Глава 24. Сердце апреля.

agnes obel - camera`s rolling

Тяжёлая, бархатная тишина висела в длинном, узком зале старого поместья Блэков. Воздух был густ от запаха старого дерева, воска и скрытой магии. Единственным источником света служили зелёные огоньки в канделябрах на стенах, отбрасывающие зыбкие, пляшущие тени на портреты хмурых предков, чьи нарисованные глаза, казалось, с суровым вниманием следили за собранием. За массивным чёрным столом из ореха сидели с десяток фигур. Некоторые были знакомы даже в полумраке: Люциус Малфой, прямой и невозмутимый, его пальцы медленно перебирали набалдашник трости с серебряным змеиным грифом. Рядом с ним — Нарцисса, её бледное лицо было каменной маской, взгляд устремлён в пространство, будто она пребывала где-то очень далеко. Чуть поодаль, всем своим существом излучая лихорадочную энергию, сидела Беллатриса Лестрейндж. Её дикие глаза сияли, а тонкие губы были растянуты в неприятной, восторженной улыбке. Перед ней на столе лежал развёрнутый «Ежедневный пророк», и её взгляд снова и снова пробегал по заголовкам, прославляющим её дерзкий побег из Азкабана и освобождение ещё десятка заключенных. На противоположной стороне стола, в тени высокой спинки стула, сидел Регулус Блэк. Он не смотрел на газету. Его взгляд, тёмный и непроницаемый, был устремлён куда-то в пустоту перед собой. Он казался призраком даже среди этой мрачной компании — слишком молодым, слишком бледным, будто время остановилось для него в тот момент, когда он сделал свой роковой выбор. И, конечно, Драко. Он сидел рядом с отцом, стараясь копировать его безупречную, отстранённую позу. Но плечи его были чуть слишком напряжены, а пальцы, сжатые под столом в кулаки, выдавали внутреннюю бурю. Взгляд его, скользнув по Регулусу, тут же отводился, полный смеси страха, любопытства и какого-то смутного отторжения. Молчание было гнетущим. Никто не смел проронить ни слова. Одни — из страха, дрожащего и леденящего, который сковал их языки с момента побега и этого тайного сборища. Другие — из строгой дисциплины и осознания смертельной секретности мероприятия. Здесь решались судьбы, здесь плелись нити новых заговоров. Внезапно Беллатриса повернула голову. Её шея издала тихий хруст. Горящий взгляд упал на брата. — Регулус, — просипела она, и её голос, хриплый от лет, проведённых в криках и безмолвии темницы, звучал странно ласково. — Смотрю на тебя и думаю… годы в объятиях Смерти тебе к лицу. Ни морщинки. Ни сединки. Совсем мальчишка. — Она улыбнулась шире, обнажая неровные зубы. — Пока мы старели в клетках или боролись на свободе, ты… отдыхал. И вернулся свежим, как роса. При слове «отдыхал», а особенно при язвительном намёке на его мнимую смерть, лицо Блэка едва заметно дрогнуло. Лёгкая судорога пробежала по его скуле, губы на мгновение сжались в тонкую, белую ниточку. Он ненавидел напоминания о своём «уходе». Это была не героическая жертва в его понимании, а тактическое отступление, обернувшееся долгим забвением. Но он ничего не сказал. Лишь медленно перевёл свой безжизненный взгляд на Беллатрису, кивнув так скупо, что это могло быть принято и за согласие, и за смертельную обиду. В его молчании была угроза, более страшная, чем её безумная болтовня. Беллатриса, получив свою порцию внимания, довольно хмыкнула и снова уткнулась в газету, пока её пальцы нервно перебирали край страницы. Малфой-старший наблюдал за этим молчаливым обменом взглядами, и в его холодных глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Старый порядок менялся. Здесь не было места мыслям о мире, о глупых школьных турнирах или о чьих-то личных переживаниях. Воздух был слишком густ от амбиций, страха и холодного расчёта. Единственный, чьи мысли, казалось, иногда сбивались с предписанного курса, был Драко. Его взгляд украдкой скользил по лицу отца, но тот был непроницаем: Люциус изучал узор на полу, будто в пылинках таились секреты вселенной. Мысли здесь теряли силу, растворялись в общей, тяжёлой атмосфере ожидания. И в этой звенящей тишине раздались новые шаги. Тихие, прерывистые, скользящие — больше похожие на движение змеи или на то, как кто-то плывёт сквозь густой сироп, а не идёт. Регулус узнал этот звук мгновенно. Все мышцы его спины незаметно напряглись, хотя лицо оставалось бесстрастным. В зал вошёл он. Волан-де-Морт. Его высокая, костлявая фигура, облачённая в тёмные одежды, двигалась беззвучно, сопровождаемая другим мужчиной в безупречной платиновой маске, скрывавшей всё, кроме пристального взгляда. Тёмный Лорд прошёл к концу стола, где стоял его троноподобный стул из чёрного дерева, и опустился на него. Он позволил своим тонким губам растянуться в нечто, напоминающее радушную улыбку, но в его красных, лишённых тепла глазах не было и намёка на приветливость. Он не собирался тратить время. Он медленно вдохнул, его ноздри раздулись, вбирая холодный, мёртвый воздух поместья. Его хищный взгляд скользнул по каждому присутствующему, задерживаясь на мгновение дольше на самых молодых и неопытных. — Рад приветствовать верных, — его голос был шипящим, тихим, но заполнил собой весь зал. — Старых и новых. Даже самых… юных среди нас. — Его взгляд на мгновение задержался на Драко. Люциус, не глядя, положил тяжёлую ладонь на затылок сына и с лёгким, но недвусмысленным давлением заставил его склонить голову. — Милорд… — начал было Драко, но его отец чуть сильнее сжал пальцы. — Не нужно пустых формальностей, — отрезал Волан-де-Морт, махнув длинной, бледной рукой. — Мы собрались не для светских бесед и не для того, чтобы обгладывать кости на пиру. — Он сделал паузу, и в тишине его следующее действие прозвучало оглушительно. Со свистом, из ниоткуда, на середину стола упал желтоватый обломок человеческой кости. И по нему, извиваясь, проползла огромная змея — Нагайна. Тёмный Лорд томно посмотрел на её щелевидные зрачки, и на его лице на миг мелькнуло что-то странное — не то воспоминание, не то сожаление, тут же поглощённое холодом. — Тех, кто преданно служит делу нашего возрождения, уже больше сотни. Но верность… верность нужно подкреплять. Результатами. Он медленно перевёл взгляд на Регулуса. — Регулус. Тот новый… актив. Девчонка. Что ты решил? Все взгляды устремились на молодого Блэка. Тот, не моргнув глазом, позволил себе лёгкую, уверенную улыбку. — Да, милорд. Она… податлива. Страх за семью — мощный стимул. Она уже приняла свою судьбу. Играет свою роль. Я уверен, предавать нас она не станет. В её положении это было бы… самоубийственно. — Берч… — протянул Волан-де-Морт, пробуя фамилию на вкус. — Да, дочь Дариуса. Интересно. Реакция на произнесённое имя была мгновенной. — Юные умы! — воскликнула Беллатриса, её глаза загорелись диким восторгом. — О, они так свежи, так полны потенциала! Я следила за ней, милорд. Она не простая девчонка. В её глазах горит огонь… и тень страха. Идеальная смесь. Драко, услышав имя, ахнул так, что это вырвалось у него против воли. Он почувствовал, как кровь отливает от лица. Он знал, что Наоми что-то скрывает, что-то связано с Пожирателями… но чтобы она была избрана? Чтобы её имя произносил сам Лорд? Он посмотрел на Регулуса с немым ужасом и непониманием. Человек в маске рядом с ним на секунду дрогнул, едва заметно, будто от внезапного удара тока. Нарцисса Малфой, до этого молчавшая, тихо, но чётко вставила: — Она, несомненно, сильна духом, милорд. Но… она ведь полукровка. Её мать… — Её мать, — перебил Волан-де-Морт, и его голос стал тише и опаснее, — совершила ошибку, осквернив чистую кровь. А её отец… слишком долго играл в обе стороны. Он отчитается за свои ошибки. Перед лицом смерти. И его дочь… она тоже отчитается. Но, возможно, другим способом. Через служение. Через искупление. Беллатриса хихикнула, проводя языком по губам. — Маггловскую кровь можно высосать, милорд! Капля за каплей! Очистить её! Или… — её глаза загорелись безумной идеей, — лишить её этой грязной крови вовсе и влить новую, чистую! Настоящую! — До алхимии и псевдонауки мне сейчас нет дела, Беллатриса, — холодно отрезал тот. — Мой план подходит к завершающей стадии. И каждый винтик в этом механизме должен быть на своём месте. — Его взгляд снова упал на Регулуса. — Следи за ней, Блэк. Если она выдержит, она может стать полезной. Если нет… Нагайна всегда голодна. Змея у его ног подняла голову и тихо зашипела, будто в подтверждение. В зале снова повисла тишина, но теперь она была насыщена новым, более острым смыслом. Имя «Наоми Берч» теперь было произнесено в самом сердце тьмы. И пути назад для неё, как и для многих в этой комнате, больше не существовало. Апрель утратил свою обычную, капризную прелесть. Обычно он бил в высокие витражные окна Хогвартса то проливным дождём, то неожиданным солнечным лучом. Но уже больше недели над замком и его окрестностями нависала сплошная, свинцовая пелена туч. Непроглядная серость, даже днём, окутала всё, оставляя лишь блеклый, размытый туман, в котором плавились очертания башен и деревьев. В гостиной Слизерина, в подземелье, царил уютный, но тревожный полумрак, усиленный магическими светильниками. Пэнси, свернувшись калачиком в глубоком кресле, смотрела в потолок, будто пытаясь разглядеть сквозь каменные своды небеса. — Может, это туманный сезон? — предположила она не очень уверенно. — Я где-то читала, в газетах… в Австрии такое было однажды. Год без солнца. Теодор, сидевший рядом и, казалось, погружённый в созерцание пляшущих язычков пламени в камине, не поднимая головы, пробурчал: — В Австрии в 1673-м. Но это было из-за извержения вулкана на другом конце света. Пепел в стратосфере. А не из-за «туманного сезона». И уж точно не из-за движения литосферных плит, которые сдвигаются на сантиметры в год. Наоми, сидевшая напротив и безуспешно пытавшаяся сосредоточиться на учебнике по зельеварению, закатила глаза. — В Австрии нет вулканов, Нотт. Вообще. Никаких. Теодор фыркнул, но возразить не успел. Их тихую перепалку нарушили шаги. Мимо них, не замедляя хода, прошёл Драко Малфой. Он был одет безупречно, даже для холодного дня: тёмный, строгий костюм, лакированные туфли, отблескивавшие в свете огня. Его серебристо-белые волосы были уложены с холодной аккуратностью. Но лицо… лицо было бледным, почти восковым, а глаза, обычно такие острые, казались затуманенными, устремлёнными куда-то внутрь себя. Он прошёл, и его взгляд на секунду скользнул по Наоми. Она почувствовала это как физический толчок. Их глаза встретились — её насторожённые янтарные и его пустые серые. И в этот момент часы на её запястье издали особенно громкий, почти назойливый звук. Тик-так. Он прозвучал как отсчёт, как напоминание. Наоми проводила Драко взглядом, пока он не скрылся в коридоре, ведущем к спальням. Сердце у неё неприятно заныло. Затем она резко встала. — Пойду разбирать шкаф, — сказала она Пэнси, стараясь сделать голос обыденным. — Ты можешь не торопиться заходить. Там будет пыльно. Пэнси ахнула от возмущения — разбирать шкаф в пятницу? Это же сверх всякой логики! — но, задумавшись, лишь пожала плечами. — Ладно-ладно, я ещё посижу. Пусть хоть пыль осядет.

hans zimmer - first step

Спустя пару минут Наоми была уже в своей комнате. Одиночество навалилось на неё сразу, став почти осязаемым. Она села на край своей кровати, чувствуя странную тяжесть в конечностях. Механически её взгляд поднялся к большому настенному зеркалу напротив. В нём отражалась она сама: бледная, с прямыми волосами, в простой юбочке и свитере. Она поправила прядь, сгладила складки на ткани… и снова посмотрела на часы. Тик-так. Звук, казалось, исходил теперь из самого зеркала. Она резко отвернулась. Регулус. Он может следить. Он наверняка следит. Дверь открылась без стука. Вошёл Лоренцо. На его лице не было обычной лёгкой улыбки. Он выглядел сосредоточенным. — Ты видел Малфоя? — сразу спросила Берч, не давая ему заговорить. — В последнее время он… очень странный. Лоренцо не ответил. Он резким жестом смахнул спавшие волосы со лба и протянул ей слегка помятый конверт. — От отца, — коротко бросил он. — Только что пришла сова. Наоми взяла его, пальцы чуть дрогнули. Она развернула конверт, вытащила лист и начала читать про себя. Почерк Доминика Беркшира был таким же твёрдым и неоспоримым, как и он сам. «Лоренцо. До меня дошли тревожные слухи. Беда, о которой мы говорили, набирает силу. Её отголоски дойдут не только до стен Министерства, но и до, как ты выразился, «самого безопасного места в Британии». Скоро гром грянет. Я спрашиваю тебя в последний раз: ты уверен в своём выборе? Помни, пути назад может не быть. Твой выбор определит не только твою судьбу. Не отвечай письмом. Будь осторожен в словах и действиях. Д.Б.» Наоми подняла глаза. В её глазах читался немой вопрос и нарастающая тревога. — Твой отец… он знает что-то. Что-то большое. Лоренцо, ты выбрал остаться здесь. В Хогвартсе. Значит… — она сглотнула, — значит, нам может что-то угрожать. Здесь. Лоренцо медленно сел на стул рядом, его взгляд стал тяжёлым, задумчивым. Он смотрел не на неё, а куда-то в пространство, будто взвешивая каждое слово отца. — Или… — произнёс он тихо, почти шёпотом, словко боясь, что его услышит даже стены, — …или кто-то. Что думаешь? Тик-так. Наоми молча подошла к вешалке, сорвала с неё свою мантию и, сделав несколько решительных шагов, накинула её на большое зеркало. Тяжёлая ткань плотно закрыла отражающую поверхность, скрывая возможные глаза Регулуса. Теперь в комнате стало ещё темнее и теснее. Она обернулась к Лоренцо и прошептала, будто стены могли слышать: — Слухи про Сам-Знаешь-Кого… Мне кажется, это не просто слухи. В ближайшее время нам лучше не высовываться. А Хогвартс… Хогвартс — не самое безопасное место, что бы ни говорил Альбус. Лоренцо, всё ещё сидящий на стуле, покачал головой, его взгляд был упрямым. — Где ещё столько магической стражи? Даже в Министерстве нет таких древних заклинаний на стенах. Но палочки, их можно использовать везде, в случае опасности. А она есть. И, быть может, только родители смогут нас защитить так, как защищает стража этот замок. — Мой отец наверняка знал об угрозе, — возразила Наоми, её голос дрогнул. — Но в письме ко мне — ни слова. Ни одного предупреждения. Только приказ явиться на суд, как кролик на убой. — Тогда уезжай, — резко сказал Лоренцо. — Поезжай со мной. В наше поместье. Туда никто не посмеет сунуться. — Ещё рано судить то, что не произошло, — отмахнулась она, но в её тоне не было прежней уверенности. Лоренцо встал. Он стянул с себя собственную мантию и бросил её на спинку стула. Затем подошёл к ней, взял из её рук письмо отца и положил его на прикроватный столик, к ее палочке. Его движения были плавными, но в них чувствовалась нервозность. — Я был бы рад снова увидеть тебя с улыбкой, — сказал он тихо, и его губы сами растянулись в попытке улыбки. Он положил ладонь ей на щеку, его пальцы были тёплыми на её холодной коже. — Настоящей улыбкой. Не этой… застывшей маской. Он наклонился и поцеловал её. Сначала нежно, вопрошающе, как бы ища подтверждения. Потом, не получив отпора, страстнее. Его другая рука скользнула по её свитеру, обтягивающему тонкий стан, а затем пробралась под ткань, коснувшись обнажённой кожи на спине. Она вздрогнула, но не оттолкнула. — Ты так сладка, — прошептал он, отрываясь от её губ и целуя уголок рта, линию челюсти. Его губы обжигали кожу. — Тот вкус, что остался на моих губах в тот раз… Я не мог забыть его. Недавно вспоминал Дурмстранг. Целый год вдали от тебя. Только тогда я понял, насколько ты мне… дорога. — Он снова поцеловал её, глубоко, властно. — Я готов сделать для тебя всё. Как мой отец делал всё для матери. Его рука, ласкающая её спину, медленно поползла выше, к плечу, а затем, в порыве нежности или желания, его пальцы скользнули под рукав её свитера, на левое предплечье. Он тянул ткань вверх, пытаясь притянуть её ещё ближе, обнажая кожу. И Наоми увидела. В щели между поднятой тканью и её запястьем, в тусклом свете комнаты, чётко проступили чёрные, извилистые линии. Метка. Она не исчезла. Она была здесь. Яркая. Неоспоримая. Ледяной ужас пронзил её. Она резко отпрянула, вырвавшись из его объятий. — Нет… Больше не могу. Так больше не могу. Лоренцо замер, как статуя. Его руки повисли в воздухе. На лице застыло недоумение, смешанное с болью. — Наоми? Что… что не так? Она встала с кровати, её сердце колотилось так, что, казалось, вырвется наружу. Она метнула взгляд на мантию, скрывающую зеркало, и снова заговорила шёпотом, но теперь в нём слышалось отчаяние. — У меня есть секрет, Лоренцо. Огромный, страшный секрет. Он стоял напротив, его глаза стали серьёзными. — Я готов держать твою тайну, как свою собственную. Что бы это ни было. Ты же знаешь. Она сглотнула комок в горле. Внутри всё сжималось от паники. Это был момент истины. Момент, когда рушились все стены, все маски. Она вспомнила строки из какой-то старой, запретной книги, прочитанной когда-то украдкой: «Истина — это лезвие, которое режет того, кто держит его, и того, против кого оно направлено». Сейчас она держала это лезвие. И сейчас должна была им воспользоваться. Девчонка, тяжело дыша, смотрела на него. На его открытые, полные тревоги и любви глаза, на его румяные от холода щеки, на вздымающуюся грудь. Он улыбался ей — той старой, редкой улыбкой, которую она когда-то так любила. Улыбкой, обещающей безопасность. Он готов узнать меня, — пронеслось в её голове. — Так пусть же узнает. Настоящую. Как и хотел. И, почти не осознавая своих действий, она взяла себя за руку. Не правую, а левую — ту, что скрывала метку. Её пальцы сжали чёрную шерсть рукава у запястья. Она была почти готова. Лоренцо смотрел на неё, и в его глазах начали проступать тени подозрений. Воспоминания: её нервность на суде, её страх, её скрытность в последние недели, её разговор про «опасность». Все кусочки мозаики начали сходиться в страшную, немыслимую картину. Она, не отрывая от него взгляда, резко стянула рукав своего свитера вверх, до самого локтя. Кажется, где-то в самой глубине души она всё ещё надеялась. Надеялась, что метка снова исчезнет, растворится, окажется игрой света. Но нет. На бледной коже её предплечья, чётко и яростно, лежал чёрный знак. Череп со Змеёй. Клеймо Пожирателя Смерти. Улыбка медленно, как воск, сползла с лица Лоренцо. Сначала её сменило простое недоумение, будто он не понял, что видит. Потом в его глазах вспыхнула тревога, быстро перерастающая в ужас — холодный, всепоглощающий. Он приложил одну руку ко рту, будто пытаясь загнать обратно крик. Другой провёл по волосам, сбивая идеальную укладку в беспорядок. Он отступил на шаг. Наоми смотрела на него, видя в его глазах не принятие, а нарастающую катастрофу. Он не примет. Он никогда не примет. — Ты… — его голос был хриплым, сломанным. — Ты… Пожиратель? — Да, — выдохнула она, и это слово прозвучало как приговор. — Но я не хотела! Я не выбирала этого! Его лицо исказилось. Не гневом, а чем-то худшим — глубоким, леденящим разочарованием и предательством. Девушка, которую он любил почти шесть лет. Которая была его самой первой и, казалось, самой настоящей тайной. Она оказалась не той. Она была… этим. Частью того самого мира, от которого его семья старалась дистанцироваться, той самой тьмы, что надвигалась на них всех. — Ты… предательница, — прошептал он, и в его голосе не было злости, только пустота. Пустота и боль. — Нет! — её голос сорвался на крик, смешанный с рыданием. Слёзы хлынули из её глаз. — Ты же догадывался! Ты мог понять! Ты видел, как я боюсь! Она протянула к нему руку, желая прикоснуться, объяснить, умолять. Но он резко отпрянул, как от ядовитой змеи. — Не подходи ко мне. Пожалуйста. И в этот момент в её голове, ясно и чётко, прозвучал не её собственный голос. Он был холодным, спокойным, знакомым. Голос Регулуса. «Ну и что ты этим добилась? Теперь он знает. Он представляет угрозу. Теперь придётся убить его. Убей несчастного. Убей». Ужас, в тысячу раз более сильный, чем всё, что она чувствовала до этого, сковал её. Нет. Нет, нет, нет. — Нет… — прошептала она вслух, слёзы текли по её лицу ручьями. Но её тело, казалось, жило своей собственной жизнью. Её левая рука, та самая, с пылающей меткой, медленно, против её воли, потянулась к тумбе. К её палочке, лежавшей рядом с письмом. Лоренцо увидел это движение. Его глаза расширились от чистого, животного страха. — Наоми… что ты творишь? Остановись! — Убегай, — выдавила она, чувствуя, как её пальцы смыкаются вокруг знакомого дерева. — Пожалуйста, убегай! Но Лоренцо не убежал. Он застыл в ступоре, смотря на неё с тем же выражением ужаса и неверия, словко всё происходящее было кошмарным сном. А её губы, не слушаясь её, сами сложились в беззвучное заклинание. Воля, сильнее её собственной, направляла её руку. Из её уст, не по её воле, вырвалось тихое, смертоносное слово: — Авада Кедавра. Яркая, ослепляющая вспышка зелёного света заполнила комнату, окрасив на мгновение стены в адский цвет. Удар магии был беззвучным и абсолютным. Лоренцо даже не успел вскрикнуть. Его тело дёрнулось, как у марионетки с обрезанными нитями, и рухнуло на пол рядом со шкафом, который она так и не успела разобрать. Тишина. Гробовая, оглушающая тишина. Зелёный свет рассеялся. Наоми стояла, дрожа всем телом, палочка выпала из её ослабевших пальцев. Она медленно, как во сне, подошла и опустилась на колени рядом с ним. Он лежал на боку, глаза были широко открыты, но в них не было больше ни ужаса, ни боли. Ничего. Он не дышал. Под её дрожащей ладонью его грудь была неподвижна, сердце не билось. Слёзы падали на его лицо, смывая пыль с его ресниц. Она наклонилась, и её губы в последний раз, с нежностью, которую уже никогда не оценит, прикоснулись к его холодным, безжизненным губам. А потом она подняла голову и увидела в углу комнаты, в щели между стеной и накинутой на зеркало мантией, слабый отблеск. И в нём — пару холодных, наблюдающих глаз. Регулус смотрел. И, казалось, одобрительно кивал. Тик-так. Громкий, навязчивый звук вернул её в реальность. Наоми взглянула на часы на запястье. Без десяти четыре. Она медленно перевела взгляд. Лоренцо сидел на том же стуле, в той же мантии. На его лице не было ни ужаса, ни осуждения, только лёгкая озабоченность и ожидание ответа на какой-то свой вопрос. Он был жив. Его грудь равномерно вздымалась. Он смотрел на неё, слегка нахмурившись. — Наоми? Так, что думаешь? — обыденно, как ни в чём не бывало, произнёс Беркшир, указывая взглядом на письмо его отца, которое всё ещё лежало у неё в руках. Ледяная волна осознания накрыла её с головой. Воздух вырвался из её лёгких коротким, прерывистым всхлипом. Она оглядела комнату. Никакого тела на полу. Никакой палочки в её руке. Только тяжёлая мантия, всё ещё накинутая на зеркало, и он, живой и невредимый, сидящий перед ней. Это не было реальностью. Вернее, не той реальностью, что могла бы быть. От него бессмысленно что-то скрывать. Мысль пронеслась с холодной ясностью. Он снова провернул свой фокус. Блэк показывал ей искажённое видение своего прошлого, играя на её жалости. Теперь… теперь он показал ей видение её возможного будущего. Самый страшный из возможных исходов. Он не просто шпионил через зеркало. Он манипулировал её восприятием. Он влил в её сознание целый кошмар, чтобы доказать свою власть. Чтобы показать, что её тайна — это не только её крест, но и оружие в его руках. И что даже временное исчезновение метки — не её победа, а его дар. Дар, который он может отозвать в любой момент. Чтобы напомнить: любое её неповиновение, любая попытка довериться не тому человеку, может обернуться катастрофой. Для неё. И для тех, кого она… любит. Её взгляд снова прилип к Беркширу. К его живым, тёплым глазам. К его слегка растрёпанным волосам. К губам, которые только что в её видении были холодными и безжизненными. — Наоми? Ты в порядке? Ты побледнела, — его голос стал мягче, обеспокоеннее. Он сделал движение, чтобы встать. — Не вставай! — её голос прозвучал резче, чем она планировала. Она зажмурилась, пытаясь стереть с сетчатки жуткое зелёное свечение и его пустой взгляд. — Я… я просто задумалась. О письме. — Она с силой сжала пергамент в руках, чувствуя, как дрожь медленно отступает, сменяясь леденящей, пустой решимостью. Регулус дал ей урок. Самый наглядный из возможных. Он показал ей пропасть. И теперь выбор был за ней: шагнуть в неё, утянув за собой других, или научиться ходить по самому краю, играя по его правилам. Секрет оставался при ней.