Глава 22. Большая драма.

the neighbourhood — you get me so high

Прошли ровно сутки с того момента, как Наоми покинула зал суда в Министерстве. Метка, будто насмехаясь, вернулась на своё место — тёмный, пульсирующий узор на левом предплечье, скрытый теперь под длинным рукавом тренировочной мантии и свитера. Она не посмела рассказать Паркинсон всей правды о том, что произошло. Да, она пробормотала что-то о суде и смерти Каркарова, но даже сейчас, глядя на обнажённое от привычной театральности, искренне увлечённое лицо подруги, не могла позволить себе большего. Ветер на поле для квиддича хлестал по щекам, словно плеть. Метла уперлась между её бёдер, давая чувство контроля в этом хаосе. Они с Пэнси снова тренировались — не по плану, а отчаянно, как будто пытались выжечь из себя тревогу физической нагрузкой. Наоми, сжав в руке дерево, всем телом упёрлась в ручку «Молнии». Она увидела бладжер, несущийся прямо на неё. В последний момент, сделав резкую петлю, она не увернулась, а поймала его — быстро, молниеносно, почувствовав приятный удар металла о ладонь сквозь перчатку. Пэнси, кружившая неподалёку, расхохоталась от удивления и восторга. — Берч, да ты просто зверь! — крикнула она и, тряхнув развевающейся мантией, рванула к подруге, едва не столкнувшись с ней. Они зависли рядом, отдышиваясь, пар клубился на холодном вечернем воздухе. — Слушай, а… Драко тоже был на том суде? — невинно спросила Пэнси, и по её хитрому прищуру Наоми сразу поняла, к чему клонит подруга. — Был, — коротко бросила Наоми, стараясь сделать голос нейтральным. — Но не говорил со мной. Ушел сразу, как Каркарова убил кто-то из зала. Тот, кто скрылся сразу же. Пэнси кивнула, её выражение стало серьёзнее. Из газет она знала об убийстве, но не о подробностях. Затем её лицо снова оживилось сплетническим огоньком. — Кстати, пока тебя не было, тут был момент… Гарри Поттер подошёл ко мне на зельеварении. Спросил, как мне так легко удалось приготовить «Зелье утопленника». Интересовался, есть ли секрет. Наоми, уворачиваясь от метлы Пэнси, которая едва не задела её подбородок, крикнула в ответ: — И что дальше? — А я… — начала Пэнси, но внезапно замолчала. Её взгляд, скользнув мимо Наоми, упал куда-то вниз, к краю поля. Там, прислонившись к ограде, стояла одинокая фигура в сером пуловере и меховой накидке. — Ого, — только и выдохнула она. Наоми последовала за её взглядом и почувствовала, как сердце сделало неприятный толчок. Лоренцо Беркшир. Он смотрел на них снизу, подняв руку, чтобы поприветствовать. Его громкий голос донёсся до них ясно и чётко: — Что, снова тренируетесь? Не даёте соперникам ни шанса? Пэнси уже сорвалась с места с воплем восторга и полетела вниз, оставляя за собой вихрь из холода и жасмина. Наоми замерла на секунду. Глаза её были широко раскрыты, а взгляд прикован к земле, будто она пыталась найти в промёрзшей траве ответы на все свои вопросы. Потом, со вздохом, она последовала за подругой, но медленнее, без её беззаботного энтузиазма. Как вести себя рядом с ним? Он то исчезал, оставляя после себя лишь странные письма и воспоминания, то появлялся в самый неожиданный момент, будто проверяя её. Это был замкнутый, изматывающий круг. Они приземлились. Наоми было странно и стыдно ощущать под юбкой знакомое дерево «Молнии» — подарок, который она так и не смогла до конца принять, потому что чувствовала себя обязанной. Она ловко перекинула ногу через ручку, и в движении черная ткань задралась, обнажив на мгновение внутреннюю сторону бедра, красную от трения о дерево. Дерево, которое он купил. Она поймала его взгляд, скользнувший по этой детали, и быстро поправила одежду, чувствуя, как горит лицо. — Тут такое без тебя было, целая любовная чума! — воскликнула Пэнси, не теряя времени. — Драко и Наоми сварили чудной отвар и в комнате… Она не успела договорить. Наоми, не глядя, ткнула её концом метлы в бок. Пэнси ахнула, но скорее от возмущения, чем от боли. Лоренцо быстро прокашлялся, его взгляд перешёл с Наоми на Пэнси. — И в комнате что? — переспросил он мягко, но в этой мягкости слышалось что-то внезапно колкое. Он притянул меховую накидку ближе к шее. Серый пуловер облегал его стройное, слегка замёрзшее тело, руки покраснели от ветра, а глаза, тёмные и неотрывные, впились в Пэнси, требуя продолжения. Пэнси, поддавшись азарту и чувствуя себя в центре внимания, рискнула продолжить, но решила исказить историю до неузнаваемости. — Они… надышались запахом отвара и уснули на ровном месте, представляешь? — она фальшиво захихикала, пытаясь сделать вид, что это просто смешная нелепость. Лоренцо не улыбнулся. Он перебил её, и его голос стал тише, но от этого только весомее. — Знаешь, Паркинсон, за время нашего общения я заметил одну вещь. Когда ты лжёшь, ты всегда начинаешь вот так… неестественно смеяться. Пэнси замерла, её улыбка сползла с лица. Она быстро сориентировалась и, как опытный тактик, сменила тему. — А… а ты решил вернуться? Наш клуб без тебя — не тот. Лоренцо нахмурил брови при слове «клуб», подумал секунду. — Нет, — ответил он просто. — Я пришёл забрать оставшиеся вещи. Драко сейчас в своей комнате? Хотел бы с ним попрощаться. Пэнси ахнула, её брови снова поползли вверх. — Драко? Он сейчас… у профессора Трелони. Они готовятся к презентации… за лучший… — она бросила быстрый, виноватый взгляд на Наоми, боясь сказать лишнего, — …отвар. Лоренцо кивнул, как будто эта информация что-то прояснила для него. Затем его взгляд снова вернулся к Наоми. Он сделал шаг вперёд. — Наоми, раз уж я здесь… Не могла бы ты помочь мне с кое-какими вещами? Одному неудобно. Пэнси улыбнулась — широко, понимающе. Где это видано, чтобы Лоренцо Беркшир, образец самодостаточности, просил о помощи? «С некоторыми вещами»? У Наоми? Ей всё стало ясно. Она многозначительно подмигнула подруге, ловко взметнулась в воздух на своей метле и умчалась прочь, оставив их наедине с густеющим вечерним ветром и невысказанными словами, витавшими между ними плотнее тумана. Молчание, тяжёлое и звонкое, как лед на декабрьском озере, висело между ними, пока они спускались в подземелье Слизерина. Только шорох их шагов по сырому камню нарушал тишину. Наоми шла впереди, чувствуя его взгляд на своей спине — пристальный, неотрывный, будто пытающийся прочитать правду сквозь ткань её мантии. Они вошли в пустую общую гостиную, прошли мимо потухшего камина, и Лоренцо, не спрашивая, направился прямо к комнате. Он вошёл первым, обвёл взглядом знакомый полумрак. — Вы сделали это здесь? — его голос прозвучал в тишине непривычно резко. Он не обернулся, лишь ткнул указательным пальцем в сторону одной из широких, аккуратно застеленных кроватей — той, что принадлежала Драко. Наоми застыла на пороге, будто её пригвоздили. — Что? — вырвалось у неё, тоненько и глупо. Она побоялась даже пошевелиться, почувствовав, как под кожей вспыхивает предательский жар. Лоренцо медленно повернулся. В полутьме его лицо казалось высеченным из слоновой кости, а глаза горели тёмным, сосредоточенным огнём. — Что? — он спародировал её тон, её наигранную невинность. Губы его тронула холодная усмешка. — Не притворяйся, Нао. Ложь тебе не к лицу. Он всегда угадывал её секреты, вытаскивал их на свет, как опытный хирург — занозы. Но сейчас у него был козырь покрупнее — Пэнси Паркинсон. Ему было достаточно просто дать ей огневиски, парочку редких советов по игре, и она бы выложила всё подчистую, даже не моргнув глазом. Он знал это. И она знала, что он знает. — Если ты хотел поговорить, — выдавила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул, — мог бы просто послать сову. Не нужно было специально возвращаться. — Я решил дать шанс, — парировал он, делая шаг вперёд. Расстояние между ними сократилось до опасного. — Кому? — Наоми задрала подбородок, встречая его взгляд. — Мне? Или Хогвартсу? — И тому, и другому, — он сказал это почти шёпотом. Его дыхание коснулось её кожи. — Но различие в том, что если ты захочешь, я останусь. Не раздумывая. Девчонка стыдливо сглотнула ком в горле. От его близости кружилась голова, а метка на руке начала тупо ныть, будто в унисон с её сердцем. — Ты уже возвращался, — прошептала она. — И сделал только хуже. Лоренцо не отступил. Наоборот, его взгляд стал глубже, серьёзнее, сбросив маску лёгкой насмешки. — Берч, я никогда не принадлежал к числу тех, кто безумно уповает на ненависть. Мы всё ещё дети. Пусть и выросли. Пусть ты больше не видишь прежнего, детского румянца на моих щеках. Мы можем… нет, мы должны совершать ошибки. Чтобы потом, в далёком будущем, знать, что стали сильнее из-за них. — Он медленно поднял руку, но не дотронулся до неё. Просто протянул ладонь, как бы предлагая что-то. — И я протягиваю тебе её. В знак того, что сейчас я не лгу.

claire laffut — tombee dans un reve

Наоми перестала слышать его слова. В ушах стоял оглушительный, навязчивый гул собственного сердца — тяжёлый барабанный бой, заглушающий всё, кроме её собственного, дикого страха. Казалось, этот стук вытесняет воздух из лёгких. Быть может, чары того дурацкого «амура» ещё витали в воздухе этой комнаты, отравляя её? Или это было что-то другое — древнее, как тлен под камнем, глубокое, и куда более опасное? Что-то, что теперь проснулось и смотрело на них её же глазами. Она больше не могла терпеть этот внутренний шум, этот предательский трепет в жилах. Надо было выжечь его, выкричать, чтобы самой не сойти с ума. На эмоциях, сдавленным от ярости и отчаяния голосом, она выпалила, впиваясь взглядом в него, пытаясь проткнуть эту привычную, уверенную маску: — Лоренцо, ты мне не нравишься. И никогда не нравился. Ни как человек, ни как друг. Ты уже обещал отстать от меня навсегда. И я правда желала этого. Желаю до сих пор. Твои обещания не стоят абсолютно ничего. И твое возвращение тому доказательство. Наступила тишина — густая, звенящая, длиною в одно сердцебиение. И что-то внутри него надломилось. Не с грохотом, а с тихим, хрустальным звоном — будто лопнула невидимая струна, натянутая между ними годами. Он отстранился так резко, что воздух свистнул между ними, будто её слова были раскалённым лезвием, а не звуком. Его рука, секунду назад замершая в воздухе в неуверенном жесте — полу-примирение, полу-мольба, — бессильно упала вдоль тела, пальцы непроизвольно сжавшись в кулак. Но главным был его взгляд. Всегда такой цепкий, ловящий каждый её вздох, сейчас он не просто оторвался. Он погас. Словно кто-то выдернул шнур из розетки, оставив лишь холодные, пустые окна в опустошённую комнату души. Он уставился куда-то мимо неё, в темноту угла, и в этой темноте, казалось, теперь жил он сам. — Ясно, — произнёс он. Голос был плоским, выхолощенным, без единой вибрации. Мёртвым. — А теперь позволь мне собрать вещи. Он сделал паузу, и кульминация наступила не в действии, а в этой ледяной тишине перед ним. — И скажу сейчас, — продолжил он тем же ровным, механическим тоном, — потому что больше не собираюсь подкладывать тебе письма, как преданная шавка. Прощай. Он резко развернулся, и прежде чем она успела осознать, его пальцы впились ей в плечо. Не грубо, но с непререкаемой, стальной силой, против которой её собственная воля оказалась бумажной. Он не толкнул — он вывел, с холодной методичностью, шаг за шагом, за порог комнаты. Его прикосновение жгло сквозь ткань, оставляя фантомную боль. Дверь захлопнулась прямо перед её лицом. Не со скрипом, не со стуком — с глухим, окончательным ударом, который отозвался в костях. Звук дерева прозвучал громче выстрела. Наоми застыла на месте, в холодном свете коридора, с телом, дрожащим как в лихорадке, с губами, которые вдруг онемели, и с оглушающей тишиной в ушах, теперь разорванной лишь стуком её одинокого, предательского сердца. Внутри была пустота — острая, режущая и полная ледяного ужаса от того, что только что сломала навсегда. Она стояла, прижавшись спиной к холодному камню стены, и слушала. Из-за двери доносились сдержанные, резкие звуки: скрип открываемого сундука, шорох пергаментов, мягкий стук укладываемых вещей. И в тишине коридора её накрыли воспоминания. Все эти годы, прожитые почти бок о бок. Его насмешки, его редкие, искренние улыбки, его защита, которая всегда была двусмысленной. Его письмо. Эти строчки, выжженные в памяти: «Я зациклился на той боли, что ты мне когда-то нанесла, и решил вернуть её втройне. Глупо. По-детски жестоко.» Она злилась на него, не понимая, что сейчас делает то же самое. Хочет вернуть боль. Ударить туда, где, как ей кажется, он уязвим. Но разве это выход? Разве месть — это то, что принесёт покой? Мысль пронзила её, острая и ясная: Но, быть может, я ещё успею…отомстить? Не думая, движимая внезапным порывом, который был сильнее страха и гордости, она снова распахнула дверь. Лоренцо сидел на краю своей старой кровати. В руках у него была пачка писем, перевязанная чёрной лентой. Он не читал их, просто держал, а его взгляд был устремлён в пустоту — странный, отсутствующий, будто он видел что-то за стенами комнаты. Его зрачки, расширенные в полумраке, резко сузились, когда он заметил её. Наоми захлопнула дверь за спиной, заслонив их от всего мира. Она вдохнула полной грудью, собираясь с мыслями, чувствуя, как дрожь в коленях сменяется странной решимостью. — Возможно, — начала она, и голос её звучал тихо, но чётко, — я выразилась слишком грубо. И к тому же… я не успела отплатить тебе той же болью, которой ты кормил меня все эти пять лет. Его глаза округлились. Он медленно поднялся с кровати, откинул меховую накидку, и она упала на одеяло мягким комком. Он сделал шаг, затем ещё один, пока не оказался напротив неё, на расстоянии вытянутой руки. Близко, но не касаясь. — Проси, — сказал он тихо. Всё напряжение, вся холодность исчезли из его голоса, осталась лишь какая-то странная, хрупкая напряжённость. — Проси, чтобы я остался. Наоми моргнула, сомневаясь, не ослышалась ли. — Что? Он не повторил слова. Он просто смотрел на неё, и в его тёмных глазах читалась та самая редкая, незащищённая искренность, которую она видела лишь пару раз за всю жизнь. — Этого недостаточно, — прошептал он. — Нужно сказать это. Молчание растянулось. Она видела, как сжимаются его челюстные мышцы, как медленно тускнеет надежда в его взгляде. И что-то в ней сдалось. Сломалась та стена, которую она так тщательно возводила годами. — Прошу… — её голос сорвался на шёпот, нервный и прерывистый. — Не уезжай. — Что? — он наклонился чуть ближе, и в его голосе снова появились знакомые нотки — вызова, игры. — Погромче. Раздражение, острое и знакомое, блеснуло в ней. Она оттолкнула его ладонью в грудь. — Идиот! Но он не рассердился. Наоборот, тихий, счастливый смешок вырвался у него. И прежде чем она поняла, что происходит, он перехватил её отталкивающую руку, а другой ладонью мягко, но неотвратимо прижал её спину к закрытой двери, не давая отступить или открыть её. — Видишь, Нао, — произнёс он, и его губы были так близко к её уху, что она чувствовала тепло его дыхания на коже. — Я не такой плохой, как ты думала. Ты считала меня врагом. Но одно твоё слово… одно-единственное слово заставляет меня отбросить все планы и остаться здесь. Он просто стоял так, держа её в этом замкнутом пространстве между своим телом и дверью, и смотрел в её глаза, будто пытаясь найти в них подтверждение тому, что только что произошло. И в воздухе, густом от невысказанного, снова запахло не опасностью, а чем-то другим. Чем-то новым и пугающе необратимым. Тишину, густую и зыбкую, что повисла между ними, резко разрезали голоса за дверью — приглушённые, но узнаваемые. Словно отголосок дежавю, до них донеслось хихиканье Пэнси и низкое ворчание Теодора. На этот раз раздался негромкий, но настойчивый стук — явно учтя прошлый печальный опыт вторжения. Берч вздрогнула и резко, почти инстинктивно, оттолкнула Лоренцо от себя. Он отступил на шаг, не сопротивляясь, лишь в уголках его губ заиграла та самая, знакомая усмешка. Наоми, стараясь выглядеть естественно, отошла к сундуку и сделала вид, что разглядывает какую-то книгу, нервно поправляя волосы. Лоренцо, все еще с легкой улыбкой, распахнул дверь. На пороге стояли Пэнси и Теодор. Паркинсон, увидев его, сложила ладони под подбородком с таким трагическим видом, будто провожала его на войну. — Лоренцо! Мы едва успели! — воскликнула она, и её голос дрожал от нарочитого ужаса. — Наш… наш скромный Клуб любителей темных искусств просто не переживёт твоего отъезда! Мы так и не взглянем в лицо нашему бесстрашному герою, нашему вдохновителю! Теодор, стоявший сзади, лишь молча поднял глаза к небу, а в выражении читался стыд от услышанного. Лоренцо медленно повёл одной идеально очерченной бровью. — Клуб любителей темных искусств? — переспросил он, и в его голосе зазвучала мягкая, но убийственная ирония. — Кто, простите, придумал это идиотское название? Нотт? Или, — его взгляд скользнул к Наоми, всё ещё копошащейся у сундука, — может, у Берч проснулся творческий порыв? Пэнси сделала вид, что её глубоко ранили, и прижала руку к сердцу. — Это я! Я придумала! Это поэтично и… многогранно! — заявила она, но тут же, поймав его взгляд, сникла. — Хотя… я готова сделать вид, что не слышала твоего вердикта. Для поддержания мира в наших рядах. Теодор же, наконец заметив Наоми, которая старательно изображала из себя невидимку, медленно, почти лениво улыбнулся. Его улыбка была тягучей и всегда значимой. — Берч, — кивнул он ей. — Небось, помогаешь с упаковкой наследия? Доброе дело. В его тоне явно звучал намёк, и Наоми почувствовала, как щёки вновь начинают пылать. Она лишь фыркнула в ответ, делая вид, что с головой погружена в изучение зловещего переплёта какой-то книги…той самой, что породила чуму. Беркшир, насладившись моментом, обвёл взглядом троицу — одну театрально-скорбную, другого молчаливо-насмешливую, третью — яростно смущённую. Он вздохнул, и в его голосе прозвучала финальная нота этого небольшого представления. — Успокойте ваши драматические порывы, Паркинсон. Вашему… «клубу» не придётся искать нового идола. Я решил остаться. На секунду воцарилась тишина. Пэнси замерла с открытым ртом, её трагическая маска сменилась чистым, неподдельным изумлением. Теодор медленно перевёл взгляд с Наоми на Лоренцо, и его бровь поползла вверх с ещё большим интересом. — Остаться? — прошептала Пэнси, будто не веря своим ушам. — Но… твои вещи? Дурмстранг? — Вещи, как видите, ещё не упакованы до конца, — Лоренцо махнул рукой в сторону открытого сундука. — А Дурмстранг… обойдётся без меня. Здесь, судя по всему, дел не меньше. И интересов. Последнее слово он произнёс особенно маняще, и его взгляд снова, на миг, задержался на Наоми. Она упорно смотрела в книгу, но кончики её ушей выдавали её с головой. В комнате, пахнущей старым пергаментом, пылью и тайнами, снова повисла тишина, но на этот раз — тёплая, общая, пронизанная неловким, но прочным пониманием того, что какие-то линии только что пересеклись, а какие-то — только начертаны. Вечер того же дня был по-особенному сладок. Для многих. Для Лоренцо, который только что оборвал последние формальные связи с Дурмстрангом. Для Наоми, чувствовавшей странное облегчение, будто воскресла не дружба, а некое хрупкое перемирие с Беркширом. Для Пэнси, которая уже строчила планы в блокноте, делясь ими с молчаливо кивающим Теодором. — …и мы не видим другого варианта, кроме как собраться на озере! — восторженно жестикулировала Пэнси, расхаживая по комнате Наоми. — Только представь, настоящие факелы, прохлада воды, и все полноправные члены нашего общества смогут по-настоящему окунуться в мир… — Мир дешёвого алкоголя и Лавгудовой дури? — перебила её Наоми, не отрываясь от своего отражения в зеркале. Она провела указательным пальцем по новой коричневой кожаной юбке, поправила чёрную рубашку, укрытую широким пиджаком того же цвета. Паркинсон расхохоталась, будто услышала самую нелепую шутку в мире. — Ох, Берч, вечно ты всё усложняешь! Это атмосфера! Тайна! Единение! — Единение в отрыве, который вы устраиваете каждую неделю без повода и веских причин, — парировала Наоми, поправляя коротенькие носочки. — Но есть повод! — вскричала Пэнси, подпрыгнув на месте. — Лоренцо уже согласился! Будет Астория, Блейз, Теодор, Гойл… и много-много кто ещё! Это будет легендарно! Наоми вздохнула, ловя взгляд подруги в зеркале. — Впрочем, ладно. Но это будет последний раз. Пэнси, удовлетворённо хмыкнув, уже собиралась высказать новую идею, но в этот момент из-за стены, из комнаты напротив, донёсся приглушённый, но яростный гул голосов. Тем временем, в комнате, которую Лоренцо теперь снова делил с Драко, шли беспрерывные дебаты. Голоса, обычно сдержанные и холодные, теперь звучали на повышенных тонах, перебивая друг друга. — Я не виноват, что ты решил, будто я тебя бросил! — сквозь зубы произносил Лоренцо, его спина была напряжена. — И я не виноват, что мне пришлось уехать. Ты же читал то письмо от отца. Ты видел, что это было явно не моим желанием. Драко, стоявший у стола с видом полного превосходства, фыркнул. — Не прикидывайся невинной овечкой, Беркшир. Ты никогда не делаешь того, чего не хочешь. А что до «бросил»… — он сделал паузу, и в его глазах вспыхнули знакомые искры язвительности. — Я совсем не один. С тех пор как ты сбежал, твои «друзья» по необходимости стали моими. А что до Наоми… — он намеренно медленно провёл рукой по покрывалу своей широкой кровати, — …я до сих пор чувствую её запах на постели. Ох, да… миндаль. Корица. Что-то ещё… Лоренцо замер. Его лицо, секунду назад выражавшее раздражение, стало абсолютно гладким, каменным. Он ничего не сказал. Просто резко развернулся и вышел из комнаты, хлопнув дверью с такой силой, что задребезжали стёкла в старинном канделябре. В полутемном коридоре он столкнулся с Пэнси, которая, сияя от предвкушения событий, выпорхнула из комнаты Наоми как бабочка. — О, Лоренцо! Идёшь к… — она начала, но, увидев его лицо, мгновенно умолкла. Он прошёл мимо, не ответив, его шаги были быстрыми и жёсткими. Пэнси лишь пожала плечами и направилась дальше, погружённая в свои планы. А в комнате Наоми снова воцарилась тишина. Она уже почти была готова, раздумывая, не снять ли пиджак, когда раздался сдержанный, но настойчивый стук в дверь. Не такой, как раньше у Пэнси. Твёрдый. Знакомый. Наоми замерла, посмотрев на дверь. Сердце невольно забилось чаще. Она знала, кто это. И после той сцены, что только что, судя по звукам, разыгралась по соседству, этот визит не сулил ничего простого. Наоми открыла дверь. В проёме, залитом тусклым светом коридорных факелов, её уже ждал Лоренцо Беркшир. Он не постучал во второй раз, просто стоял, будто знал, что она подойдёт. Берч инстинктивно попятилась на шаг назад, чувствуя напряжение почти физически — оно витало в каждом его взгляде исподлобья, в каждом слишком чётком, отрезанном вдохе и выдохе, в тишине, что была гуще любых слов. Он сделал шаг вперёд, переступил порог, и дверь закрылась за ним с мягким, но окончательным щелчком. Наоми попыталась что-то сказать — вопрос, протест, — но он молчал. Это молчание было тяжелее крика. Он не стал медлить. Его взгляд, тёмный и неотрывный, скользнул по её фигуре, остановившись на краю короткой юбки. Потом он двинулся. Не резко, а с такой целеустремлённой медлительностью, что у неё перехватило дыхание. Он оказался перед ней, и его пальцы, тёплые и твёрдые, коснулись её черной ткани, а затем, не встречая сопротивления, двинулись вниз, под кожу по внутренней стороне бедра. Кожа там всё ещё была красноватой, чувствительной от трения о метлу во время полёта. Его большой палец провёл по этой полоске раздражённой кожи, остановившись у самого края, где заканчивалась плоть и начиналась узкая полоска чёрного кружева. — Болят? — тихо спросил он, но это не был вопрос о самочувствии. Это была констатация факта его присутствия, его права касаться. Прежде чем она успела ответить или отшатнуться, он взял её за руку — не за запястье, а за саму ладонь, переплетя пальцы в странном, почти нежном жесте, который контрастировал с тем, что последовало дальше. И затем, одним плавным, уверенным движением, развернул и повалил на её же широкую, мягкую кровать. Матрас пружинисто принял её вес.

angelvoice — lilith

Его раздражало. Раздражало ещё больше, что Драко оказался прав. Когда он опустился над ней, одним коленом вдавившись в матрас рядом с её бедром, а его губы нашли её шею, прикрытую прямыми прядями чёрных волос, он действительно уловил тот самый запах. Миндаль — от шампуня. Корица — что-то в её натуральном аромате, смешанное, возможно, с духами. И что-то ещё, тёплое, исключительно её. Его это не устраивало. Это сводило с ума. Он оторвался от её кожи, приподнялся на локтях, смотря ей прямо в глаза. Его дыхание было ровным, но слишком горячим. Несколько уложенных прядей упали вниз. — Что вы делали на его кровати, Нао? — спросил он мягко, почти вежливо. И эта вежливость в данных обстоятельствах была страшнее любой ярости, последней отрезвляющей каплей перед… чем-то неминуемым. — Ревность тебе не к лицу, Беркшир, — выдохнула она, пытаясь сохранить хотя бы тень дерзости, но голос дрогнул. Он не повысил голос. Наоборот, его лицо стало ещё спокойнее. Но его рука, сжимавшая её запястье, медленно, с непререкаемой силой, увеличила давление, заставляя её левую руку откинуться назад, а голову — запрокинуться от нарастающей, неприятной, подчиняющей боли. Он наклонился ниже, его губы, влажные от её кожи, прижались к самой мочке её уха. — Скажи, — прошептал он, и его голос был густым, как мёд, и таким же липким. — Правду. Она задохнулась, её нервы были натянуты до предела. — Отпусти… Это всё из-за чар! Из-за того дурацкого отвара! Пэнси не даст соврать! — выпалила она, цепляясь за самое простое, хоть и неполное, объяснение. Он ослабил хватку на долю, но не отпустил. — А если бы этих чар не было? — спросил он, его губы скользнули по линии её челюсти. — Что тогда? — Тогда… тогда бы ничего не было! Это случайность! Ошибка! — Случайность, — повторил он, и в его голосе зазвучала новая, опасная нота. Его свободная рука снова легла на её ногу. — Где он касался тебя? Здесь? — Его пальцы впились в её бедро чуть выше колена. Она дёрнулась, и это его не устроило. Ладонь поползла выше, скользя по внутренней, нежной поверхности бедра, под самой юбкой. Кожа под его прикосновением горела. — Или… быть может, у вас было что-то ещё? М-м? — Его дыхание стало прерывистым. Он оттянул нависшие на её плечи волосы, откинул их назад, затем сбросил с её плеч пиджак, который съехал и мешал ему. Он был сверху, нависая над ней, загораживая оранжевый свет свечей, нависших над потолком. Она лежала снизу, вся покрытая предательским румянцем, от щёк до груди. Её колени, зажатые между его ногой и матрасом, слегка подрагивали. Он заметил это. И — странно — ослабил хватку на её запястье почти до нежности. Он коснулся её шеи, провёл пальцем линию от челюсти до ворота чёрной рубашки, затем ловко расстегнул первые две пуговицы. Ткань разошлась, обнажив верх груди и тонкие, ажурные лямки чёрного кружевного бра. Лоренцо замер, его взгляд на секунду затуманился чем-то, что было не просто желанием. — Такая… маленькая, — прошептал он, и в его голосе не было насмешки. Было странное, почти болезненное удивление, как будто он увидел что-то хрупкое и бесконечно своё. — Это мило. Он снова посмотрел ей в глаза. — Я верю тебе. Верю, что без этих чар ты бы даже не взглянула на него. — Он сказал это так, будто выносил окончательный приговор, ставя точку в той истории. Наоми выдохнула, но облегчение было странным, смешанным со жгучим стыдом и чем-то ещё, что пульсировало глубоко внизу живота. Ей было неловко видеть его так близко — видеть, как его грудь, скрытая тонкой тканью пуловера, тяжело вздымается, как несколько капель пота катятся по виску от сдерживаемого напряжения. Она отвела взгляд, не в силах выдержать столь страстную, слишком взрослую для неё картину. — Я просто хочу кое-что проверить, — сказал он, и его голос стал тихим, почти неуверенным, что было в нём совершенно неестественно. Он опустил голову, его лоб почти коснулся её. — Мне… можно дотронуться до тебя? Он не уточнял, но её тело поняло всё без слов. Наоми ничего не сказала. Воздух застыл в лёгких. Сердце бешено колотилось где-то в горле, сдавливая его. Она лишь сглотнула, чувствуя, как по телу разливается горячая, беспомощная слабость. Он принял её молчание как знак согласия. Он слегка, почти неуверенно, прижался к ней. Жёсткая ткань его брюк сквозь тонкую кожу её юбки передала ощущение твёрдого, напряжённого предмета. Она сглотнула, и звук этот был оглушительно громким в тишине комнаты. — Смотри на меня, — попросил он, и его голос был хриплым от сдерживаемой страсти. — Смотри в глаза. Я хочу видеть тебя. Он держал её взгляд, и в его обычно строгих, тёмных глазах она увидела что-то новое — любопытство. Она услышала его едва слышимый, хриплый стон. Дыхание его было слишком громким для этих стен. — Я делаю это впервые, — признался он, и слова эти сорвались с его гул, будто против его воли. — Делия не лгала, когда говорила, что ты первая. Первая во всём. Его признание повисло в воздухе, делая происходящее ещё более необратимым и хрупким. Он медленно опустил голову, его губы оказались в сантиметре от её, его дыхание смешалось с её прерывистыми выдохами. — Знаешь, говорят, что родинки — это знаки, куда тебя целовали в прошлой жизни, — прошептал он, его взгляд скользнул по её лицу, шее, открытому вороту рубашки. — И, не буду лгать… хотел бы оставить тебе ещё парочку. Своих. Он медленно навис над ней окончательно, и она почувствовала, как бьётся его сердце — не медленнее, чем её собственное, а, кажется, даже чаще. Этот ритм, дикий и тревожный, передавался через всё его тело, прижатое к ней. Он тоже боялся, — промелькнуло у неё в голове. Но этот страх был иным — не страхом отчаяния, а страхом перед шагом в неизвестность, перед тем, чтобы сбросить последние маски. Он помедлил ещё мгновение, облизнул собственные пересохшие губы, и в его глазах вспыхнула та самая, юная, лишённая всякой надменности решительность. Он впился в её губы. Поцелуй был не нежным, а вопрошающим, жаждущим, полным той самой неискушённости, о которой он только что говорил. Его губы были мягкими, но движение их — неуверенным, будто он боялся сделать что-то не так, иногда прерывными из-за недостатка воздуха. Он не пытался силой раздвинуть её губы, просто прижимался к ним, вдыхая её воздух, изучая форму, вкус. И в этот самый момент, вместо того чтобы закрыть глаза или погрузиться в ощущения, Наоми почему-то вообразила себе лицо Миллисенты Булстроуд, если бы та увидела эту картину. Она представила её красное, пылающее от возмущения лицо, взгляд, полный праведного гнева, тяжёлое дыхание, как у разъярённого быка. Услышала в воображении её хриплый шёпот: «Дрянная, бесстыжая девчонка!» И от этой нелепой, абсурдной картинки по её губам, всё ещё прижатым к губам Лоренцо, пробежала судорожная, сдавленная улыбка. Он почувствовал это. Мгновенно оторвался, отпрянув, будто обжёгшись. — Я… делаю что-то не так? — спросил он, сглотнув. Наоми, всё ещё ловя дыхание, посмотрела на него. На его раскрасневшиеся щёки, на взъерошенные чёрные волосы, на губы, влажные от её, алых. — Просто… я не привыкла видеть тебя таким, — выдохнула она. — Кажется, ты по-настоящему… не думаешь об этом. Я всегда считала, что ты знаешь толк только в политике магии, в генеалогии и в том, как заставить всех плясать под свою дудку. Его растерянность медленно стала рассеиваться, уступая место знакомой, хитрой искорке в глазах. Он улыбнулся — не надменно, а с каким-то новым, тёплым вызовом. — Готов показать, в чём ещё я могу кое-что понимать, — сказал он, и его голос снова приобрёл бархатистые, соблазнительные нотки. — Пусть даже мои познания пока что… теоретические. Почерпнутые из фильмов, — он сделал паузу, и его взгляд стал томным, — или… кое-каких журналов. Последнее он растянул в улыбке, обнажающей зубы. И это знание, что он, Лоренцо Беркшир, возможно, тайком листал какие-то пикантные издания, чтобы сейчас не ударить в грязь лицом, было одновременно смешным и невероятно трогательным. Оно снимало последний слой его неприступности. Он снова наклонился к ней, но теперь его движения стали увереннее, а в поцелуе появилась новая, исследующая смелость. Его рука, до этого лежавшая на её боку, медленно поползла вверх, скользя под расстёгнутой рубашкой, и его пальцы, тёплые и чуть шершавые, впервые прикоснулись к тонкому, нежному кружеву на её груди. Она вздрогнула, и её собственное дыхание окончательно сбилось, растворив последние мысли о Миллисентах и о чём бы то ни было ещё, кроме него. — Давай я покажу тебе кое-что ещё, — прошептал он, и его голос звучал хрипло, пропитанный желанием. Вместо того чтобы вернуться к её губам, он отодвинул края рубашки дальше от ключиц, обнажая тонкую, румяную кожу. Его губы, горячие и влажные, прикоснулись к ней — сначала нежно, почти исследующе, а затем с нарастающей уверенностью. Он целовал её ключицы, скользил вниз, к основанию шеи, оставляя на пути алые, жгучие следы — немые свидетельства его правоты. Его дыхание участилось, стало горячим и прерывистым у неё на коже. Беркшир прислушивался к каждому её звуку, ловил каждый стон, который вырывался у неё из горла помимо её воли — томный, сдавленный, полный того же опьянения, что и у него. Наслаждался едва заметной дрожью, пробегавшей по её телу под его ладонями, вдыхал смесь её парфюма. Голова кружилась, в висках стучало, будто он и бежал марафон, а не просто лежал на кровати. И это, как он смутно понимал, было только началом. Наоми горела. Щёки, шея, грудь — всё пылало под его прикосновениями и взглядом. О боже… Почему он говорит вслух такие постыдные вещи? — металась мысль где-то на задворках сознания, но тут же тонула в волне новых ощущений. Ещё один стон вырвался из её губ, когда его пальцы скользнули по её боку, чуть выше талии. Она сжала его руку, пытаясь хоть как-то обрести опору, и почувствовала под тонкой тканью его рубашки твёрдый, напряжённый рельеф мышц предплечья. Это осознание — его физической силы, сдерживаемой и направленной сейчас на неё, — заставило что-то ёкнуть глубоко внутри. Её грудь, маленькая и аккуратная, под его неотрывным, жадным взглядом, казалось, сама тянулась к нему. Соски набухли и затвердели, отчётливо вырисовываясь под тонким кружевом бра и материалом рубашки. Она видела, как его взгляд темнеет, следя за этим, и от этого стыдливого знания её бросило в новый жар. Затем его рука снова двинулась. Два пальца, тёплые и уверенные, скользнули под расстёгнутую рубашку, на этот раз нацеливаясь стянуть её с её плеч полностью. Ткань поползла вниз, обнажая всё больше кожи, тонкие лямки лифчика… И его движение достигло её рук. И тут ее словно окатили ледяной водой. Наоми резко дёрнулась. Её руки инстинктивно рванулись вперёд, чтобы прикрыть обнажающиеся предплечья, а тело отпрянуло назад, жёстко оттолкнув его. — Не надо! — вырвалось у неё, резче и громче, чем она планировала. Лоренцо замер, его рука повисла в воздухе. На его лице, секунду назад озарённом страстью, промелькнуло недоумение, а затем — тень. Он медленно приподнялся, нависая над ней, и его взгляд, ещё секунду назад тёплый и пьяный, стал пронзительным, холодно-аналитическим. Он наклонился так близко, что его губы почти касались её уха, и заговорил тихим, опасным шёпотом, в котором не осталось и следа от прежней неуверенности. — Что ты скрываешь, Наоми? — спросил он, и каждый звук был отточен, как лезвие. Его глаза пристально изучали её лицо, её сведённые в судороге пальцы, прикрывающие запястья. — Что там такого, чего я не должен видеть?

maëlle — je t'aime comme je t'aime

Тик-Так. Часы пробили полночь. Она приподнялась на локтях, спиной натыкаясь на холодное дерево изголовья. Сердце, секунду назад бешено стучавшее от желания, теперь колотилось с новой, леденящей силой — чистого, животного страха разоблачения. Он знает. Он уже всё понял. — пронеслось в голове панической искрой. Кровь отхлынула от лица, оставив кожу холодной и липкой. В ушах стоял звон, а в груди сжалось так, что стало трудно дышать. Каждый нерв был натянут до предела, ожидая удара. Чёрная ткань рубашки съехала к локтям, скрутившись в беспомощные жгуты, но всё ещё прикрывая предплечья. Его грудь тяжело вздымалась. Лоренцо медленно, с опасной сдержанностью, поднялся с кровати. В его движениях не было прежней страсти — только холодная, хищная целеустремлённость. Он шагнул к ней, его рука, быстрая как змеиный удар, впилась в её запястье выше скрученной ткани. Он дёрнул с такой силой, что Наоми сорвалась с кровати и встала перед ним, пошатываясь. Она прикусила губу до боли, пытаясь загнать обратно крик и слезы. В её голове пронеслись обрывки воспоминаний: его лицо в зале суда, когда Каркаров выкрикивал обвинение. Его твёрдый голос: «Он лжёт». Он явно не догадывался тогда. Он вспомнил то же самое сейчас. Вспомнил её нервозность, её испуг. И сложил два и два. Не говоря ни слова, Лоренцо резко, одним движением, стянул с неё рубашку. Ткань соскользнула с её рук и упала на пол с тихим шуршанием, оставив её стоять перед ним в одной юбке и чёрном кружевном бра. Воздух комнаты, казалось, стал ледяным. Наоми зажмурилась, сжав веки так сильно, что перед глазами поплыли разноцветные круги. Она не хотела видеть. Не хотела видеть разочарование, отвращение, ужас в его глазах. Не хотела наблюдать, как рушится этот хрупкий, только что возникший мост. Он выдохнул. Длинно, медленно. Звук был не таким, какого она ожидала. В нём не было ни гнева, ни разочарования. Скорее… облегчение. Как будто с его плеч свалилась целая гора. — Ну и что ты хотела этим показать? — спросил он, и его голос был спокоен, даже слегка недоумен. Она медленно открыла глаза, опасаясь обмана. Её взгляд метнулся к своим обнажённым рукам, которые она всё ещё инстинктивно прижимала к груди. Кожа была чистой. Ровной. Ни малейшего намёка на предательство. Метки не было. Он взял её за руки, мягко разжал её пальцы и медленно, не отпуская, обвёл её вокруг себя, пока она не оказалась стоящей перед ним, а он сидел на краю кровати. Его взгляд был задумчивым. — Ты просто… побоялась? — предположил он, и в его тоне снова появились нотки той самой, неуверенной нежности. — Это же… первый раз, когда всё зашло так далеко. Он не стал ждать ответа. Его руки обхватили её бёдра, и он легко усадил её к себе на колени. Затем, не желая надолго выпуская её из объятий, снял свой серый пуловер через голову и отбросил его. Под тканью открылось подтянутое, выточенное тело с гладкой кожей, на которой играли тени от тусклого света. Он взял её руку, положил свою ладонь поверх её пальцев и медленно провёл ими по своей груди, чувствуя, как под её прикосновением вздрагивают мышцы. Затем повёл её руку ниже, по твёрдому прессу, и остановился у пояса брюк, чуть выше явной, твёрдой выпуклости. — Тебе достаточно просто… потереть ткань, — прошептал он ей в ухо, его голос снова стал густым и тёплым. Она, всё ещё ошеломлённая неожиданным поворотом и его реакцией (или её отсутствием) на отсутствие метки, машинально подчинилась. Её ладонь надавила на твёрдую поверхность, ощутила её форму и размер через ткань, затем медленно, почти неосознанно, провела вверх-вниз, создавая лёгкое, но отчетливое трение. Лоренцо тихо застонал, хрипло и томно, и уткнулся лицом ей в грудь, а потом в бок, целуя кожу у ребер. Его пальцы скользнули по её спине, поглаживая, снимая остатки напряжения. — Я фантазировал об этом, — признался он, его слова были слегка смазаны от того, что он говорил, прижимаясь губами к её коже. — О тебе. Пару раз. Представлял всё примерно так же. А тут… это реальность. Она вздохнула, и в этом вздохе смешались облегчение, растерянность и возвращающееся, смутное возбуждение. Он ловко расстегнул застёжку её бра на спине, и тонкое кружево ослабло. Он стянул его с её плеч и отбросил в сторону. Он отклонился назад, чтобы взглянуть. Её грудь, маленькая, с острыми, румяными от возбуждения сосками, предстала перед ним. Он замер, любуясь. Затем коснулся сначала кончиками пальцев, осторожно, будто боясь спугнуть. Потом провёл всей ладонью, ощущая, как нежная кожа под его прикосновением покрывается мурашками, а вершина набухает и твердеет ещё сильнее. Он улыбнулся — не надменно, а с каким-то почти детским, захватывающим открытием. Обнажив зубы, он высунул кончик языка и мягко, но дерзко провёл им по её груди, описывая медленные круги вокруг ареолы, чуть касаясь самого чувствительного места. — Ты вкусная, — пробормотал он, и его голос был полон искреннего изумления. Два его пальца, тем временем, начали медленное, неотразимое шествие по её телу. Они провели линию от рёбер вниз, к талии, скользнули под юбку и упёрлись в ткань её белья. Он чуть откинул край юбки вверх и нажал ладонью прямо на промежность, через тонкое кружево. Она вздрогнула всем телом, и тихий стон сорвался с её губ. И тогда он снова нашёл её губы. Этот поцелуй уже не был робким или вопрошающим. Он был жадным, влажным, полным возвращающейся страсти и нового, обострённого чувства обладания. Тихий, но отчётливый звук шагов и сдержанный смех за дверью заставили их застыть, как двух оленей, пойманных в свет фар. Голоса приближались по коридору, и вот уже знакомый лёгкий стук каблучков остановился прямо у двери. Ручка дрогнула, но не повернулась — они не успели её запереть на простой замок. — Наоми, ты там? — донёсся снаружи голос Пэнси, смешанный с тихим ворчанием Эллиота. В комнате воцарилась паника. Берч оттолкнула Лоренцо, её глаза стали огромными. — Закрой! Быстрее, закрой дверь с помощью палочки! — прошипела она. Беркшир, обычно такой невозмутимый, кивнул с непривычной поспешностью. Его палочка, выпавшая из кармана брюк, лежала на полу у кровати. Он наклонился, схватил её и, не вставая, резко махнул в сторону двери, прошептав: «Коллопортус!» Раздался тихий, но отчётливый щелчок магического замка, врезающегося в древесину. Снаружи ручка дёрнулась снова, на этот раз сильнее, но безуспешно. — Эй, Берч! Ты там? Дверь заело что ли? — позвала Пэнси, и в её голосе послышалось лёгкое раздражение. Тем временем в комнате царил хаос. Они лихорадочно натягивали на себя одежду. Наоми с трудом застёгивала бра, её пальцы дрожали. Лоренцо натягивал пуловер через голову, поправляя растрёпанные волосы. — Да! — крикнула Наоми, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Видимо, заело! Сейчас попробую открыть! Они едва успели. Наоми натянула рубашку, не заправляя её, Лоренцо встал у окна, делая вид, что разглядывает что-то в темноте озера, как вдруг раздался громкий щелчок, и дверь с силой распахнулась. На пороге стоял Эллиот, опуская свою палочку. Видимо, он устал ждать и решил взять дело в свои руки. Пэнси выглянула из-за его плеча, её любопытный взгляд мгновенно облетел комнату, выхватывая детали: слегка помятую кровать, брошенный на пол пиджак Наоми, её собственные раскрасневшиеся щёки и небрежно надетую одежду, а также Лоренцо у окна, слишком уж поглощённого ничем не примечательным видом. — О, — сказала Пэнси, и её губы растянулись в медленной, понимающей улыбке. — Беркшир. Я не знала, что вы… обсуждаете что-то. — Материалы для чтения, — невозмутимо ответил Лоренцо, оборачиваясь. Он был уже полностью собран, лишь едва заметная взъерошенность волос выдавала недавнюю активность. — У Берч оказались весьма… захватывающие экземпляры. Наоми, стараясь не смотреть никому в глаза, подняла с пола пиджак и сделала вид, что складывает её. — Да, — буркнула она. — Очень информативные. Эллиот, не особо вникая в подтекст, пожал плечами. — Ладно. Мы шли в аллею. Пойдёшь, Берч? — Я… я потом. Мне нужно ещё кое-что привести в порядок, — ответила Наоми, жестом указывая на хаос в комнате, который был лишь отчасти наведён. Пэнси хихикнула, потянула Эллиота за рукав. — Оставь её, она занята. До встречи, вы двое. — И она утащила его, многозначительно прикрыв за собой дверь. На этот раз она закрылась с обычным, не магическим щелчком. В комнате снова повисла тишина, но теперь она была другой — насыщенной неловкостью, смешанной с адреналином только что пережитого. Лоренцо медленно подошёл к Наоми. — Ну что ж, — сказал он тихо, поправляя рукав пуловера. — Похоже, на сегодня наш… просмотр материалов окончен. Он взял свою накидку, лежавшую на стуле, и накинул её на плечи. — Они действительно были захватывающими, — добавил он, и его взгляд снова стал томным, обещающим. — И я уверен, мы ещё это повторим. Для более глубокого изучения. Не дожидаясь ответа, он кивнул ей, повернулся и вышел, оставив дверь приоткрытой. Наоми осталась стоять посреди комнаты, слушая, как его шаги затихают в коридоре. Он ушел не в свою комнату, а куда-то дальше. Воздух всё ещё был густ от его запаха, от запаха их обоих. Она провела рукой по губам, всё ещё чувствуя жар его поцелуев, а потом опустила взгляд на своё чистое, гладкое предплечье. Она захлопнула дверь, повернув ключ с глухим щелчком, и рухнула на кровать. Дыхание всё ещё сбивалось, а по телу пробегала то ли дрожь, то ли озноб. Она подняла руку, разглядывая чистое предплечье, ожидая, когда же проступит предательский тёмный узор. Тишина в комнате казалась звенящей, давящей. И тут её нарушили. Негромкий, но совершенно чёткий кашель. Прямо перед ней. Наоми вздрогнула и подняла глаза. Её взгляд упал на большое настенное зеркало в деревянной раме, висевшее напротив кровати — обычно в нём отражалось то, что должно. Но сейчас в его глубине, чёткий и неоспоримый, стоял он. Регулус Блэк. Он не улыбался. Его лицо выражало странную смесь отстранённого наблюдения и… чего-то ещё, что заставило кровь в её жилах похолодеть. Стыд. Неумолимый, жгучий стыд накрыл её с головой, будто он был физически присутствующим зрителем всего, что только что происходило. — Милая Нао выросла, — произнёс он, и его бархатный голос звучал прямо в её сознании, обходя уши. — Но, судя по всему, всё ещё не научилась… лгать. Или хотя бы принимать меры предосторожности. Зеркала — такие болтливые свидетели. Она резко вскочила с кровати, не в силах оторвать взгляд от отражения. Он стоял там, но обстановка за его спиной была иной. Не зелёные гобеленовые стены его фамильного особняка. Теперь это были тёмные, грубо отёсанные каменные стены, слабо освещённые парой свечей. А прямо позади него, прислонённая к стене, виднелась тыльная сторона большого холста в раме. Она узнала это место. Комната за картиной. Он говорил с ней прямо оттуда. Панический страх сменился ледяной, острой яростью. Он шпионил за ней. Это было невыносимым нарушением. Он открыл рот, собираясь что-то сказать дальше, но Наоми уже действовала. Не думая о последствиях, она накинула на плечи пиджак, накинула туфли и рванула к двери. Ей не нужны были его объяснения или ядовитые комментарии. Если он там, в той комнате, значит, есть шанс встретиться с ним лицом к лицу. Задать вопросы. Получить ответы. Или, по крайней мере, выплеснуть эту душащую ярость. Она вылетела в коридор и побежала, не обращая внимания на редких попадающихся на пути студентов. Он шпионил? Хорошо. Теперь она идёт к нему сама.