствовал странного запаха — он видел только Паркинсон, целующую этого смуглого, молчаливого призрака Нотта. Он вылетел из комнаты, как разъярённый бык, и грубо, двумя руками, отшвырнул Пэнси и Теодора друг от друга. Пэнси с писком отлетела к стене, Теодор, пошатнувшись, молча ухватился за стену. В коридоре воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Эллиота. Драко, всё ещё сидевший на кровати рядом с Наоми, медленно поднялся. В его позе теперь не было и тени разгорячённости — только холодная, опасная собранность. — Кажется, — произнёс он тихо, — я идиот.