Глава 25. Покои Эсмеральды.

belle & sebastian — I want the world to stop

Утро 23 апреля для Наоми Берч выдалось обманчиво рутинным. Она встала ровно в восемь, механически надела форму с отполированным до блеска серебряным гербом, будто стараясь вцепиться в этот символ порядка. Пэнси, развалившись на соседней кровати, говорила что-то о скуке сегодняшних занятий и о том, как туман за окном похож на грязную вату. Наоми кивала, но не слышала. Она прислушивалась к тишине в коридорах — она была какой-то густой, придавленной. Поднимаясь по лестнице на первый этаж, они столкнулись с Теодором Ноттом. Он шёл, уткнувшись в книгу, но его взгляд, скользнувший по Берч, был не рассеянным, а оценивающим, почти колючим. Он тоже знает? Нет, не может. Это паранойя. Или нет? — пронеслось в голове. Она ответила кивком, чувствуя, как под воротником рубашки холодеет кожа. Кабинет Защиты от Темных Искусств встретил их знакомым запахом — терпким сандалом, мокрым камнем и едва уловимым химическим душком консервированной паутины. Но за кафедрой никого не было. Профессор Снейп, воплощение пунктуальности и сардонической критики, отсутствовал. Позади, в дверном проёме, уже копилось недовольное образование: Слизеринцы, ёрзая, демонстрировали показное пренебрежение, Когтевранцы перешёптывались, строя теории, Пуффендуйцы выглядели растерянными. Гриффиндорцы молчали — непривычно, тревожно тихо. Лишь Поттер, нахмурившись, смотрел на пустующее кресло преподавателя, будто видя в этом дурное предзнаменование. Стрелка часов плавно переползла за отметку «9». Кто-то позади толпы, кажется, Рон Уизли, пробормотал: — Филч внизу на аллее мечется, говорит, ни одного профессора не видно с завтрака. Драко, сидевший на подоконнике, в нескольких шагах от Беркшира, делал вид, что поглощён «Ежедневным Пророком». Глаза скользили по строчкам, написанным вычурным слогом Риты Скитер, но мозг отказывался впитывать смысл. »…выдающиеся достижения… сомнительные связи… источники, пожелавшие остаться неизвестными…» — всё это было фоном для его собственных мыслей. В ушах звенела тишина их гостиной в поместье Малфоев, нарушаемая лишь скрипом половиц под чужими, тяжёлыми ботинками. В ноздрях стоял запах пыли, принесённой с дороги, и чего-то ещё — резкого, животного, как запах мокрой шерсти. Нарцисса стала похожа на фарфоровую статуэтку, которую слишком сильно завели пружиной. Люциус в своих письмах был краток и туманен: «Сосредоточься на учёбе. Не привлекай внимания. Доверяй только крови». И подпись, выведенная острым пером, казалась не подписью, а порезом на бумаге. — Наоми странно себя ведёт, — голос Лоренцо, тихий, но чёткий, прорезал шум в его мыслях. Он не смотрел на Драко, его чёрные, слишком спокойные глаза были прикованы к спине Наоми, стоящей впереди, в компании Паркинсон, Астории и Нотта. Она, будто почувствовав взгляд, слегка выпрямилась, но не обернулась. — Да? Не заметил, — отозвался Драко, переворачивая страницу с таким видом, будто там было нечто невероятно интересное. — Думаю, с ней что-то не так. Может, от тебя понахваталась? — Лоренцо повернул к нему голову. В его взгляде не было насмешки, только холодноватая аналитичность. У него где-то под рёбрами дрогнуло, будто лопнул пузырёк со льдом. Он знает? Нет, не может. Но если догадывается… Малфой сделал глоток воздуха, пахнущего всё тем же сандалом, и спросил с максимально отстранённой вежливостью: — Например, что? — Ты последние недели весь на взводе. Словно ждёшь, что из-за каждой тени на тебя набросятся. Вот идешь себе, идешь, и — бац! — Что «бац»? — А то. Резко оборачиваешься. А там никого. Со стороны смахивает на паранойю. Драко позволил уголку губ дрогнуть в подобии улыбки. Лгать Лоренцо было и сложно, и просто. Сложно, потому что он был наблюдателен. Просто, потому что правда была настолько чудовищна, что её легче было принять за выдумку. — Воздух, Лоренцо, — тихо сказал Драко, глядя в газету. — Он стал… густым. Чувствуешь? Он не лгал. Воздух и вправду сгущался. Малфой видел это в дрожащих руках матери, читал в скупых строчках отца, слышал в слишком громком смехе Краббе и Гойла, который они выдавливали из себя, будто стараясь заглушить собственный страх. И он видел это в Наоми Берч. Предательница. Мысль приходила к нему снова и снова, обжигая изнутри. Но это слово было неточным. Она была полукровкой в их священном ордене, трещиной в монолите. Лорд даровал ей милость, шанс очистить свою грязную кровь служением. И она приняла его. Драко видел во снах, фантазировал, как её рука дрожала, когда тот вскидывал рукав. Он видел отражение зелёного пламени в её янтарных глазах — не восторг, а ужас. Но она не сбежала даже в его фантазиях. Отказ для Наоми означал бы не просто её гибель. Это был бы приговор её семье. И она сделала выбор. Тот же, что и он. И теперь они были связаны этой тайной, крепче любой клятвы. Он знал её метку. Подозревал ли он, что она знает его? Нет. Это было его единственное преимущество, крошечный клочок власти в мире, где вся власть ускользала из его рук. Он смотрел на её затылок, на чёрные волосы с выгоревшими, словно от эликсира, прядями, на тонкую шею, где билась жилка. Она была слабой. Он был слабым. Они все здесь были слабыми, играющими взрослые роли в предрассветном сумраке надвигающейся бури. А часы в коридоре показывали уже без пятнадцати десять, и место профессора всё так же пустовало. Эта пустота в центре комнаты была красноречивее любых слов. Что-то сломалось. Обычный порядок вещей дал трещину. Толпа пятикурсников, лишённая привычного маршрута, беспомощно отхлынула к северной башне, в сторону кабинета Сивиллы Трелони. Движение было вялым, лишённым цели; никто не верил, что гадание состоится, но идти было больше некуда. — С чего это тебе взбрело в голову, Гарри, что на тебя объявили охоту? — недоверчиво спросила Гермиона, перекладывая тяжёлую стопку книг с одного предплечья на другое. Эта привычка — таскать на каждый урок все возможные пособия — давно перестала быть демонстрацией знаний и превратилась в навязчивый ритуал, щит от непредсказуемости мира. Она ловила на себе взгляды: слизеринцы обменивались краткими, насмешливыми замечаниями; остальные просто плыли по течению, обречённые на этот бессмысленный день. — Не взбрело мне ничего! — вырвалось у Гарри с такой силой, что Рон вздрогнул. В голосе Поттера звучала хриплая, несвойственная ему отчаянная нота. Рон, наблюдавший, как друг ворочается ночами и как тени под его глазами становятся всё глубже, тихо подтвердил Гермионе: «Сны. Опять. И Дамблдор…» — Я знаю, о чём говорю! Я видел. И читал, — Гарри лихорадочно вытащил из потрёпанной сумки смятый номер «Ежедневного Пророка». Газета, казалось, была сегодня у каждого, как неприятный общий секрет. — Гермиона, не нужно, — устало сказал Рон, видя, как у подруги загораются глаза. Но Гарри уже тыкал пальцем в расплывчатый текст на третьей полосе, где мелькали намёки на активность Пожирателей, на беглецов из Азкабана — Беллатрису… и Сириуса. Особенно Сириуса. Упоминались «свидетели» на севере Шотландии, опровергавшие официальную версию Министерства о его бегстве в Восточную Европу. — «…свидетели пожелали остаться анонимными…» — прочитала она вслух. — Это же бредни Скитер! — отрезала Гермиона, но её голос потерял обычную железную уверенность. Она резко толкнула дверь в кабинет Трелони. Пустота встретила их вторично за это утро. Воздух здесь был густым, сладким и спёртым от ароматических палочек, но лишённым главного — болтливой, витающей в облаках хозяйки. Троица обернулась к толпе. По коридору, давясь от смеха и страха, пронеслись первокурсники, спасаясь от Филча. Сквозь запылённое окно, затянутое набежавшим туманом, можно было разглядеть его перекошенное яростью лицо. Он не просто гонялся за нарушителями — он метался, и его визгливый крик «В спальни! Немедленно по спальням!» нёс нелепую, леденящую душу панику. — Бред сивой кобылы, — равнодушно констатировал Теодор Нотт, наблюдая за этой суетой, будто изучал неинтересный опыт. Пэнси фыркнула, Наоми лишь чуть повела бровями, не выдерживая подобного жаргона. Паркинсон, ища опоры, машинально взяла её за локоть. — Ни одного профессора… — пробормотала она, и её слова, тихие и чёткие, повисли в воздухе, став внезапно коллективной мыслью. Гром прогремел не снаружи, а будто из самого сердца замка — оглушительный, раскатистый, заставивший вздрогнуть даже холодные камни стен. За окнами тучи сгустились до цвета синяка. И в этот момент из мрака лестничного пролёта возникла, словно из самой тени, профессор МакГонагалл. Она шла быстро, её мантия развевалась, но походка была не энергичной, а какой-то собранной, как у человека, несущего тяжесть. Она остановилась напротив растерянной группы, её взгляд скользнул по всем, но на дольше секунды задержался на Гарри. На её лице читалось нечто большее, чем серьёзность — озадаченная, живая тревога, прочертившая новые морщинки у переносицы. Она кашлянула, не для проформы, а чтобы найти голос. — Все занятия отменены, — отрезала она, додумывая остаток речи. — В связи с… чрезвычайными обстоятельствами. Всем ученикам надлежит немедленно проследовать в гостиные своих факультетов и ждать дальнейших указаний от профессоров. Поттер, — её голос смягчился на грани чего-то, что могло бы быть жалостью, но она поймала себя на ошибке. — Поттер, пойдёте со мной. Ощущение надвигающейся бури не покидало Гарри, даже когда дверь кабинета профессора МакГонагалл тихо закрылась, отгородив его от гулкой тишины коридоров. Здесь пахло древесиной, воском и суровой дисциплиной, но сегодня и этот знакомый запах казался обманчивым. Он сел на жёсткий стул напротив её письменного стола, не дожидаясь приглашения. — Вы хотели рассказать мне о Сириусе, профессор? — спросил он без предисловий. Удивления не было. Была только усталая готовность к удару. МакГонагалл, которая собиралась заварить чай — ещё один бесполезный ритуал для отсрочки трудного разговора, — замерла. Её пальцы слегка дрогнули на крышке чайника. — Как вы… — начала она, но оборвала. В её глазах мелькнуло понимание, смешанное с грустью. Она медленно опустилась в своё кресло, сложив перед собой руки, будто молясь или ища опоры. — Верно. Именно об этом. Сириус Блэк — не просто сбежавший заключённый, Гарри. И для вас он представляет… особую опасность. Я надеюсь, вы понимаете, почему я называю его вашим врагом? Гарри кивнул. Слово «враг» прозвучало в кабинете, где обычно обсуждали оценки и правила квиддича, с леденящей обыденностью. Он смотрел на строгие складки лица профессора, но видел другое — тень человека с дикой шевелюрой и безумным смехом на страницах «Пророка». Человека, чьё предательство было для него аксиомой, вбитой с недавнего времени. — Он выдал секреты моих родителей, — тихо, но чётко произнёс Гарри. — Он помог Волан-де-Морту найти их. Он помог их убить. В его голосе не было вопроса. Это была констатация, горькая и окончательная, как приговор. МакГонагалл вздрогнула, словно не ожидала услышать его имени от семнадцатилетнего мальчишки, только познавшего истину. Она посмотрела на него исподлобья, и в её глазах была не только тревога профессора за ученика, но и тяжёлая, беспомощная скорбь женщины, вынужденной вновь вскрывать старые, не зажившие раны.

cursive — the recluse

Тем же временем гостиную Слизерина окутали не только слухи, но и плотная, почти осязаемая атмосфера вынужденного заключения. Воздух, обычно прохладный и свежий от близости озера, казался спёртым, насыщенным тихими голосами и ужасным ароматом жасмина. — А я слышала, что Сам-Знаешь-Кто хочет забраться в наши головы и разворошить мысли, чтобы мы забыли все заклинания! — прошептала Паркинсон, теснясь ближе к Теодору, будто ища в его привычной отстранённости защиту от собственной фантазии. Но Теодор её не слышал. Он стоял у огромного закруглённого окна, вдавшись плечом в холодное стекло, и смотрел не на воду, а сквозь неё. Тёмные воды озера отражали не небо, а его полную противоположность. Это больше было похоже на что-то невнятное, как рисунок ребенка или абстракция неудачливого художника. Небеса покрылись сине-фиолетовым цветом, и лишь изредка проплывали белесые облака, выбивающиеся из этой несуразной картины. — Это пройдёт, — тихо сказала Наоми, оказавшись рядом. — Да? Ты так думаешь? — Теодор повернул голову, и его взгляд, обычно острый и хитрый, на мгновение затуманился. В её янтарных глазах, опущенных чуть вниз, не было ни паники, ни фальшивого оптимизма. Было лишь глубинное, почти фатальное принятие. И это почему-то успокаивало сильнее любых слов. — Думаю, да, — просто повторила она, и её тонкие пальцы коснулись стекла, будто ощупывая границу между их миром и хаосом снаружи. Драко, прислонившись к тёмно-зелёной стене у потрескивающего камина, наблюдал за ними с хищным, почти болезненным вниманием. Он ловил микродвижения её губ, малейшую тень в уголке глаза. Врёт ли она ему? Или себе? Теперь искусство лжи становилось их вторым языком, кожей, которую нельзя сбросить. Как, впрочем, и ему. — Знаешь, эти байки мне уже оскомину набили. Подумаешь, туман. Сейчас апрель, а не конец света, — недовольно высказался Лоренцо, подходя к другу и нарушая его напряжённую наблюдательность. — Байки будут плодиться. А мы будем здесь стоять, как экспонаты в аквариуме, — отозвался Драко, не отводя взгляда от компании. — Слушай, Драко… — Да? — Что ты знаешь про… культ? Вопрос повис в воздухе между ними, острый и неожиданный, как удар ножом в бок. Драко застыл. Всё внутри него сжалось: зрачки расширились, поглощая свет, сердце принялось молотить по рёбрам частой, глухой дробью. Он почувствовал, как мельчайшие капли пота выступают у него на ладонях. — Что? — выдавил он, и собственный голос показался ему чужим, излишне высоким. — Культ. Ну, знаешь… Пожиратели Смерти, — Лоренцо понизил голос до едва слышного шёпота, но каждое слово падало на Драко с весом свинца. — Отец говорил, что в последнее время их активность… вышла из тени. И я уверен, что слухи про Его возвращение — это не слухи. Это истина. Поттер, как ни странно, не врал. Хотя… — Беркшир вздохнул, глаза темные пересеклись с его, голубыми. В них читалось не обвинение, а странная смесь догадки и предостережения. — Я думаю, ты и сам всё отлично знаешь. Верно? Малфой молчал. Его ладони, до этого сжатые в белые от напряжения кулаки, разжались, обнажив влажные, липкие следы от ногтей. К горлу подступил едкий ком, мешающий дышать и говорить. Догадывается? Или это ловушка? Мир сузился до лица друга, до этого взгляда, в котором не было привычной хитрости. И вдруг Лоренцо рассмеялся — коротким, сухим, почти неестественным звуком. Он хлопнул Драко по плечу, слишком сильно, почти больно. — Да чего ты раскис-то? Хоть как-то эту похоронную атмосферу разбавить думал. Бледный ты какой, будто призрака увидел. Драко заставил уголок рта дёрнуться в подобии улыбки, чувствуя, как мускулы лица деревянно ей повинуются. В этот момент старинные часы в углу гостиной мерно, с каменной невозмутимостью отбили двенадцать ударов. Звук, обычно тонувший в шуме повседневности, сейчас резал тишину, как нож. Никто не двигался. Расходиться по спальням казалось глупым, почти кощунственным, когда непонятное «что-то» висело над всей школой. И это «что-то» материализовалось в дверном проёме. Вернее, они. Северус Снейп вошёл первым, его чёрные одежды будто впитали весь сумрак коридоров. За ним, прямая и неумолимая, как клинок, следовала Минерва МакГонагалл. Их появление заставило даже самый тихий шёпот замолкнуть. Они стояли, два островка авторитета в море подростковой тревоги, и окидывали собравшихся оценивающим, тяжёлым взглядом. Снейп заговорил первым, его голос был низким, шипящим и намеренно лишённым всяких эмоций, что было страшнее любого крика. — Поднята ложная тревога. Никакой непосредственной опасности для учеников Хогвартса нет. Все слухи и домыслы — плод болезненного воображения или, — его взгляд скользнул по лицам, — намеренной провокации. Всем надлежит вести себя соответственно статусу ученика этой школы. — То есть Рита Скитер всех на уши поставила? — раздался чей-то смешок из глубины гостиной, попытка вернуть хоть крупицу нормальности. Профессора не улыбнулись. Минерва ещё сильнее сжала губы, а Снейп поднял бровь. Без единого лишнего слова они развернулись и вышли, оставляя за собой эхо шуршания мантий по каменному полу. Тишина, оставшаяся после них, была уже иной. Не тревожной, а гнетущей. Наоми отвернулась от окна и встретилась взглядом с Драко. Всего на секунду. В этом мгновенном пересечении взоров не было ни влечения, ни вызова. Было лишь холодное, ясное понимание. Ложь. Туман за окном казался не стихией, а субстанцией. Плотной, жестокой, готовой не обволакивать, а резать. Но гостиная Слизерина была герметичным аквариумом, и выйти наружу значило раствориться в этой белесой ядовитой вате. Большинство уже разбрелись по спальням, давясь догадками, как слишком сладкими леденцами, — все знают, что если съесть их слишком много, — наступит тошнота. Наоми Берч оставалась. Не потому что хотела, а потому что не могла сдвинуться с места. Её ноги будто вросли в каменный пол, а взгляд приковало к огромному окну, за которым клубилось небытие. — Мы почти не разговариваем, — голос Лоренцо прозвучал прямо у неё за спиной, отсекая путь к бегству. Он опустился на диван рядом, пружины жалобно скрипнули под его весом. Его взгляд скользнул по её обнажённым коленкам, выступающим из-под складок чёрной клетчатой юбки, пробежался по хрупким линиям тела, замер у лица. Но она смотрела не на него. Её глаза, янтарные и невыразительные, как старые монеты, были прикованы к часам на запястье. Стрелки ползли с мучительной, гипнотической медлительностью. Полпервого, — отметила она про себя, кладя ладонь на холодную бархатную обивку дивана, как бы проверяя реальность на ощупь. — Почему ты так пристально смотришь на часы? — Что? — Ты слушала меня? Беркшир мысленно выругался. Молчание между ними за последние дни превратилось в физическую преграду, холодную и скользкую. После той последней встречи в её комнате, когда её дыхание перехватило от страха, а не от страсти, она словно отдалилась на другой берег узкой, но бездонной реки. И тогда, и сейчас её взгляд искал спасения в механическом круговороте стрелок, в предсказуемости шестерёнок. — Хочешь пойти ко мне? — спросил он, пододвигаясь ближе, нарушая дистанцию, которую она так тщательно выстраивала. Вопрос повис в воздухе, грубый и наивный одновременно. Лоренцо чувствовал странную робость, парадоксальную для того, кто уже знал её тело наизусть — каждый изгиб, каждый робкий румянец, проступавший под кожей в моменты уязвимости. Он вспоминал не целенаправленно, эти образы настигали его внезапно: на лекции по зельеварению, в толпе на лестнице, когда она проходила мимо, вся собранная и недосягаемая. Эти воспоминания были теперь не пищей для фантазий, а скорее доказательством какой-то утраты. То, что между ними произошло, оказалось не началом, а концом. Одноразовым актом отчаяния, аффектом, который не оставил после себя ничего, кроме неловкости и этой ледяной стены. Внутри у него что-то сжалось, затвердело, приняло болезненную форму. Но он лишь смотрел на её невозмутимое лицо, на длинные ресницы, опущенные словно ставни, плотно закрывающие то, что происходило внутри зрачков. — Будет странно отрывать твоего соседа от дел, — наконец сказала она, повернув к нему лицо. Голос был ровным, как поверхность замёрзшего озера. Сегодня его волосы были небрежны, как после долгой бессонной ночи. Губы, влажные и слегка искусанные, выдавали внутреннее напряжение. Он нервно прокручивал перстень между пальцев, затем с усилием натянул его на безымянный палец левой руки, будто запечатывая какое-то решение. Почему ты называешь Драко «соседом», а не по имени? — пронеслось у него в голове, но он подавил этот вопрос. Он был ничтожен на фоне других. — Знаешь, я недавно думал, что наш отряд совсем потерял цель, — начал он с другого, глядя в потолок. — С каждым днём всё меньше людей приходит туда. — Клуб больше не нужен, Лоренцо. Ты придумал его, чтобы противостоять Амбридж. Её нет. Скоро не станет и клуба. — Да что с тобой такое? — его голос дрогнул от внезапной ярости, рождённой беспомощностью. — Ведешь себя как заводная кукла! Не разговариваешь, не улыбаешься, водишься только с Пэнси да с Ноттом. Словно тебя подменили. Она молчала. Пятнадцать секунд, отсчитанных тиканьем тех самых часов. По её лицу нельзя было ничего прочесть — оно было чистым листом. Но если бы можно было заглянуть внутрь, туда, куда не проникал свет, можно было бы увидеть, как она перебирает слова, как шахматные фигуры, оценивая безопасность каждого. Её мышление изменилось. Регулус Блэк, как искусный скульптор, работал с её страхом, высекая из него новую форму. Он не просто угрожал — он внушал. Внушал, что каждое лишнее слово, каждый непроверенный жест, каждая эмоция, выставленная напоказ, — это щель в броне. Это опасность не только для неё, но и для её отца, чья карьера в Министерстве висела на волоске, на ниточке лояльности. Мыслить нужно было ясно, холодно, экономно. Любовь, привязанность, ревность — всё это было роскошью, непозволительной слабостью, дымом, который мог выдать их укрытие. — А почему ты говоришь мне это? — наконец произнесла она, и в её голосе не было ни злости, ни обиды. Был лишь холодный, аналитический интерес, как у учёного, рассматривающего странный экспонат. — Лоренцо, разве мы дошли до стадии разбора отношений? Пока что мне это неинтересно.

travis — love will come through

Да, сегодня она была другой. Не той Наоми, что могла залиться краской от его прикосновения или рассмеяться над глупой шуткой. Из неё будто выкачали всё живое, всё спонтанное, оставив только чистый, отполированный до блеска инстинкт самосохранения. Она стала сосудом, наполненным не чувствами, императивами: молчи, наблюдай. Лоренцо вспомнил тот день, когда она, дрожа от неизвестного ему тогда ужаса, попросила его остаться в Хогвартсе. Он что-то сказал тогда, что-то колкое. Но он ликовал. И сейчас этот жест повторился — метафорически, но оттого не менее болезненно. Только они поменялись местами. Он резко отвернулся, треснув, как под напором стены. Поднялся с дивана, и кости его хрустнули от напряжения. — Ладно, — выдохнул он, и в этом слове была горечь поражения. — Но я не собираюсь сдаваться, Наоми. Не собираюсь. Он посмотрел на неё в последний раз, пытаясь найти в её опущенных ресницах хоть искру, тень прежней нежности. Не нашёл. — Если… если передумаешь. Если захочешь поговорить по-человечески, — он мотнул головой в сторону выхода, — я буду на тренировочном поле. Драть эту проклятую туманную дрянь метлой, пока хватает сил. И он ушёл. Его шаги гулко отдавались в почти пустой гостиной. Наоми не подняла головы, чтобы проводить его взглядом. Она снова уставилась на часы. Стрелки сдвинулись всего на несколько делений. Время текло с невыносимой, тягучей медленностью, но она знала — где-то там, за стенами Хогвартса, в мире, поглощённом сине-фиолетовым мраком, оно неумолимо ускорялось, неся их всех к краю. А она должна была оставаться здесь. Недвижимой. Молчаливой. Совершенной. Как хороший солдат в ожидании приказа, который неизбежно придёт. Звук захлопнувшейся двери в его спальню отозвался глухим, окончательным эхом. Берч медленно поднялась с дивана, чувствуя, как ноги, ватные и неспокойные, сами несут её куда-то. Они понесли её по коридору, словно мушка, ищущая цель. Остановившись у знакомой дубовой двери напротив своей, она почувствовала внезапную, острую ясность выбора. За этой дверью — хаос, риск, человек, чья тайна жгла её изнутри так же, как её собственная. Там было понимание, молчаливое и смертельное, которое не требовало объяснений. Возвращение к себе — было возвращением в одиночество, в тиски притворства перед самой собой. Ей, парадоксальным образом, стало дышаться легче рядом с этой опасностью. В его присутствии не надо было изображать незнание. Можно было просто молчать. Она постучала. Три раза. Тихих, почти неслышных, будто стучала не костяшками пальцев, а ногтями. Теперь она начала чувствовать — пульсацию в висках, сухость во рту. Почему? Потому что стабильность, та самая, за которую цеплялся Лоренцо, оказалась для неё невыносимой. Непредсказуемость Драко, его колючая отстранённость, его тайна — всё это было вызовом. Адреналином. Живой, хоть и тёмной, водой в её внезапно иссохшем мире. Дверь приоткрылась не сразу. В щели мелькнул его взгляд — недоверчивый, раздражённый, с прищуром человека, оторванного от важного дела. Он едва заметно, почти машинально, закатил глаза, и Наоми подумала: Сейчас захлопнет. Тогда постучу ещё раз. Сильнее. Он впустит, и тогда… Мысль оборвалась, когда дверь распахнулась шире, и в проёме возникла не только его фигура. За его спиной, развалившись на его же кровати с неприличной небрежностью гостя, который чувствует себя как дома, сидела дрянная. Наоми помнила её только по странному, вычурному имени, которое само по себе звучало как насмешка. Эсмеральда. Какая-то Эсмеральда из младших курсов, замеченная ранее лишь мельком в толпе. И вот она, эта поганка, устроилась на его одеяле так, словно эта комната, этот запах, этот мальчишка принадлежали ей по праву завоевания. Увидев Берч, она не смутилась — напротив, её губы растянулись в наивной, довольной улыбке, от которой щёки приподнялись и прикрыли глаза. Дрянь, — холодно и чётко подумала Наоми, глядя на слизеринку. Но запомнилась Эсмеральда не только именем. У неё была внешность, выбивающаяся из привычного круга Драко — не изысканно-холодная, а какая-то… сладковато-ядовитая. Светло-рыжие локоны, неестественно идеальные, спадали на спину, как шёлковые крылья. Когда она наклонилась вперёд, положив локти на колени и упёршись кулачками в подбородок, эти волны хлынули вперёд, обрамляя лицо с большими, слишком зелёными глазами. — Твоя подружка? — прозвучал лёгкий, игривый голос самозванки. Драко даже не обернулся. Его взгляд, голубой и колкий, был прикован к Наоми. — Я её не знаю, — отрезал он, и его рука резко двинулась, захлопывая дверь прямо перед её лицом. Наоми не дрогнула. Она лишь услышала за дубом два чётких щелчка замков — механический звук, ставший точкой в этой сцене и одновременно кавычками, открывающими следующую. Внутри комнаты пахло мятой, сандалом и сладковатым, девичьим парфюмом, который теперь висел в воздухе чуждым, навязчивым шлейфом. — Показывай, — голос Драко был низким, лишённым всяких интонаций. Он стоял, скрестив руки на груди, не приближаясь. — Так сразу? — засмеялась Эсмеральда, и смех её был похож на звон хрустального колокольчика, который вот-вот треснет. Она вытащила из кармана крошечное зеркальце в серебряной оправе, поднесла к лицу. Хитрый глазки скользнули по собственному отражению — бледная кожа, румянец на скулах, влажные губы, обмазанные блеском. Затем зрачки переместились вглубь стекла, поймав в нём его силуэт, застывший у двери. — Не хочешь поговорить сначала? Поинтересоваться, как я нашла тебя? — Не время для игр, — прошипел Драко. Каждое слово давалось ему усилием. — Покажи. Сейчас. Девушка на кровати вздохнула, притворно-обиженно, но послушалась. Она разжала ноги, встала с грациозной, почти кошачьей лёгкостью, демонстрируя полное спокойствие. Пальцы с блестящим лаком нашли застёжки мантии. — Не смотри так сурово, — хитро уколола она, позволяя тяжёлой ткани соскользнуть на пол. Под ней оказалось простое черное платье в тонкую полоску, но сидело оно на ней как-то особенно, подчёркивая каждую линию. — Я ведь и смутиться могу. Она сделала паузу, вдыхая воздух. Ей нравился этот запах — мята, сандал, дорогое мыло, лёгкая потёртость старых книг. Его запах. И ей дико, до дрожи, хотелось, чтобы он стал и её запахом тоже. Хотя бы отчасти. Улыбнувшись снова — уже иначе, с прищуром, — она подошла к нему. Не вплотную, но достаточно близко, чтобы почувствовать исходящее от него напряжение. Приложила ладонь к ткани своего рукава. Потом, не раздумывая, её пальцы скользнули вниз, к запястью, и потянули рукав вверх. Он не успел даже подумать. Замер. На внутренней стороне её собственного левого предплечья, прямо над тонкой голубой веной, чёрным и неотвратимым, как клеймо, расположилась метка. Драко смотрел на метку, потом поднял глаза на её лицо. В его взгляде не было удивления. Было лишь холодное подтверждение. — Культистка, — произнёс он, и это слово прозвучало не как обвинение, а как констатация чудовищного факта. Как диагноз, который ставили им обоим. — Теперь твоя очередь, — мягко напомнила Эсмеральда, не убирая руки с его рукава. — Ты обещал. Взаимность, Драко, — основа доверия. — Как ты узнала? — спросил он, и в его голосе впервые проскользнула трещина — тонкая, как паутина, но заметная. Не страх, а ярость от того, что его укрытие нарушено. — О, это просто, — она отвела руку, сделала шаг назад, будто давая ему пространство для жеста. — Очень сложно остаться совершенно незамеченным в доме Блэков в наши дни. Только если ты не в маске с головы до ног. И даже тогда… есть взгляды. Шёпоты. А я умею слушать. Она знает. Мысль ударила Драко с новой силой. Она знает не только о нем. Она слышала и о Наоми. Она знает всё. Она была там, в той комнате, за столом, в тени маски. Она впитывала каждое слово, каждый вздох, каждый обречённый шаг Берч к алтарю их общего краха. Эсмеральда, словно прочитав эти вихрящиеся мысли на его внезапно побелевшем лице, медленно кивнула. — А Наоми… ты её знаешь. И её маленький секрет. И я знаю её секрет. Знаешь, я даже удивилась, когда услышала её имя. Мне на минуту показалось, что было бы здорово… обзавестись подругой. Настоящей. С которой можно разделить такую тайну. Но потом я увидела тебя. И поняла, что выбор в пользу интересной компании очевиден. Не находишь, Малфой? — Ты ненормальная, — вырвалось у него хрипло. Он отпрянул, как от удара током, задев бедром угол письменного стола. Чернильница жалобно задрожала. Но теперь ведущей была она. Всё её показное кокетство набирало новую волну, как водопад, дающий струям стекать в жилы. Она подняла указательный палец и медленно, не касаясь, провела им по воздуху от его плеча к запястью, будто вычерчивая траекторию, указывая на цель. Драко понял этот беззвучный приказ. Уходить было поздно. Да и куда? Это была его комната, а она здесь — незваный гость. Но парадоксальным образом власть сейчас принадлежала ей. Чуть ли не машинально, подчиняясь некоему внутреннему импульсу — желанию поскорее покончить с этим, доказать что-то, сравняться в этом чудовищном знании, — он рванул рукав вверх. Кожа на его предплечье была бледной, почти прозрачной. И на ней, чуть выше запястья, чётко вырисовывалось то же самое клеймо. Череп. Змея. Эсмеральда не сказала больше ни слова. Она лишь смотрела, и её улыбка наконец достигла глаз, став по-настоящему широкой, искренней и пугающе торжествующей. В этом молчаливом признании она нашла то, что искала.