Глава 23. Он - Пожиратель.

travis — love will come through

Регулус стоял в полной тишине перед зеркалом, но отражение показывало не его. Оно было порталом, окном в другую комнату — её комнату. Он видел пустую, помятую кровать. Видел каменные стены, укрытые тёплым, темно-оранжевым светом от низко висящих свечей под потолком. А на фоне — доносились голоса. Женский, игривый и возбуждённый, и мужской, низкий, хриплый. Их смех и шёпот создавали жутковатый контраст с напряжённой тишиной, из которой он наблюдал. Со своей смерти, и особенно после странного, не до конца понятного ему воскрешения, он стал до одержимости любопытным. Зеркала были его глазами и ушами, единственной нитью, связывавшей его призрачное существование с реальностью. Тень, обычно скрывавшая его черты в глубине отражения, медленно отступала. К его тёмным, бездонным глазам наконец пробился слабый свет, падающий от свечей в комнате. Теперь его лицо можно было разглядеть до мельчайших деталей: чёткие скулы, бледная, почти фарфоровая кожа, родинка у виска и под губой, безупречно белый воротник рубашки под тёмным укороченным сюртуком. И тут он услышал другое дыхание. Не из зеркала, а из-за спины. Звонкое, частое, полное ярости и решимости. Он не обернулся, лишь губы его тронула едва заметная усмешка. — Наконец-то, — произнёс он тихо, обращаясь скорее к самому себе, — мы увиделись вживую. Зеркало вновь стало просто зеркалом. Он медленно повернул голову к источнику основного света в комнате. Большая рама картины отъехала в сторону, и в проёме, залитая золотистым светом из комнаты, предстала она. Взъерошенная, с горящими глазами, в накинутом наспех пиджаке. — Наоми Дариус Берч, — констатировал он, и в его голосе звучала почти отеческая торжественность. Она замерла на пороге, словно окаменев. Лицо её пылало — то ли от бега по холодным коридорам, то ли от неистовой злости. Грудь тяжело вздымалась, сердце колотилось так громко, что, казалось, эхо разносилось по стенам. Но больше всего пылали её глаза. Янтарные искры, обычно скрытые под опущенными ресницами, теперь горели открыто, сталкиваясь с его взглядом, тёмным, как старая смола. — Регулус Блэк… — её голос прозвучал тихо, но в нём была сталь. И затем она двинулась. Он едва успел открыть рот, чтобы сказать: «Можно просто Регулус», как она влетела в него со всей силы. Удар был неожиданным и яростным. Он не сопротивлялся, позволив инерции опрокинуть себя на каменный пол. Воздух с шумом вышел из его лёгких. Прежде чем он успел сообразить, острая вершина её палочки уже впилась в его горло, прямо под челюстью. — Покажи руку, — прошипела она, и в её голосе не было ни страха, ни колебаний, только холодная ярость. — Если не хочешь умереть во второй раз. Он улыбнулся. Сначала просто уголками губ, а затем рассмеялся — тихим, сдавленным, но искренне потешающимся смехом, обнажив острые, почти хищные зубы. — Ох, милая Нао… — прохрипел он, смех прерывался от давления дерева на горло. — Со мной ещё никто так… непосредственно… не общался. Он поднял руки вверх, в преувеличенно сдающемся жесте, полусидя-полулёжа на локтях. Потом его взгляд, полный ядовитого веселья, скользнул по её лицу. — У тебя, я смотрю, входит в привычку так… набрасываться на мужчин, — намекнул он, и в его глазах мелькнуло знание, слишком личное, слишком унизительное. Он видел. Видел её с Лоренцо. Видел её на коленях у него, её покорность, её стон. Ярость в её глазах вспыхнула с новой силой. Она прижала палочку так сильно, что он на мгновение захрипел, не в силах вдохнуть. — Открой. Рукав, — выговорила она сквозь стиснутые зубы, и каждое слово было отчеканено из льда. Блэк, всё ещё ухмыляясь, но уже без смеха, медленно, с преувеличенной театральностью, опустил одну руку. Его пальцы с изящной небрежностью нашли две тёмные пуговицы на манжете левого рукава своего сюртука. Щёлк. Щёлк. Ткань расстегнулась. Он замер, глядя ей в глаза, будто давая последний шанс передумать. Затем, медленным, почти соблазнительным движением, он начал закатывать рукав, обнажая бледную кожу предплечья, на которой, как он знал и она знала, должно было быть что-то. Что-то, что объясняло бы всё. Кожа на его предплечье была такой же бледной, как и на лице. И на ней, чёткая, нестираемая, как клеймо, лежала метка. Череп со Змеёй. Но в отличие от её собственной, пульсирующей и живой, его казалась… застывшей. Частью его плоти, вросшей в неё навеки. Символом, который он носил и в жизни, и после неё. Наоми замерла. Её дыхание перехватило. Она знала, что он Пожиратель. Но видеть это клеймо здесь, сейчас, на его теле, в этой комнате — было иным. Это была материализация всех её страхов, всего того тёмного наследия, что теперь касалось и её. Более того, помимо метки она видела еще кое-что. Странные руны, обвивающие его запястье. — Нравится? — тихо спросил он, наблюдая за сменой выражений на её лице. Его голос потерял зловещую нотку, стал почти задумчивым. — Нравится то, что видишь, Берч? Это ведь и твоё будущее. Она впала в ступор. Палочка в её руке дрогнула, давление на его горло ослабло. Она смотрела на метку, а затем переводила взгляд на его лицо — на это странно расслабленное, молодое лицо юноши, который знал её самые сокровенные тайны и теперь показывал свою. Она вновь взглянула на символ. Затем, в тот самый момент, когда её внимание было приковано к его предплечью, он двинулся. Одно ловкое, молниеносное движение — его свободная рука рванулась вперед, и прежде чем она успела среагировать, её пальцы разжались от внезапной острой боли в суставе. Ее палочка выскользнула и оказалась в его руке. Всё произошло в долю секунды. Теперь острие ее собственного оружия было направлено прямо в её лицо, в пространство между ее широко раскрытыми глазами. — А теперь, — тихо произнёс Регулус, и в его голосе не было ни злости, ни торжества — лишь холодная, отстранённая точность, — ты покажешь. Свою руку. Наоми, всё ещё сидя на полу между его ног, задыхаясь от ярости и шока, выдавила: — Она исчезла. Метки нет. Он не дрогнул. — Проверь ещё раз. Тщательнее. Под давлением собственной палочки, направленной на неё, она медленно, с ненавистью во взгляде, повиновалась. Юноша, наблюдая за этим, отметил про себя странность положения. Он бросил взгляд на большое зеркало. Теперь оно, словно повинуясь его воле, показывало их двоих. Он увидел отражение: он, сидящий на полу, держащий палочку, и она — та самая девчонка, что только что приказывала ему, — теперь стояла на коленях перед ним. Её пиджак и рукав рубашки под ним были закатаны до локтя, обнажая бледную кожу. Её поза была позой подчинения. И тут кожа на её предплечье будто задрожала. Из ничего, из самой плоти, начали проступать чёрные линии. Сначала как тени, потом всё чётче, пока мерзкий узор Черепа со Змеей не проявился во всей своей отвратительной славе. И, что было хуже всего, метка вдруг зажглась стальным, жгучим огнем, словно к коже приложили раскалённую докрасна кочергу. Наоми стиснула зубы так сильно, что на скулах выступили белые пятна. Голова её дёрнулась назад от невыносимой боли, но она не закричала. Вместо этого она глянула на него исподлобья, ее глаза стали влажными. — Зачем? — прохрипела она. — Зачем ты сделал меня предательницей? Ты… садист. Регулус улыбнулся, глядя на её сжавшееся от боли тельце — маленькое, хрупкое. Он подумал о том, как лего она сломается, а затем придвинул кончик палочки ближе, почти касаясь чернильной поверхности метки. — Это не клеймо предательства, Нао. Я уже говорил тебе. Твоё тело не отвергает его. Оно… насыщается им. И пусть в тебе течёт всего половина нужной, чистой крови… — он слегка опустил брови, — …я не зверь. Я не монстр, чтобы мучить тех, кто не способен вынести этого дара. — Нет, ты монстр, — выдохнула она, и в её голосе дрожали и боль, и убеждённость. — Ты убил свою сестру. За то, что она полюбила маггла. — Да, убил, — согласился он без тени сожаления. — Но ты, милая Нао, не виновата в ошибках своего отца. Дариуса, верно? Он и сам, кажется мне, понимает, что семнадцать лет назад нужно было сделать другой выбор. Что-то в этих словах, в этом спокойном упоминании её отца и какой-то тайны, связанной с её рождением, переполнило чашу. На эмоциях, не думая, Наоми рванулась вперёд и со всей силы ударила его по щеке. Звук шлепка оглушительно громко прокатился по каменной комнате. Она замерла, осознав, что наделала. Ладонь, всё ещё чувствующая жар от удара, прижалась к её полуоткрытому от ужаса рту. Ноги и руки затряслись — теперь уже от чистого страха. Она только что ударила Пожирателя, мага, убийцу, который держал её на прицеле. Блэк медленно повернул к ней голову. Алый след отпечатался на его бледной коже. Его челюсть сжалась на секунду, в глазах промелькнула вспышка чего-то древнего и опасного. Но он сдержал её. — На этот раз я прощу тебе это, — сказал он, и его голос снова стал бархатным, но от этого только страшнее. — Но в следующий… могу нанести ответный удар. Не пощечину, конечно. Я же не зверь. Быть может, Круциатус? — Он взглянул на неё, и в его взгляде была чистейшая, леденящая издевка. Она вспомнила того юношу из Эйна-леж, который казался ей жертвой обстоятельств, жалким и одиноким. Но сейчас, сидя перед ним, на опасном расстоянии, видя свою же палочку в его руке, она признавала свою глупость. — Мне не нужно было тебя воскрешать, — прошептала она. — Я сделала шаг к тому, чтобы Он вернулся. Регулус улыбнулся, и в этой улыбке было что-то почти одобрительное. — Ты права. И… ты боишься называть Его имя вслух? Она отшатнулась, как от удара. Да, боялась. Но показывать ему этот страх было смерти подобно. Она выпрямила спину, насколько это было возможно на онемевших ногах. — Нет, — солгала она, и голос её прозвучал твёрже, чем она чувствовала.

ram di dam — flashbacks

Её ноги действительно уже заметно затекли и дрожали от непривычной и долгой позы. Она не двигалась уже минут двадцать, застыв между страхом и болью. Регулус заметил это. — Встань, — сказал он неожиданно мягко. — Я дам тебе палочку. При условии, что не сделаешь ничего… опрометчивого против меня. Она, не веря своему счастью, кивнула. Он медленно, не опуская палочки, протянул её рукоятью вперёд. Её пальцы сжали знакомое дерево с таким облегчением, что она чуть не всхлипнула. Шестнадцать лет без единого живого касания, без тепла, кроме собственного, призрачного и неглубокого. Теплота её кожи, прошедшая сквозь дерево палочки, обожгла его холодное оцепенение. Это было как глоток крепкого эля после долгого поста — дар, почти болезненный в своей интенсивности, почти эротический в своей запретности. Это чувство пронзило его насквозь, заставив забыть на миг о страхе и расчёте, напомнив, что значит быть живым. И тут же, едва оружие вернулось в её руку, её натура взяла верх. Она вскочила на онемевшие, покалывающие ноги, отпрыгнула на шаг назад и направила палочку на него. Но он не был беспомощен. Пока она двигалась, его собственная рука уже была поднята. Теперь они стояли друг напротив друга, оба с направленными друг на друга остриями. Регулус лишь вздохнул, и в его взгляде читалось не разочарование, а скорее… усталое ожидание. — Другого я, пожалуй, мог и не ожидать от тебя, — сказал он. — Но это делает игру интереснее, не правда ли, Нао? — Я не боюсь тебя, — выдохнула она, сжимая палочку так, что костяшки пальцев побелели. Голос её дрожал, выдавая ложь, но в глазах горело упрямство. Он улыбнулся, не опуская оружия. Эта улыбка была подобна трещине на фарфоровой маске — ничего доброго, лишь холодная, рассчитанная насмешка. — Уверена ли ты в этом? И, что более важно, уверена ли, что выиграешь эту… битву, если она начнётся сейчас? Ты устала, дрожишь, и метка жжёт тебя изнутри, отвлекая. А я… — он сделал лёгкое движение палочкой, — я давно не был жив в привычном смысле. Усталость, боль, страх — для меня это эхо, а не реальность. Она сглотнула, чувствуя, как под его словами её и без того шаткая уверенность даёт трещину. — Я никогда не хотела этого! — вырвалось у неё, и в этом крике была вся её накопленная за месяцы беспомощность. — Ни метки, ни тебя, ни… ни их! — Поначалу никто не хочет, милая, — ответил он, и его голос внезапно стал почти задушевным, будто он делился великой тайной. — Сопротивление, отторжение, ужас — это естественно. Но потом приходит понимание. Принятие. Сила. Он помолчал, изучая её лицо, а затем его губы снова растянулись в той же, хитрой улыбке. — Скажи, ты уже поиграла в детектива? Проверила всех своих… друзей? — Он намеренно сделал паузу, давая ей вспомнить его прошлые слова: «Ты не одна. Не единственная, кто носит этот знак. Есть и другие в твоём… круге общения.» — Ты лжёшь, — прошептала она, но в её голосе уже не было прежней твёрдости. Был страх. Страх, что он говорит правду. — Лгу? — он приподнял бровь. — Что ж. Позволь мне предоставить доказательства. Вместо слов. Не опуская палочки, направленной на неё, он повернул голову к большому зеркалу и что-то быстро и невнятно прошептал на древнем, непонятном языке. Поверхность Эйна-леж задрожала, как вода от брошенного камня, и изображение в нём поплыло, растворилось. И появилось новое. Знакомая комната. Слизеринская гостиная, но пустая, в ночной тишине. Камера, словно чей-то невидимый взгляд, плыла по коридору и остановилась у знакомой двери. Внутри, спиной к отражению, стоял силуэт — высокий, стройный, в чёрной мантии поверх формы Слизерина. Он смотрел на своё отражение в старом зеркале. Юноша медленно, почти ритуально, закатал рукав своей белой рубашки. Он смотрел на своё обнажённое предплечье, и даже со спины была видна напряжённость его плеч, сжатые кулаки. Он замер, изучая что-то на своей коже. — А вот и самое интересное, — прошептал Регулус, стоявший рядом с Наоми, и его голос был полон театрального ожидания. Изображение в зеркале дрогнуло и резко сменило ракурс. Теперь оно показывало не отражение в зеркале, а прямо… лицо. Бледное, с высокими скулами, со строгими глазами, в которых бушевала буря из страха, ненависти и вынужденного смирения. Это было лицо, которое всегда смотрело на неё свысока, а сейчас было беззащитным и страшным в своей откровенности. Драко. Он смотрел прямо перед собой, будто в упор видел свою метку, и в его взгляде была такая бездонная мука, что у Наоми перехватило дыхание. Зеркало дрогнуло в последний раз, картина рассыпалась на тысячи серебристых осколков и погасла, оставив только обычное отражение: Регулус Блэк, стоящий в полумраке каменной комнаты, и она сама — бледная, с открытым от шока ртом. Регулус медленно опустил свою палочку, зная, что теперь она не выстрелит. Он обвёл взглядом девчонку, которая казалась такой маленькой и хрупкой перед ним, ниже его на полторы головы. В его взгляде не было торжества. Была холодная, почти научная констатация факта. — Ох, — произнёс он тихо, с лёгкой, притворной досадой. — Я разве не говорил? Он — Пожиратель. Или, по крайней мере, обречён им стать. Так же, как и ты. Разница лишь в том, что он… уже смирился. А ты всё ещё бьешься, как пойманная в силок птица. Жалко и бесполезно. Наоми опустила палочку. Рука её дрожала. Внезапно в голову пришла мысль о мальчишке, о его странном поведении в последнее время, о том, как он смотрел на неё в зале суда. Регулус, заметив это колебание, усмехнулся уголком губ. — Малфой-младший… он пока на распутье. Но кровь, как известно, не водица. Она зовёт. Громче, чем ему хотелось бы, — произнёс он едко, отряхивая сюртук с непринуждённым видом, будто говорил о погоде или о том, как низко в последнее время летают совы. — Почему… почему моя метка пропадает? — выдохнула она, всё ещё не в силах отвести взгляд от его предплечья, пусть уже закрытого толстой тканью. — А, это. — Он улыбнулся, поправил манжет. — Я же пообещал присматривать за тобой, милая Нао. Значит, и помогать. Немного… старой магии. Временное сокрытие. Полезный навык, когда нужно пройти мимо любопытных глаз. Я никогда не бросаю слов на ветер. И не только я. Он сделал паузу, его взгляд стал пронзительным. — Если ты думаешь, что быть Пожирателем — значит быть предателем, то глубоко ошибаешься. Это… семья. Верность идее. Прежние устои Министерства, этот прогнивший порядок — они устарели. Мир нуждается не в реформах, а в реконструкции. С нуля. — Какие могут быть устои? — вырвалось у неё. — Ты убил Каркарова прямо в зале суда! Его лицо на мгновение исказила гримаса холодного презрения. — А вот это, милая, как раз и есть самое настоящее предательство. Я следил за ним. И за тобой следил. И, видела бы ты своё лицо, когда этот болван начал выкрикивать твоё имя! — Он истерично, почти беззвучно рассмеялся, смахивая со щеки мнимую слезинку. Но смех оборвался так же резко, как и начался. Его взгляд стал хищным, ледяным. — А я тебя защитил. Только Богу известно, кого бы он ещё выдал, прежде чем его заткнули. Ты ведь не единственная была там с меткой. И вы с Драко — не единственные в этих стенах, кто носит эту… честь. Тишина повисла густая, как смог. Наоми чувствовала, как почва уходит из-под ног. — А что будет, — прошептала она, — если я всё-таки не захочу этого принимать? Не захочу этой «чести»? Регулус улыбнулся. Улыбка была красивой, аристократичной и совершенно бесчеловечной. — Представь, — начал он мягко, — что сообщник преступника помогает ему спрятать улики, а потом заявляет, что не готов дальше участвовать в сокрытии тела. Что сделает преступник, чтобы защитить себя? Она похолодела. — Ты… собираешься убить меня? — Нет-нет, что ты! — он покачал головой с искренним, казалось бы, возмущением. — Я бы не хотел убивать тебя. Ты… многообещающая. — Он сделал паузу, позволив угрозе повиснуть в воздухе. — Но, знаешь, у тебя есть семья. Прекрасная, уважаемая семья. Твой отец, Дариус… и твоя мать. Аврора Берч, если не ошибаюсь? Прелестная женщина. Ледяные щупальца страха сжали её сердце. Она поняла. Он не станет пачкать руки, угрожая ей напрямую. Он ударит туда, где она беззащитна. — Я предлагаю сделку, — продолжил он, его голос стал деловым, как у банкира, обсуждающего выгодную инвестицию. — Ты принимаешь свою судьбу. Свой дар. А я, в свою очередь, даю тебе слово — нерушимое слово Блэка, — что ни один волос не упадёт с головы твоих родителей. Они будут в полной безопасности. От меня. И от… других. — Ты же можешь лгать, — выдохнула она, но в её голосе уже не было прежней силы, только усталая горечь. Регулус выпрямился, и в его позе появилось что-то от древнего рыцаря, дающего клятву. — Слово для меня — это не просто звук. Это то, с чем я умер в первый раз. И готов умереть во второй. Честь — единственная валюта, которая имеет ценность в нашем мире, Наоми. Даже в том, что мы строим. Он протянул к ней руку. Не для рукопожатия. Ладонь была раскрыта вверх, как бы предлагая что-то принять. Жест был одновременно вызовом и приглашением. Наоми отшатнулась. Её взгляд метался между его лицом и его рукой. Каждая клеточка её тела кричала «нет». Но перед глазами стоял образ матери — улыбающейся, беззаботной, ничего не подозревающей. И тогда он произнёс тихо, почти нежно, но так, что каждое слово вонзилось в неё, как гвоздь: — Аврора любит садовые розы, верно? Белые, у восточной стены оранжереи. Было бы досадно, если бы они… завяли. Раз и навсегда. Это был последний толчок. Она зажмурилась, чувствуя, как влага жжет веки. Потом, сделав глубокий, прерывистый вдох, она шагнула вперед. Её рука, холодная и дрожащая, медленно поднялась. Она положила свою ладонь в его. Его пальцы — длинные, сильные, прохладные — мгновенно сомкнулись вокруг её кисти, не давая отступить. Хватка была твёрдой, но не болезненной. Скорее, окончательной. На его лице вспыхнуло ликование — не злорадное, а торжествующее, почти религиозное. Глаза его загорелись тем же внутренним светом, что и в зеркале. — Вот и хорошо, — прошептал он. — Очень хорошо. Затем, не отпуская её руки, он резко дёрнул её к себе. Она вскрикнула, потеряв равновесие, и оказалась в сантиметре от него. Его свободная рука взметнулась, и он провёл кончиком своей палочки у неё за ухом, отодвигая чёрные пряди волос, обнажая шею. Он наклонился так близко, что его губы почти коснулись её кожи, а дыхание, прохладное и неживое, обожгло её. — Я надеюсь, — прошептал он ей прямо в ухо, и в его голосе зазвучала сталь, — что и твоё слово, Наоми Дариус Берч, будет стоить жизни. Сделка заключена. Он отпустил её руку. Она отпрянула, потирая запястье, на котором, казалось, навсегда останется отпечаток его пальцев. Регулус же смотрел на неё с тем же странным, смешанным выражением — удовлетворения, предвкушения и чего-то, что напоминало сожаление. Сделка была заключена. Дороги назад не было. Теперь она была связана с ним не просто меткой, а клятвой, данной под страхом смерти самых близких. Игра, действительно, перешла на новый уровень. Уровень, с которого не было спасения.