Глава 21. Страшный Суд.

sting - englishman in new york

Понедельник повис над Хогвартсом свинцовым, стыдливым покрывалом. Все выходные Наоми и Драко мастерски избегали друг друга, выверяя маршруты по замку с точностью стратегов. Встретившись взглядами утром в общей гостиной, они мгновенно отвели глаза, будто обжёгшись. Точно так же, только с ещё большей степенью паники, вели себя Пэнси и Теодор. Пэнси, завидев его в коридоре, резко сворачивала в ближайший класс под предлогом «забыла перчатки», а Нотт, в свою очередь, стал внезапным адептом маршрутов через самые заброшенные крылья замка. Воздух между ними был густ от невысказанного «этого не было» и всепоглощающего «о, боже, это было». Урок Прорицания в это утро стал тем самым финальным аккордом, на котором должна была лопнуть струна. Кабинет профессора Трелони был душным от ароматов десятков отваров и нервного пота. Наоми заняла место с краю, Драко — у противоположной стены, так что между ними лежала целая пропасть из столов, котлов и одноклассников. Миллисента Булстроуд села рядом с Оливером, мальчиком из Когтеврана, который в последнее время выглядел как призрак. Темные, почти фиолетовые синяки под глазами говорили о неделях без сна. Они готовили что-то вместе — редкий межфакультетный альянс, на который Трелони смотрела сквозь пальцы. — Наш отвар, профессор, — начала Миллисента своим низким, уверенным голосом, — «Эликсир Отзвука Последнего Шёпота». Он… выявляет самое сильное невысказанное чувство, которое человек испытывал к вам, даже если он сам его уже забыл. Концентрат лунных слёз, лепестки увядшей незабудки, поднятые с места последнего признания в любви, ну и… э-э… волос того самого человека. Оливер молча кивнул, избегая смотреть на кого-либо, особенно на определённую блондинку со стороны Слизерина. Их отвар в котле переливался грустным, серо-голубым светом. Трелони, поправляя свои бусы, заглянула в котёл, затем в хрустальный шар, стоящий рядом. Она вздохнула тем театральным, полным тайного знания вздохом, который все ненавидели. — Да. Хорошо. Почти… идеально. Грусть вашего зелья, дети, почти осязаема. Миллисента самодовольно улыбнулась, Оливер лишь потер виски, словно пытаясь стереть усталость. А затем профессор, скрыв огромные глаза за мутными увеличенными стёклами очков, медленно обвела аудиторию и остановила палец с множеством колец на двух фигурах, сидевших друг от друга на максимальном расстоянии. — А теперь… мистер Малфой, мисс Берч. Ваша очередь. Покажите нам, о чём пророчествовали ваши сердца в этом союзе. В классе повисла тишина, нарушаемая лишь бульканьем чьего-то перекипающего отвара. Пэнси, сидевшая рядом с Эллиотом Мраксом, вдруг резко наклонилась вперёд, судорожно прижав ладонь ко рту. Её плечи затряслись — это была не истерика, а приступ дикого, нервного смеха, который она отчаянно пыталась подавить. Всё, что происходило между ней, Теодором и Эллиотом, было ужасно, но вид Наоми и Драко, вынужденных вместе презентовать любовный отвар после той сцены в комнате… это было божественно неловко. Теодор, сидевший через парту, флегматично наблюдавший за летающей пылинкой в луче света, вдруг глухо покашлял в кулак, чтобы скрыть хриплый смешок. Драко медленно поднялся. Его лицо было маской холодного, почти аристократического отвращения к происходящему. Он наклонился, взял с пола свой небольшой медный котёл (у каждого на полу рядом с партой стоял их закрытый плотной крышкой эксперимент) и двинулся к началу кабинета, не глядя на Наоми. Та, покраснев до корней волос, поднялась и пошла следом, чувствуя, как на неё смотрят десятки глаз. Они все знают, — пронеслось у неё в голове, и от этой мысли земля ушла из-под ног. Встав перед столом Трелони, они были похожи на двух преступников, ведущих на плаху. Драко поставил котёл, его пальцы, обычно такие уверенные, слегка дрогнули на полированной ручке. Он явно не горел желанием что-либо говорить. Первой начала Наоми, отчаянно пытаясь взять ситуацию в свои руки, пока голос не предательски дрогнул. — Наш проект, профессор, — она выдохнула, заставив себя смотреть Трелони в переносицу, — это… «Отвар Раскрытия Сокрытых Сердечных Узлов». Он предназначен для… э-э… обнажения истинных, часто неосознанных или несуществующих сердечных привязанностей. И устранения магических… барьеров на пути к их признанию. Тишина в классе стала абсолютной. Даже бульканье прекратилось. Профессор Трелони замерла, её рука остановилась на полпути ко рту. Она медленно опустила её. — О-о-ох, — протянула она на выдохе, и её голос прозвучал как шёпот призрака. — Дети мои… вы осмелились… на столь мощное, столь окольцованное судьбой прорицание? Я… я не ожидала. Пока Трелони была в трансе, в задних рядах началось движение. Пэнси, чей нервный смешок мгновенно испарился, сменившись паникой из чистого инстинкта самосохранения, рывком надела свою противогазовую маску (хорошо подготовленная слизеринка). Теодор, не меняя выражения лица, потянулся в сумку и проделал то же самое. Эллиот, сидевший рядом с подругой, сжал кулаки, увидев их синхронность, но и он, бледнея, достал из кармана мантии скомканный, но на вид функциональный респиратор. — Это… несомненно, очень интересно, — наконец произнесла Трелони, и в её глазах загорелся огонь настоящего, не наигранного интереса. — И весьма рискованно. В связи с силой воздействия… я проверю его лично, когда занятие подойдёт к концу. Услышав это, троица облегчённо выдохнула хором. Пэнси с отвращением сдернула маску, оставив на лице красные полосы от ремешков. Теодор аккуратно сложил свою и убрал в карман. Эллиот швырнул респиратор на парту, не сводя колючего взгляда с Нотта. — Продолжайте, мисс Берч, — кивнула Трелони, загипнотизированная блестящим боком котла. Но продолжать было нечему. Основное они уже сказали. Драко стоял, глядя куда-то поверх голов профессора, в окно, на тучи, на что угодно, лишь бы не встречаться ни с чьим взглядом. Его уши, однако, были ярко-красными, что красноречиво противоречило ледяному выражению лица. Наоми молилась, чтобы пол разверзся и поглотил её прямо здесь, вместе с этим проклятым перламутровым отваром, который теперь казался ей вещественным доказательством их общего, постыдного безумия. А вокруг них жизнь шла своим чередом: кто-то зевнул, кто-то шептался, восхищаясь смелостью или глупостью слизеринцев, Оливер уронил голову на сложенные руки на парте и, кажется, наконец уснул. Наступил следующий день. Солнце, едва пробивавшееся сквозь толщу озера, уже клонилось к горизонту, окрашивая каменные стены Слизеринской башни в глубокие сизые тона. В комнате стояла непривычная тишина. Пэнси, сославшись на «неотложные дела в башне старост», сбежала полчаса назад, оставив Наоми наедине с наступающими сумерками и собственными мыслями. И на миг ей показалось, что за ней, в зеленоватой мгле, кто-то есть. Кто-то наблюдает. Она встряхнула головой, отгоняя паранойю, и щёлкнула замком на двери немым заклинанием. Комната была в её привычном бардаке — книги, пергаменты, засохшие пучки трав на письменном столе. Её взгляд скользнул по этому хаосу, затем — к окну, и наконец упал на собственное предплечье. Сердце заколотилось чаще. Она медленно закатала рукав белой рубашки, развязала узкую кожаную повязку и сбросила её на кровать. Метка обнажилась. Она была чётче, чем в день появления. Чёрные линии, похожие на застывший дым или трещины на фарфоре, казалось, пульсировали в такт её собственному сердцу. Довольно жуткая, — безэмоционально отметила она про себя, пытаясь заглушить волну отвращения. И тут её взгляд уловил то, чего раньше не было. На краю письменного стола, почти полностью погребённый под стопкой «Фантастических тварей и где они обитают» и засушенными веточками шалфея, лежал конверт. Тёмно-зелёный, из плотной бумаги, с оттиском печати — стилизованный вяз в круге. Инициалы отправителя были выведены стойкими чернилами: Д.А.Б. — Дариус Азреэль Берч. Почерк отца, обычно выверенный и каллиграфический, здесь был раскидистым, торопливым, строки съезжали. Объём письма был небольшим, что для её многословного отца означало одно — он писал в крайней спешке и не хотел оставлять лишних следов. Наоми, Спешу уведомить тебя о том, что суд над Игорем Каркаровым состоится в четверг, в полдень, в зале Визенгамота. Я пришлю за тобой карету. Твоё присутствие будет красноречивым доказательством твоей силы, демонстрацией лояльности и должным ответом на моё приглашение. Это не займёт много твоего времени. Не опаздывай. До встречи. Твой отец.

scissor sisters - it can`t come quickly enough

Она перечитала короткие строки дважды, словно пытаясь найти между ними скрытый смысл. «Доказательством твоей силы»… «Демонстрацией лояльности»… Фразы отдавали металлическим привкусом расчёта. Она медленно сложила пергамент пополам, провела по сгибу пальцем. В тишине комнаты внезапно стало слышно громкое, навязчивое тиканье настенных часов. Тик-так. Тик-так. Каждый звук отдавался в висках. И будто в ответ на этот ритм, её взгляд сам собой оторвался от письма и переместился на настенное овальное зеркало в тёмной деревянной раме. Оно… потемнело. Не так, как темнеет комната с уходом солнца. Это была иная темнота — густая, маслянистая, поглощающая отражение. Наоми почувствовала это изменение на физическом уровне: воздух стал тяжелее, а метка на руке заныла глухой, ноющей болью. Она встала и, медленно преодолевая сопротивление собственных мышц, подошла к зеркалу. В его глубине теперь отражалась не комната, а она сама. Прямые чёрные волосы, падающие на плечи, бледное лицо, янтарные глаза под тёмными, опущенными вниз ресницами. И метка на левой руке, которую она непроизвольно прижала к груди. Змея пульсировала, и её чёрные линии, казалось, шевелились, как живые. Наоми посмотрела на своё настоящее предплечье, затем — на отражение. И увидела, что в зеркале её метка светится тусклым багровым светом. А за её отражением, из самой глубины темноты, проступила ещё одна фигура. Она замерла. В зеркале, прямо за её плечом, стоял он. — Регулус Арктурус Блэк, — имя грубо вырвалось у неё, когда она столкнулась с его томным, всевидящим взглядом. Он выглядел так же, как в его видениях — молодой, бледный, с темными кудрявыми волосами и высокомерным изгибом губ. Но в глазах теперь горел не призрачный, а живой, холодный интеллект. — Милая Нао. Рад видеть тебя в здравии, — его голос прозвучал прямо в её сознании, бархатный и ядовитый. Он поднял руку и положил ладонь на стекло со своей стороны, будто пытаясь коснуться её. За его спиной темнота отступила, растворилась, и Наоми увидела помещение, в котором он находился. Это была комната, знакомая по обрывочным видениям. Та самая зелёная стена в гобеленах. Портреты на стенах, но многие из них были испорчены — на них зияли темные, выжженные пятна, как раны. Особенно чётко она увидела одно такое пятно. Над ним, чёткими белыми буквами, было выведено имя: Андромеда Блэк. А прямо поверх фамилии — нарисован жирный крест старым, чёрным углем или карандашом. Знак отрешения. Знак смерти. — Ты ведь видела это, — сказал Регулус, следя за её взглядом. — В тех картинах прошлого, что я тебе показал. — Ты солгал мне, — голос Наоми дрогнул от ярости и предательства. — Ты показал только часть. Остальное было иллюзией. Ты пытался вызвать жалость. Она думала, что он пошёл против Волан-де-Морта, что забрал медальон и умер, чтобы Он никогда не нашёл его и не стал сильнее. Героическая жертва. Но теперь она понимала: он переврал видения. Всё было иначе. Он взял медальон с собой в мир иной не для того, чтобы его уничтожили. Чтобы его никто не нашёл. Чтобы Лорд не потерял силу и часть себя. — Ты всегда служил ему. Ты убил свою сестру, Блэк. Улыбка на его лице исчезла, как будто её смыло ледяной водой. Его взгляд стал пронзительным, острым, как лезвие. — Ты не знаешь всей правды. И пусть я… устранил Андромеду, я остался верен своим принципам. Семейным. Истинным. — Эти принципы, — она ткнула пальцем в свою пульсирующую метку, — не совпадают с моими. Регулус рассмеялся — коротким, сухим звуком. — О-ох, милая Нао, ты сильно ошибаешься. Видишь ли, прежде всех, кто получал эту метку, испытывали… проверку. Те, кто был не готов ступить на путь тёмной истины, чей разум цеплялся за вбитые в голову правила, мнимые законы… они, получив знак, умирали. Медленно. Это больнее, чем любой Круциатус. Но ты, — он сделал паузу, и его взгляд стал почти ласковым, — как видишь, ещё жива. А значит, я был прав. Мы были правы. Да, возможно, ты пока не осознала своих истинных желаний. Или ещё не готова их принять. Но я даю тебе время. Поразмышляй на досуге. — Я не хочу рисковать, — прошептала она. — Если кто-то увидит… если меня увезут в Азкабан… — Риск, дорогая, — неотъемлемая часть нашей жизни. А что до Азкабана… — он усмехнулся. — Взгляни на Каркарова в клетке. Как я понял, суд в четверг, верно? Он знал. Он знал о письме. Наоми сглотнула комок в горле. Он знал слишком много. — Я присмотрю за тобой на суде. Никто не посмеет допрашивать тебя. Он не только ожил и бродил по миру. Он мог видеть сквозь зеркала. Он только что намекнул на это. И он знал её самые сокровенные страхи. — После суда, — продолжил он, его голос стал тише, но оттого ещё опаснее, — ты точно не захочешь повторить ошибки Каркарова. Он был слишком болтлив. За что и получит своё наказание. Если не от суда, так от… кого-то другого. Он позволил этим словам повиснуть в воздухе, насыщенном угрозой. Затем его взгляд снова смягчился, стал почти игривым. — И ещё кое-что для размышлений, Нао. Ты не одна. Не единственная, кто носит этот знак. Есть и другие в твоём… круге общения. Но кто именно — оставлю это загадкой. До четверга. Его изображение начало таять, как тень при восходе солнца. Зелёная комната, испорченные портреты, его пронзительный взгляд — всё это растворялось, возвращая отражение её собственной, испуганной фигуры в знакомой спальне. Зеркало снова стало просто зеркалом. Но тиканье часов теперь звучало как отсчёт. Отсчёт до четверга. До суда. И до чего-то ещё, гораздо более тёмного и неотвратимого. Тик-так. Часы пробили уже в другой день. Настал четверг. Берч чувствовала все возможные риски на себе почти физически — они висели на плечах невидимым, тяжёлым плащом. Она стояла у ворот, ведущих из замка, ёжась от порывов ветра. Он был тёплым, но резким, словно спешил куда-то и задевал её по пути. Солнце сегодня светило не так ярко, как вчера, прячась за плёнкой высоких облаков. Отец, благо, освободил её от занятий, подписавшись под формулировкой о «запланированных семейных обстоятельствах». Да уж, не больно-то суд над Каркаровым похож на семейные посиделки, — с горечью подумала она. Хотя подсознательно она ожидала увидеть у кареты Драко, его рядом не было. Отчего-то стало чуть легче дышать. Она притянула короткое бежевое пальто с чёрными пуговицами ближе к горлу и свернула с влажной от недавнего дождя дорожки на другую тропу. Там уже стояла министерская карета — тёмная, с зашторенными окнами. На миг ей показалось, что в ней кто-то есть. Сердце ёкнуло — не хотелось ей несколько часов трястись в компании Малфоя-младшего или любого другого слизеринского отпрыска. Она коснулась холодной ручки экипажа, открыла дверь… Внутри было пусто. Дорога заняла несколько часов, которые Наоми провела в суровом молчании с собой. Даже думать ни о чём не хотелось. И вот, спустя бесконечное созерцание мелькающих за окном пейзажей и десять минут растерянного поиска нужного входа (оказавшегося под полом неприметной телефонной будки), она вошла в здание Министерства через странный отсек, похожий на камин. Только языки пламени были не красные, а мерцающие бело-зелёные. Все коридоры здесь были выложены чёрной, отполированной до зеркального блеска плиткой, в которой то и дело мелькало её собственное, искажённое отражение. Она прошла чуть дальше и замерла, увидев знакомую белую голову. Люциус Малфой стоял, непринуждённо опираясь на трость, и вёл тихий, но уверенный диалог с каким-то работником Министерства в мантии. Наоми медленно подошла, и, сделав вид, что только что его заметила, произнесла: — Мистер Малфой, добрый день. Он обернулся. Его холодные глаза скользнули по ней оценивающе, но в них не было обычного высокомерия. Он оказался даже вежливее, чем она ожидала. Ей на секунду показалось, что ещё чуть-чуть — и в уголке его губ дрогнет подобие улыбки. — Наоми. Здравствуй. — Я ожидала увидеть вас в компании моего отца, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Берч уже в зале суда, — кивнул Люциус. — Тебе вперёд и при первом повороте направо. Не опаздывай. Минута за минутой уходила в прошлое под цокот её лакированных каблучков по чёрному полу. Сегодня она не была в учебной форме. На ней было чёрное платье чуть выше колена, с длинными рукавами, которые от предплечья расширялись, переходя в широкие белые манжеты с чёрными пуговицами. На входе в зал суда она сняла пальто, поправила белый воротник, на мгновение задумавшись, не видно ли дыр на полупрозрачных чёрных колготках (благо, не было), и, откинув прямую чёрную волну волос назад, раскрыла массивную дверь. Судя по наручным часам, показывавшим без десяти двенадцать, она пришла раньше. Судьи ещё не было на своём возвышении, но присяжные уже собирались — их скамьи, числом около семи, располагались чёрным полукругом, поднимаясь от низа кверху. В самой сердцевине этой мрачной аудитории она увидела отца. Он заметил её и едва заметным жестом подозвал к себе. Она прошла между рядами строгих костюмов и парадных шапочек, чувствуя на себе тяжёлые взгляды. — Погода сегодня не самая лучшая для поездки, — сухо констатировал Дариус, когда она подошла. — Согласна. Но она… характерна для сегодняшнего события, верно, отец? — тихо парировала Наоми. Он странно, с едким прищуром, посмотрел на неё и медленно кивнул, его мысли явно унеслись куда-то далеко, в расчёты, недоступные ей. И в этот момент дверь в зал снова распахнулась. Наоми обернулась. В проёме застыли три тёмные фигуры, возникшие как олицетворение самой торжественной и мрачной процессии. Женщина — вся в чёрном, с элегантной шляпкой, скрывающей половину лица. Мужчина — строгий, в безупречно отутюженном чёрном костюме и лакированных туфлях. И юноша… в таком же идеальном костюме, но поверх него — тонкая меховая накидка. Его поза была прямой, брови строго сведены, а во всём облике чувствовалась ледяная, сдерживаемая сила. Лоренцо… Лоренцо Беркшир здесь, — пронеслось в голове у Наоми, когда она увидела его лицо. Он шёл в её сторону, но взгляд его был направлен куда-то внутрь, он её не замечал. Заговорил её отец, обращаясь к мужчине: — Здравствуй, Доминик. Я сегодня не один. И тогда Лоренцо поднял голову. Его нахмуренные брови внезапно расслабились, глаза, чёрные и блестящие, округлились от изумления. Руки, до этого сжатые в лёгкие кулаки, мгновенно ослабли. Его губы едва заметно приоткрылись. Пока Доминик Беркшир и Дариус обменивались сдержанными приветствиями, Делия подошла к Наоми и, слишком по-семейному, обняла её, пахнув духами с нотами сандала и льда. — Наоми, деточка, сколько же я тебя не видела! — её голос звучал сладко и чуть натужно. — Разъединение двух любящих сердец — это всегда так печально. Она явно намекала на ту историю с мнимыми отношениями, которую когда-то запустил Лоренцо. Наоми застыла, не зная, как реагировать. Поддерживать ли эту нелепую легенду сейчас? Может, Лоренцо вовсе не хотел возвращаться к прошлому? А может, хотел? Сам Лоренцо всё это время стоял чуть поодаль, ожидая, когда мать закончит своё представление. Его взгляд не отрывался от Наоми, изучая её, считывая каждую микроскопическую перемену в выражении её лица. Наконец, когда Делия отступила, он сделал шаг вперёд. И протянул руку. Чистый, безупречный жест. Наоми, почти на автомате, сделала то же. Он взял её руку — не для пожатия. Мягко, почти невесомо наклонился и губами, слегка влажными, коснулся тыльной стороны её ладони. Знак приветствия. Знак принадлежности к одному кругу. Его прикосновение обожгло кожу ледяным жаром. Дариус и Доминик переглянулись — на этот раз с привычным, понимающим выражением, будто наблюдали за ожидаемым, вполне логическим этапом. Его волосы немного отросли, — почему-то подумала Наоми, глядя на него теперь почти в упор. И только сейчас, лицом к лицу с ним в этом неестественно тёплом, слишком ярко освещённом зале с гулким эхом, она в полной мере ощутила контраст. Её собственная, чуть влажная от волнения ладонь. И он — царственно держащийся, безупречный. Его меховая накидка, подбитая и отороченная великолепными мастерами, сидела на нём идеально, подчёркивая атлетичную линию плеч. Он смотрел на неё свысока, будучи выше на полголовы, и кротко, почти невинно улыбался. Но в этой улыбке не было тепла. Была точная, выверенная игра. — Я не был уверен, что увижу здесь кого-то из знакомых, — произнёс он своим низким, бархатным голосом. «Знакомых», — отточила она это слово в мыслях. Почему-то ей не понравился этот ярлык. Он звучал как умышленное принижение, сведение чего-то сложного к формальности. Она посмотрела на его красивое, холодное лицо и свободную, уверенную позу с ещё большим внутренним недовольством. Он всё ещё не отпускал её руку. — Я уже получил письмо от Паркинсон, — продолжил Лоренцо, его тон стал чуть суше. — Но ответа от неё не дождался. Наоми в замешательстве приподняла брови, столкнувшись с внезапно строгим, пронизывающим взглядом его блестящих чёрных глаз. Он пристально смотрел на неё, словно пытался прочесть что-то потаённое. — Помнится, я оставил и тебе письмо, — сказал он, почти не меняя интонации. — Ты прочла его? Наоми опустила глаза, разрывая этот опасный зрительный контакт. — Так ли это сейчас важно? — прошептала она. Лоренцо медленно, с едва уловимой неохотой, разжал пальцы и отпустил её руку. В этот самый момент раздался гулкий троекратный удар жезла о каменный пол. — Вставайте! Суд идёт! — пронеслось под сводами зала. Суд над Игорем Каркаровым начался. А сердце Наоми билось так, будто на скамье подсудимых оказалась она сама.

maëlle — je t'aime comme je t'aime

Глухой лязг железа пронёсся по залу, заглушив последние шёпоты. В дверях, охраняемый двумя мрачными стражами Азкабана, стоял Игорь Каркаров. Руки его были скованы тяжёлыми кандалами, рукава мантии закатаны почти до локтей, обнажая левое предплечье. На бледной, покрытой синеватыми прожилками коже чётко виднелось чёрное, как смоль, клеймо — Череп со Змеей. Выражение его лица было жуткой гримасой, смесью животного страха и застарелой ненависти. Он не был здесь впервые. Когда-то, давным-давно, он уже стоял на этом самом месте и, показывая эту же метку, сдал парочку бывших соратников. И сейчас, глядя на его бегающие, хитрые глаза, казалось, он вынашивал схожий план. Процесс пошёл. Судья, сухая, как пергамент, женщина с лицом, не выражавшим ни капли милосердия, зачитывала обвинения: попытка вербовки, связи с Пожирателями Смерти, свидетельские показания Лиры Берфорд. Каркаров, едва ему дали слово, начал яростно отбиваться, его акцент стал гуще от волнения. — Эта… эта глупая, истеричная женщина! Лира Берфорд лжёт! — он выкрикивал, брызгая слюной. — У неё нет веских доказательств! Никаких записей, никаких свидетелей! Только её бредовые фантазии о том, что она якобы слышала! Это месть! Месть за старую обиду! Наоми слушала, но слова доносились до неё будто сквозь воду. Метка на её собственном предплечье начала пульсировать — сначала слабо, а затем всё сильнее, горячей волной, синхронно с выкриками Каркарова. Паранойя, острая и липкая, подползла к горлу. Ей казалось, что его взгляд, бегающий по залу, на секунду остановился на ней. И в уголках его губ дрогнула странная, узнающая усмешка. Будто он что-то знал. Будто вот-вот произнесёт ту самую, страшную правду. И он произнёс. — Не нужно искать далеко, госпожа судья! — голос его сорвался на визгливую ноту. Он вытянул подбородок, указывая им, как стрелой, в сторону присяжных. — Вот! Дариус Берч! Вот кто настоящий Пожиратель! В зале повисла мёртвая тишина, которую тут же взорвал гул десятков голосов. Все взгляды, тяжёлые и осуждающие, прилипли к её отцу. Дариус оставался непоколебим. Он даже не пошевельнулся, лишь брови слегка поползли вверх, выражая ледяное презрение к клевете. Но его каменное спокойствие дрогнуло в следующее же мгновение. — И не только он! — завопил Каркаров, его глаза, горящие лихорадочным блеском, перебежали на Наоми. — Младшая… Младшая Берч! Лоренцо, стоявший в полушаге от неё, застыл, будто его превратили в статую. Он вскрикнул, глядя на Каркарова: — Ложь! Ты лжешь! Все его внимание, вся его сдержанная энергия мгновенно сфокусировалась на Наоми. Он повернул к ней голову, и она увидела в его чёрных, всегда таких нечитаемых глазах стремительную смену эмоций: сначала шок, затем острое, аналитическое внимание, и наконец — что-то тёмное, защитное. Его взгляд скользнул с её расширяющихся от ужаса зрачков на её сведённые в судороге пальцы. — Лжешь… — повторил Беркшир, но уже тише, словно стал что-то обдумывать. С другой стороны зала, Люциус Малфой странно, почти благосклонно улыбнулся, как будто наблюдал за предсказуемо удачным ходом в шахматах. И тогда, откуда-то с задних рядов, на неё упал ещё один взгляд. Холодный, испытующий. Драко. Наконец-то он посмотрел на неё прямо. Не с презрением, не со злостью, а с тем же странным, сосредоточенным интересом. Его бледное лицо было лишено эмоций, но в серых глазах читалось напряжённое ожидание. Он ждал, что будет дальше. Он видел её панику. Эта паника накрыла Наоми с головой, давящей, горячей волной. Она чувствовала, как кровь отливает от лица, а ладони становятся ледяными и влажными. Она изо всех сил пыталась дышать ровно, сжать губы, не выдать внутреннего трепета. — Покажи же! — Каркаров, будто почувствовав её слабость, завопил ещё яростнее, дергаясь в цепях. — Руку покажи! Докажи свою невиновность, если можешь! Все снова посмотрели на них. Дариус медленно, с ледяным, театральным спокойствием, повернулся к дочери. Его движения были твёрдыми, выверенными. Он взял её руку выше запястья. Его пальцы были холодны, как сталь. Не глядя ей в глаза, он откинул широкий рукав её платья до локтя. Кожа была гладкой и чистой. В зале выдохнули. — Левую! — заорал Каркаров, исступлённо упираясь. — Левую покажи! Сердце Наоми провалилось куда-то в бездну, оставив в груди ледяную пустоту. Дариус на мгновение остановился. Его большой палец лежал прямо на её запястье, на том месте, где прощупывался бешеный, предательский пульс. Он чувствовал правду. Наоми видела это в мельчайшем подрагивании его века. Но его лицо оставалось маской. Быстрым, решительным движением он перехватил её левую руку и откинул рукав. Воздух в зале застыл. Кожа была чистой. Ни малейшего намёка на метку. Каркаров замолчал. Его яростная уверенность сменилась животным недоумением, а затем новой вспышкой бешенства. — Лживая девчонка! — закричал он, срываясь на истеричный визг. — Она… она что-то сделала с меткой! Колдовство какое-то! Дрянная полукровка лжёт! — Игорь, — холодно, как удар ножа, прозвучал голос судьи. — Как нам всем известно, метку Пожирателя Смерти невозможно скрыть ни одним известным заклинанием. Даже самым запрещённым. Ваши обвинения голословны. Через время я вынесу ваш приговор. Каркаров затрясся, осознавая, что его последняя карта бита. Отчаяние исказило его лицо. — Нет, постойте! — выдохнул он, и в его голосе послышалась новая, лихорадочная нота. Он оглядел зал, его взгляд метался, ища новую жертву, новую возможность для сделки. — Я знаю ещё одного! Я назову! Лоренцо, всё это время стоявший неподвижно, медленно, почти незаметно, сделал шаг в сторону, к проходу между скамьями. Его лицо было абсолютно пустым, в нём не читалось ни страха, ни гнева — ничего. Он был похож на идеальную, холодную маску. — Доминик Беркшир! — отрезал Каркаров, обнажая острые, пожелтевшие зубы. Доминик поднялся со своего места. Рядом с ним, бледная как полотно, встала и Делия. Она была первой, кто заговорил, её голос дрожал от благородного негодования: — Стрелять бездумными обвинениями в почтенных членов Министерства — это подло и неуместно, Игорь! — Пусть покажет руку! — не унимался Каркаров, будто загнанный в угол зверь. — Если он чист, что ему бояться? И тогда встал Дариус. Его голос, низкий и властный, легко перекрыл шум в зале. — Члены Визенгамота, как и все высокопоставленные чиновники Министерства, ежегодно проходят проверку на наличие магических меток и следов Тёмных искусств, — произнёс он, обращаясь больше к судье, чем к Каркарову. — И раз уж господин Каркаров так стремится к чистоте, — он сделал паузу, и в его голосе зазвучала опасная, хитрая нотка, — может, стоит проверить и его самого? Как мне известно, у него в подчинении, в качестве личного помощника и протеже, состоит Виктор Крам. Очень талантливый молодой человек. Не находился ли и он под… дурным влиянием? Каркаров закрыл рот. Его глаза округлились от ужаса, в котором смешались ярость и осознание полного краха. Секунду он просто стоял, беззвучно шевеля губами. А затем из его горла вырвался странный, сдавленный звук, который перерос в громкий, истеричный, безумный хохот. Он смеялся, глядя в пустоту, его плечи тряслись. А потом, в каком-то диком, неконтролируемом порыве, он наклонился и попытался… разгрызть свои кандалы зубами. Металл скрежетал по эмали, издавая жуткий звук. И в этот момент всё произошло мгновенно. Из дальних, тёмных рядов зала, где сидели посторонние наблюдатели и пресса, метнулась тонкая, зелёная искра. Она пронеслась по воздуху быстрее, чем кто-либо успел среагировать, и впилась прямо в лицо хохотавшему Каркарову. В зале воцарилась абсолютная, оглушающая тишина, длившаяся долю секунды. Затем тело Игоря Каркарова дёрнулось, его зрачки мгновенно расширились, закатились вверх, обнажая белки, и он рухнул на дно клетки с глухим стуком. Жуткая гримаса на его лице застыла навеки. Кто-то вскрикнул. Кто-то выбежал в проход. Кто-то вытащил палочку. Зелёный свет уже рассеялся, но его призрачное эхо висело в воздухе, неопровержимое и смертоносное. Авада Кедавра. Начался переполох. Люди вскакивали с мест, кричали, бросались к выходам. Стражи бросились к месту выстрела, но там уже никого не было — только смятая программа суда на пустом сиденье. Виновника не нашли. Наоми стояла как вкопанная, всё ещё чувствуя холодное прикосновение пальцев отца на своем запястье. Она смотрела на бездыханное тело в клетке, а в ушах у неё звенело. Каркаров был мёртв. Он больше ничего не скажет. Но его последний, безумный взгляд, устремлённый на неё, и тихий шаг Лоренцо к выходу — это осталось. Осталось, чтобы преследовать её и дальше. Она двинулась к туманной глубине коридора.

blondie — maria

Где-то в стороне, утопая в полумраке коридора, стоял Люциус Малфой в окружении сына и ещё нескольких людей в строгих мантиях. Берч мельком заметила их, и её поразила странная перемена ролей. Сегодня Люциус, обычно ледяной и неприступный, говорил с каким-то оживлением, даже лёгкая усмешка касалась его суровых губ. А вот Драко… Драко стоял, откровенно отгородившись от беседы, его поза была напряжённой, а профиль, обращённый в сторону, казался высеченным из мрамора. Он излучал такую концентрацию холодного отчуждения, что воздух вокруг него словно густел. Наоми миновала этот островок напряжения, прошла вдоль чёрных стен и ступила в ту часть коридора, где толпа уже редела, уступая место гулкой, неприветливой пустоте. Она жаждала хотя бы минуты тишины, чтобы перевести дух. Шаги, тихие, но чёткие, прозвучали за её спиной. Она обернулась. Лоренцо шёл следом, неспешно, с той самой преднамеренной неторопливостью, которая всегда его отличала. Он догнал её, и они остановились в уединённой нише. — Что теперь будешь делать? — спросила Наоми, ломая тягостное молчание. Её голос прозвучал чуть хрипло. — Раз уж Дурмстранг остался без предводителя. Он смотрел на неё, его чёрные глаза казались бездонными в тусклом свете магических факелов. — А как бы ты хотела? — мягко парировал он, перекладывая вопрос, будто мячик, обратно. Наоми впала в лёгкий ступор. Как будто мой ответ имеет какую-то силу… — промелькнуло у неё в голове. Она промолчала. Лоренцо, не дожидаясь ответа, продолжил, его взгляд будто смотрел сквозь стены, в некое далёкое будущее. — Делия и Доминик… они предоставляют выбор мне. Говорят, что теперь, когда Дурмстранг лишился официальной защиты, — он сделал паузу, давая ей понять, что они оба знают, о какой «защите» идёт речь и откуда исходит новая угроза, — уровень опасности для меня там и здесь сравнялся. Всё из-за того мальчишки Поттера, — его голос на мгновение стал жестче, — который суёт нос, куда не следует, и раскачивает лодку. Он замолчал, а потом сделал шаг вперёд, встал напротив неё так близко, что она почувствовала лёгкое дуновение воздуха от его движения. Его руки поднялись и легли ей на плечи — быстро, но без грубости, почти как знак обладания. — Если попросишь, — произнёс он тихо, но очень чётко, глядя ей прямо в глаза, — я могу и передумать. Остаться. Здесь. Наоми почувствовала, как под его ладонями напряглись её мышцы. Она отступила на полшага, выскользнув из-под его касания. — Я не собираюсь тебя просить, — сказала она, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. Лоренцо не выглядел удивлённым. На его губах играла та самая, едва уловимая улыбка. — В моей комнате, в Хогвартсе, ещё остались кое-какие вещи, — сказал он, наблюдая за её реакцией. — И только от тебя зависит, заберу ли я эти остатки… или добавлю к ним что-то новое. Она отмахнулась, раздражённая его намёками и театральностью, и двинулась обратно, к гуле людской массы, где уже маячила тёмная фигура её отца. — Мы скоро увидимся, милая Нао, — произнёс Лоренцо ей вслед, не отводя пристального взгляда. Наоми замерла, обернувшись наполовину. Ледяные мурашки пробежали по спине. — Как… как ты меня назвал? Лоренцо не ответил. Он лишь успел улыбнуться — терпеливо, почти невинно, — а затем, сделав небольшой, изысканный поклон (он всегда любил театральность), развернулся и отошел к матери. Они сразу же погрузились в тихий, оживлённый разговор. Наоми стояла, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Её мысли метались между исчезнувшей меткой, странной реакцией отца и этим роковым обращением. Регулус. Это он убил Каркарова. К ней подошёл отец. Дариус выглядел усталым, но собранным. — Привыкай, — сказал он сухо, глядя поверх её головы туда, где только что стоял Беркшир. — К таким играм. К таким намёкам. К тому, что твои слова и даже твоё молчание могут иметь вес. Она хотела спросить о метке. О том, почему её не было. О том, знал ли он, что она там должна быть, когда откидывал её рукав. Но слова застряли в горле. Она чувствовала предательство — не явное, а тихое, подспудное, словно её саму использовали как разменную монету в игре, правил которой она не знала. — Карета будет ждать у выхода, — добавил Дариус, и в его тоне прозвучала нехарактерная скованность, будто эта вся ситуация — смерть на суде, обвинения, — и для него была непривычной встряской. — Не задерживайся. Он кивнул и ушёл, его тёмный плащ растворился в толпе чиновников, спешащих покинуть место скандала и смерти. Наоми осталась одна в шумящем коридоре, с головой, полной неразрешимых вопросов и с ледяным предчувствием, что покой для неё кончился. Навсегда.